Жженые спички

      Девичий хохот и пышные платья больше не кажутся Листу чем-то красивым и заманчиво-притягательным — он растягивает губы в подобии улыбки и отворачивается, отпивая из бокала шампанское. Щебет д’Агу слышится отчетливо, выделяется сквозь общий людской гам. Как бы хотелось, чтобы и этот голос слился с другими.       Жаркое солнце слепит, стоит только поднять к нему голову и сразу же зажмурить глаза. Это, кажется, было утро, когда Шопен выздоровел. По крайней мере, так сказал сам Штейнман, и Лист не мог не верить ему.       — Ференц!       Оглушающий выстрел, нож в спину, стирающий с лица всякое счастье. Ференц не оборачивается к зовущему, стоит, потупив глаза в пол, и нервно бегает взглядом от камня к камню, пытаясь унять подступившее к горлу волнение. Он ждет, выжидает шаги позади себя, а в груди теплится чувство, что ему показалось, что никто не звал его.       — Ференц.       Звучит уже спокойнее, успокаивающе. Неуверенные шаги Мари, и Ференцу только от их звука хочется сорваться с места и уйти. Она, говорившая в тот проклятый вечер, что их больше ничего не связывает, сейчас с надеждой зовет его. И он все же медленно оборачивается.       — Мари. Что-то случилось? — венгр придает вопросу уверенность и невозмутимость. Ее имя звучит ныне слишком незнакомо, слишком отдаленно, как порой бывает при знакомстве. У д’Агу глаза несчастные, немо о чем-то молящие. Она не может переступить через собственное самолюбие, не может попросить прощения, не может попросить его вернуться. Его не надо просить — он это и так чувствует.       — Ференц, я так несчастна. О, вы бы знали, как я несчастна! — голос у нее слегка дрожит, рискует сорваться на всхлипы. Лист не знает, в самом ли деле графине так плохо, как она говорит. Разве получится ли теперь верить ее словам, после всего того, что было?       Венгр выдыхает и отводит взгляд от ее полных грусти глаз — в голове вспыхивает мысль о том, что Мари могла часами перед зеркалом репетировать этот взгляд, и от этого появляется единое, пусть и не совсем светлое, чувство.       — Ференц, пожалуйста, — д’Агу протягивает худую руку и осторожно вкладывает свою ладонь в его. Лист кивает головой, сжав губы. Он наверняка совершает очередную из ошибок, коротко целуя ее пальцы.       — Мне вас не хватало. — тихо признается она и краснеет, как юная дева. Ференц не может ответить ей тем же, по крайней мере из-за чувства обиды, что все еще было в его сердце, но вместо слов улыбается, надеясь, что д’Агу не потребуются слова. Не потребовались, потому что, стоило ей только увидеть на лице венгра счастье, и она, цепко взявшись за его предплечье, пошла обратно к салону.       — Ференц? — Лист удивленно хлопает глазами и вглядывается в д’Агу, стоящую подле него и усердно обмахивающуюся веером. — Вы сегодня необычайно рассеяны.       — Прошу меня простить. — коротко отвечает он, механически взяв ее руку и поцеловав. — Отвык от подобных концертов у вас.       — Ну что же, тогда вам стоило бы сыграть нам что-нибудь, Ференц. Вы с начала вечера даже не приблизились к роялю. — с видимым огорчением говорит Мари. Она на мгновение отводит взгляд в сторону, чтобы отыскать кого-то среди людей и заодно быстро взглянуть на пианиста, что сейчас занял инструмент. — Слышите, как он безбожно терзает сонату Моцарта?       — О-ох, лучше бы не слышал! — усмехается Лист. На самом деле, он почти что и не вслушивался, что же там играет пианист, он и не видел почти никого вокруг себя. После ссоры с Мари все это казалось ему наигранным, неправильным, хотя венгр и ранее осознавал, что многое из всего того, что он видит здесь — фальшь. Но, чтобы дальше было легче, стоило делать вид, что ничего не замечаешь.       — Тогда, может, вы разбавите эту… Какофонию своей музыкой?       — Позже, Мари. Право, простите меня, но сейчас я не могу. — д’Агу обиженно поджимает губы, хоть и кивает, и уходит обратно к людям.       — Вы же знали, что отказывать девушке в удовольствии весьма некрасиво? — где-то сбоку слышится беззлобный смешок. Ференц удивленно поворачивается на голос, стискивая в руке бокал. — Осторожнее, стекло лопнет.       — Фредерик! — восторженно, пускай и тихо, говорит Лист, убирая от себя шампанское на ближайший столик. — Фредерик, я так рад вас здесь видеть. Как вы себя чувствуете?       — Я знал, что где-то здесь вас и найду. Если вы не на бульваре или не пьяны, то, значит, у мадемуазель д’Агу. — Шопен наклоняет голову вбок, сложив руки за спиной. — Благодарю, очень хорошо. Мне уже намного лучше. Вы очень мне помогли тогда…       — Полно вам, я рад был быть вам полезен. — Лист широко улыбается и осматривает лицо Шопена, уже лишенное всякого желтоватого болезненного оттенка и худобы, смотрит в глаза, полные жизни, опускает глаза на руки, которые теперь не похожи на руки скелета, и сразу на душе становится легче.       — Не оглядывайте меня так, неприлично, Ференц. — Фредерик тихо смеется, не отводя пронзительного взгляда от чужих глаз. Лист смеется вслед за ним. И это кажется таким привычно-приятным сердцу, что и все те ссоры, вся болезнь кажется простым ужасным сном.       — Я смею надеяться, что вы сегодня сыграете нам. Я слишком давно не видел вас за игрой, — переводит тему венгр, с улыбкой подмечая про себя, как поляк недовольно хмурится, и ожидает, будто бы он вот-вот начнет жаловаться на то, что Лист сам не позволял ему садится за рояль, но Шопен вскидывает брови и отводит взгляд на ближайших дам.       — Позже, Ференц. Простите меня, но я, право, не могу сейчас. — еле сдерживая улыбку, говорит Фредерик.       — Вы так жестоко вторите вслед за мной, и я не знаю, как к этому относиться! — Ференц глазами выискивает в толпе Мари, которая, как оказывается, тоже смотрит на него. Встретившись с его взглядом, она расплывается в слабой улыбке и, держа правой рукой закрытый веер, прикасается им к сердцу. Мужчина улыбается ей в ответ.       — Было ли что-нибудь за время моей болезни? — вдруг спрашивает Шопен, возвращая все внимание Листа обратно на себя. Ференц потирает переносицу и морщится от дисгармонии, что слышится со стороны рояля.       — Марта покинула Париж. — скованно и сухо выдает он, пожимая плечами. Это кажется ему скучным и незначительным, таким, что совершенно не должно привлекать чье-либо внимание, к тому же не самые хорошие воспоминания о графине отдавались в голове болью, поэтому венгр вновь поспешил сменить тему разговора. — Вы все еще планируете встречу со своей семьей?       Вопрос дает трещину между ними: и так слабая улыбка вовсе покинула лицо Шопена, отчего оно становится строгим, даже суровым. Он откашливается, хмурясь, и смотрит будто сквозь Листа, о чем-то поспешно раздумывая.       — Они дали ответ на мое последнее письмо? — задает поляк вопрос в ответ.       — Нет. Вернее, этого я не знаю. — Фредерик пару раз кивает головой, словно соглашается с незнанием друга, и не находит, что ответить. Молчание незаметно, поскольку посторонние звуки отвлекают их внимание друг от друга, вынуждая концентрироваться на чем-то ином.       — Какую сонату он играет? — задает Лист нелепый вопрос, избегая смотреть на Шопена, пока тот вслушивается в звучащую композицию.       — Си-бемоль мажорную. — спокойно отвечает он, внимательно издали следя за бегающими по клавиатуре пальцами пианиста. — Я играл вам ее, и она была в том сборнике, что подарили мне вы.       — В самом деле? — Ференц косится на Фредерика и, заметив ответный взгляд, отворачивается, с дельным интересом рассматривая веер одной из дам.       — Внимательности вам не занимать, Лист.       Музыка прекращается, отчего и людские голоса замолкают. Венгр торопливо аплодирует вслед за всеми. Разве кто-то из этих людей в самом деле слушал этого несчастного пианиста, которого, казалось, волновало все, что угодно, кроме собственного исполнения? Навряд ли.       — Желаете прогуляться? — Шопен переводит взгляд с пианиста, коему до сих пор аплодируют, на Листа, и уголки его губ сами по себе ползут вверх.       — Боже, я уже думал, вы не предложите.

༺༻