Жженые спички

      — Пожалуйста, отец… Мне надо написать отцу! Ему нездоровится, он не здоров… Уберите от меня свои руки, я должен ему написать!       Сидящий на стуле Ференц крепкой хваткой впивается Фредерику в плечи и насильно укладывает опять в постель. Когда Штейнман говорил, что будет непросто, Лист воспринял это слишком поверхностно. Первые пару дней Шопен находился в бессознательном состоянии и, даже когда впервые очнулся, был более-менее спокоен. Но в последнее время поляк слишком часто вскакивал с постели, кричал, размахивая руками. Горячка — состояние ужасное, но Лист думал, что на Шопена она так не повлияет.       — Фредерик, ради Господа Бога, ложитесь! Вашему отцу лучше, лучше, слышите? Он поправился давно, я же читал вам его письмо по вашей же просьбе! — жалобно восклицает Ференц. Шопен с тихим бормотанием все же соглашается лечь, складывает руки себе на грудь и отводит взгляд в сторону.       — Разве вы читали? Я бы не стерпел вашего ужасного голоса, Лист. Вы ужасно читаете. Да, просто мерзко, — строго говорит поляк, вновь обращая свое внимание на несчастного венгра.       Дни горячки друга стали самыми невыносимыми для него. Днем Фредерик буйствовал как малое дите, говорил много про Польшу, про семью, даже заплакал однажды, умоляя отвезти его обратно — впрочем, потом слезы перешли в гнев и он оставил хороший след у Ференца на челюсти. А по ночам у него случались страшные припадки кашля: венгр почти каждую ночь просыпался от страшного хрипа из соседней комнаты и торопливо шел к поляку.       Он не знал толком, что должен делать, мог бы как-нибудь облегчить эти страдания или нет. Но Штейнман об этом не сказал ни слова, так что все эти пару минут — однажды часов — мучений Ференц просто сидел рядом с ним и с болью наблюдал, как кровавые струйки бегут по подбородку Фредерика и редкими каплями попадают в таз. Но сегодняшняя ночь прошла на удивление спокойно — очередного припадка у Шопена не случилось.       — А когда я вам читал, вы говорили обратное. Неважно. Вы не голодны? — Лист встает и, бросив быстрый взгляд на больного, отходит к окну.       — Нисколько, — венгерский композитор слышит позади себя шорохи и скрип кровати, но, видно, поляк вставать уже никуда не собирается. Как объяснял ему врач, горячка отнимает очень много сил — у Фредерика их хватает всего на одну попытку встать, после чего оставшиеся часы перед сном он преспокойно лежит в постели. — Вы выходили на улицу?       — С вами-то выйдешь. От вас просто в комнату другую уйти, так вы такое тут устроите… — Ференц невесело ухмыляется. — Но, единственное, что могу сказать — тут в самом деле очень солнечно. Если природа не играет с нами злые шутки, то должно быть и очень тепло.       Лист отходит от окна и вновь садится возле Шопена, сложив руки в замок на коленях. Они смотрят друг на друга некоторое время, заглядывают чуть ли не в самые души, пытаясь узнать, кто о чем думает.       Фредерик за время болезни похудел еще больше. Теперь у него была желтоватая кожа и потускневшие глаза. Он смотрел на все незаинтересованно, оживлялся лишь при разговорах о чем-то лично своем.       —… Да, я должен был на ней жениться. Ах, как она была красива, Ференц, вы не представляете! Мы так любили друг друга, но, видно, у Бога были планы другие… — рассказывал он увлеченно, мечтательными глазами смотря в потолок. Ференц не знал, настоящая это история или выдуманная, не знал и про другие, но все — все до единой! — слушал с интересом, иногда задавал вопросы, которые страшно гневали Шопена до такой степени, что он был почти готов не разговаривать с ним до конца жизни. Но, не находя в комнате больше никакого собеседника, кроме него, поляк заводил очередной рассказ…       — Вы ходите на концерты? — вновь задает вопрос Шопен, сжав в кулаке простынь.       — Нет, не хожу. Я с вами тут всегда, Фредерик, когда же мне ходить? — насмешливо спрашивает Лист, пожимая плечами.       — Так сходите. А я и сам за собой проследить смогу, — говорит, а будто бы укоряет, польский композитор, принимая сидячее положение. — Чего вы здесь умираете вместе со мной? Идите и гуляйте, нечего вам тут…       — Фредерик, успокойтесь, — венгерский композитор тянется рукой к прикроватной тумбе и протягивает стакан с водой Шопену, но тот только слабо отталкивает его. — Я вас не оставлю, пока не буду убежден, что вы в порядке.       — Я в порядке, — серьезно уверяет Фредерик, нахмурив брови.       — Пару часов назад вы кричали мне о том, что ваша сестра меня поколотит, если я хоть на шаг от вас отойду, — с улыбкой рассказывает Лист, чем вводит Шопена в слабый бледный румянец.       — Не было такого, это уже вы придумываете! — тихо противится Фредерик, заерзав на постели. Ференц успел заметить, что память у его друга весьма ухудшилась во время болезни. Или он просто не хотел признавать многие моменты.       — …И все же я настаиваю на том, чтобы вы поели.       — Прекращайте! Вы мне не отец и не мать, чтобы настаивать на таком. Вы мне никто, слышите? И всегда таким будете. Не стройте из себя что-то важное.       И повисает тишина. Лист хмуро смотрит на Шопена, глухо постукивая пальцем по своему колену. Шопен же нервно перебирает в руках одеяло и тоже хмурится.       — Нечего на меня такими глазами смотреть. Я не побоюсь высказать всю правду, какую о вас думаю, да!       — Фредерик, вам стоит поспать. Вы устали, — сухо говорит Ференц, первый отводя взгляд. Подобные слова режут сердце, пронзают его насквозь, и от этой боли так невыносимо. И знаешь же, что нельзя подавать виду, иначе лезвие войдет еще раз и еще…       Венгр со вздохом встает и, разочарованно посмотрев на поляка сверху вниз, уходит в соседнюю комнату. Фредерик следит за ним до тех пор, пока тот не исчезает за дверью, и даже тогда продолжает прислушиваться к шагам.       А потом звучит музыка: медленная и успокаивающая. Шопен бы даже при смерти различил свой же ноктюрн. Он откидывает голову на подушку и прикрывает глаза. Лист часто вот так вот уходил и играл, иногда даже не подозревая, что неспящий друг слушает его, затаив дыхание.       Музыка приглушается из-за стены, что сейчас вызывает раздражение у поляка. Ему хочется встать и пойти к венгру, подойти к роялю и стоять там, и смотреть, как быстро скользят по клавишам длинные пальцы Ференца, вырисовывающие лирические мотивы.       И он бы мог встать, и он бы мог пойти к нему. Но Лист наверняка бы мало этому обрадовался и, прервав свою игру, поспешил бы уложить больного обратно в постель. И венгр закрывал глаза на то, что в более-менее здравом рассудке Шопен вполне себе мог ходить и делать привычные для человека вещи. Порой это очень злило Фредерика, но ведь не мог же он прогнать Ференца из квартиры после ночей, что тот провел здесь возле него?       Поляк не замечает, как стихает музыка, не замечает, как венгр вновь оказывается в одной с ним комнате. Он, погруженный в свои размышления, безучастно смотрит перед собой до тех пор, пока его костлявого плеча не касается рука Листа.       — Фредерик? Вы в порядке? — осторожно спрашивает он, заметив, как вздрагивает после прикосновения Шопен, боязливо переведя на него глаза.       — Вы можете написать письмо? — спрашивает Фредерик, сдвинув брови к переносице.       — Могу. Но… — Шопен мотает головой, и этим призывает Листа к молчанию.       — Просто напишите. Я обещал дать отцу ответ, он слишком долго прождал.       Ференц, сдерживая все лишние вопросы в себе, подходит к столу, достает чистый лист и чернильницу с пером и оборачивается к Шопену.       — Пишите: «Дорогой отец, здравствуйте. Я обещал вам письмо с две недели назад, но…» Какое может быть «но», Лист? Вы умеете придумывать отговорки — придумайте и мне.       Венгр выводит слова на бумаге, сжав губы в тонкую линию. Поляк вздыхает и чешет затылок, отводя взгляд в сторону. Ну конечно, Лист ему не ответит, особенно на подобное.       — Теперь, после «но»… «Но болезнь внезапно застала меня. Я теперь не в состоянии сам писать, поэтому прошу об этом Листа, я рассказывал вам о нем»… Нет, зачеркните это про вас. Так, возьмите новый лист, да, чистый. И перепишите все то, что было до «но».       Ференц откладывает неудачное письмо в сторону и начинает новое.       — Написали? Дорогой отец, да… «С две недели назад, но могу написать только сейчас. Оправданий не ищу, говорю лишь правду — заболел»… Лист, а как вы узнали, что я именно теперь болен? Откуда знали, что нужно было прийти именно тогда отдавать ноты?       — Я просто вспомнил про них и решил, что лучше поздно, чем никогда. Уж лучше я их принесу и стерплю насмешку от вас, чем потом от вас же упрек об этом и услышу. Что писать дальше?       — Да, пишите: «Если вы все еще желаете видеть меня, то это произойдет никак иначе, как летом. Всю весну мне нужно будет пробыть здесь, и мое нездоровье — одна из причин.» Теперь с новой строки, Ференц, прошу вас. «Я рад был узнать, что ныне вы в хорошем здравии. Сестры и мать очень волновались, писали мне о вас часто. И сам я волновался: вы им нужны, потому что я их оставил.» Оставил…       Шопен сгибает одну ногу и упирается в колено лбом, скривив губы.       — «Я не знаю теперь, насколько быстро дойдет письмо. Я не знаю, поверите ли вы, что это все говорю вам я — вы слишком наблюдательны, чтобы не заметить, что это все пишется рукой не моей. Но, обещаю вам, все объясню при нашем свидании! Навеки ваш, Фредерик.» Поставьте внизу сегодняшнюю дату. Какое сегодня число? Ах, уже апрель. Как же быстро прошел март, вы не заметили?       — Очень даже заметил, Фредерик, — Ференц открывает один из ящиков стола и достает оттуда конверт, вкладывая в него письмо.       — Нет, стойте, стойте, дайте мне его! Я распишусь своей рукой. Иначе они забеспокоятся еще сильнее, — Шопен забирает из рук Листа письмо и перо, быстро и коротко оставляя подпись возле даты. Она выходит резкой, грубой, не такой, как обычно. — Теперь можете положить в конверт. Да, благодарю вас. Можете отправить это прямо сейчас?       — Нет, я не отправлю его сейчас. Может, позже, — Ференц забирает из его рук письмо и откладывает на стол, до лучших времен, если Фредерик все же соизволит уснуть.       — Ференц, — тихо, но уверенно, даже с укором. Так произносить имя Листа мог только он. Шопен выглядит раздраженным, вновь сводя брови к переносице. Такая излишняя заботливость ничуть не радовала, наоборот. — Ференц. Вы придаете слишком большое значение незначительному. Я попросил вас отправить письмо, просто оставить меня на пару минут одного — разве я так многого у вас прошу?       — Не в том дело, Фредерик…       — А в чем же? Лист, я повторял вам и буду повторять: прекращайте. Вы ведете себя как нянька, а вам это совершенно не к лицу. Успокойтесь: я взрослый человек и вполне себе могу позаботиться о себе, — поляк говорит твердо, не собираясь терпеть каких-либо возражений. — И если бы вы были чуть внимательнее, то давно бы увидели, что мне давно лучше.       — Может, и лучше, но припадки у вас все равно случаются, не обманывайте себя, — и все же Ференц в самом деле задумывается о том, что стоило бы отправить письмо и наконец выйти на улицу. Кажется, что он не ходил по залитым солнцем улицам не пару дней, а несколько лет. Но с кем оставить Фредерика?..       Короткий стук в дверь заставляет обоих пианистов обернуться. Лист, быстро посмотрев на насторожившегося Шопена, подходит к двери и открывает ее, впуская в квартиру Штейнмана.       — Здравствуйте, мсье Лист, — доктор протягивает руку, которую венгр крепко пожимает. Штейнман снимает шляпу и, держа ее в руке, проходит в спальню. — Добрый день, мсье Шопен. Как вы себя чувствуете?       — Здравствуйте, мсье Штейнман. Благодарю, очень даже хорошо, — спокойно отвечает поляк.       — Мсье Лист, вы слишком долго тут просидели, а на улице прекрасная погода. Выйдите и прогуляйтесь, — советует немец, присаживаясь возле Шопена на стул. Ференц благодарно кивает и, забрав со стола письмо, уходит. Надо пользоваться возможностью.       На улице Лист все же позволяет себе хоть немного расслабиться: он отдал письмо и теперь неторопливо идет обратно к дому, оглядываясь по сторонам.       Но, несмотря на внешнее спокойствие, внутри него вопросы острыми когтями царапали изнутри душу. Почему Шопен не обращается к слугам, почему у него нет своих слуг, ведь он совершенно точно давно уже знал о своей болезни и, чего хуже, ждал, что та пройдет, как головная боль. Дождался — теперь лежит в постели с горячкой и совершенно страшным кашлем.       Салон д’Агу перед глазами представляется камнем поперек горла. Ференц заставляет себя резко остановиться, слегка качнувшись вперед. Он так привык возвращаться сюда снова и снова после долгих, порой по несколько часов, прогулок.       И так хотелось вновь зайти, не сказав никому, и вновь улыбнуться Мари, будто бы ничего и не было. Хотелось вновь сесть за рояль и сыграть им — хоть этюд, хоть рапсодию, чтобы аплодисменты нескончающимся гамом не давали установиться тишине. Но все эти желания, все эти шаблоны прошлого теперь надо было просто сдвинуть с дороги, иначе все пришлось бы проходить заново. Они не дадут установиться новой реальности, вместо этого потянув тебя на дно.       Венгр корит себя за невнимательность, почти бьет рукой по голове, но лишь тяжело вздыхает и торопливо уходит. Теперь и яркое солнце казалось ему не таким приветливым, и редко проходящие люди вызывали в нем лишь презрение. Теперь он почти что полностью ощущал себя Шопеном. Шопеном, который днями не выходит из квартиры и отказывается от шумных компаний. Теперь Лист прекрасно понимает, почему именно поляк так себя вел. Или, по крайней мере, хоть немного понимает.       Закрытые за спиной двери кажутся спасением от чужих салонов. Ференц с прежним спокойствием поднимается вверх по лестнице. Да, порой в самом деле хорошо закрыть колющее острой болью прошлое чем-то ярким из настоящего. Для Фредерика это была, безусловно, музыка, что все еще помогала ему держаться на плаву. А для Ференца — Фредерик.       Зайдя в квартиру, он чувствует себя в большей безопасности, чем где-либо еще. Из соседней комнаты доносится приглушенное бормотание двух голосов. Венгр снимает с ног туфли и проходит в спальню. Штейнман не выглядит обеспокоенным, даже наоборот, такая редкая улыбка посетила его лицо, когда он с тонким любопытством смотрел на Шопена. А Шопен смотрел куда угодно, только не на него, продолжая о чем-то говорить. И вернувшийся Лист показался ему самым настоящим спасением — заслышав его шаги, Фредерик поворачивается к двери и крепче стискивает в кулаке одеяло.       Доктор встает со своего места и подходит к венгру, обменявшись с ним парой фраз. Как сказал он, Фредерику в самом деле становится лучше — горячка постепенно слабеет и скоро должна совсем пройти. Насчет кашля Штейнман не может ничего обещать — «в такой ситуации ничего точно нельзя сказать.»       Но Ференцу, право, хватает и этого. Он уже в который раз благодарит лекаря, пожав ему руку, и тот уходит, оставив их вновь наедине. Та надежда и счастье, с которой Фредерик смотрел на друга, когда он вошел, уходит с лица больного слишком быстро, Лист даже задумывается, не придумал ли он этого сам себе.       — Ференц, я, пока здесь еще был Штейнман, понял, что про вас почти что ничего не знаю. — задумчиво говорит поляк, переводя взгляд на так и оставшегося стоять возле двери венгра. — Вы ничего не рассказываете и я ничего не спрашиваю.       — Потому что не о чем и говорить. — Ференц пожимает плечами. — Это не так важно, уж поверьте.       — Такое было бы еще приемлемо, если бы вы не знали о моей семье всё. — недовольство быстро пробегает на его языке, не пропитывая собой слова полностью. Лист чувствует это и пытается придумать, что нужно сказать, чтобы это ужасное чувство не пробралось в слова, захватив их с корнями. Не дождавшись ответа, Фредерик продолжает. — Впрочем, признаю, я сам слишком болтлив. Это потому что мне говорить не с кем, а мыслей очень много. И все они мне в ушах звенят, собираясь по уголкам разума. А когда места для них больше не остается, они собираются, собираются и…       — …И одной волной накрывают человека, что, по неудаче, оказывается рядом. — заканчивает Лист, беззлобно ухмыльнувшись. Он слышит эту фразу уже не первый раз, причем все время одну и ту же, даже с неменяющейся почти интонацией. А из-за того, что венгр слышит ее слишком часто, то и запомнил ее случайно.       Может и не случайно, а специально. Потому что смущенно-сконфуженное лицо Фредерика, который осознает, что эта фраза давно потеряла свою оригинальность, заставляет уголки губ Ференца бесщадно поползти вверх, и приходится прятать ее хотя бы в сжатом кулаке.       — Раз не хотите говорить, то я и настаивать не буду, — бормочет Шопен, и взгляд его пугающе серьезен. — Только задам один вопрос: могли бы вы променять все живое, что дорого вашему сердцу, на духовную ценность?       — Фредерик-Фредерик, ну что же вы! Что за глупые мысли посещают вашу голову? — жалобно восклицает Лист, намереваясь, очевидно, встать и снова уйти. Фредерик не беспокоится по этому поводу, лежит и продолжает заглядывать ему в глаза. Под таким натиском Ференц не может сделать и шага.       — А вы сначала ответьте, Ференц, что для вас вас важнее? Семья или музыка? — повторяет вопрос Шопен.       — Да вы мне важнее, Фредерик! Вы, и никто более! — у Листа дрожит голос, но взгляд не теряет своей уверенности. Он говорит честно, говорит откровенно. И уже все равно, кто что подумает: поляк все равно чувствует, дай Бог, одно лишь отвращение.       — Чего-то подобного я и ждал, — сухо отвечает Фредерик, отведя взгляд в сторону. Душащее молчание заставляет Ференца все же подняться на ноги и попытаться уйти. Но быстро схватившая его за запястье рука Шопена заставляет недоуменно обернуться.       — Знаете, вы… Вы тоже… Я… — Фредерик сжимает губы в тонкую полосу, но хватки не ослабляет. Лист садится обратно на стул, готовый ждать столько, сколько потребуется. И именно это очень смущает Шопена. — Ференц…       Такое знакомое имя кажется сейчас чужим. Противный ком встает в горле, не дает вырваться словам наружу. Будто сам Господь Бог спустился с небес, только чтобы закрыть своей рукой ему рот, чтобы не смог сказать глупостей. Еще каких глупостей. Сердцебиение учащается, дыхание сбивается. Шопен, подобно влюбленному юноше, стыдливо опускает голову.       — Фредерик, вам плохо? — обеспокоенно спрашивает Лист, пытаясь взглянуть ему в глаза, которые тот испуганно прячет. — Вы…       Шопен делает быстрые, но неуклюжие движения на кровати, чтобы оказаться совсем близко к Листу. Поляк торопливо кладет свободную руку на его плечо и притягивает к себе, неловко прижимаясь губами к губам. Он жмурит глаза до боли, до пятен, и кажется еще более несчастным. Это даже не поцелуй — обычное соприкосновение губ, без страсти и любви — но для Шопена даже такое было довольно пугающе-приятным.       Ференц не сразу понимает, что делает Фредерик, но как только приходит осознание, тот уже отстраняется.       — Ференц, вы тоже мне важны! Важны как никто другой, вы мне почти как семья. — задыхаясь, шепчет Шопен, не отрывая взгляда от ошеломленных глаз Листа. — И мне так от этого плохо. Страшно плохо. Я нуждаюсь в вашем присутствии, Ференц. Потому что когда вас нет, Господь совершает надо мной правосудие.       Неприятные слезы собираются в уголках глаз, неприятно жжет нос. Фредерик трет глаза, шмыгнув носом, вынуждая себя отказаться от публичных слабостей. Перед Листом он словно становился совершенно другим человеком.       — Я грешен, о, Ференц, я так грешен! Я позволил себе одну лишь мысль, тогда, в той комнате, и Господу это не понравилось. А я не могу перечить его словам, — Шопен хмурит брови и разжимает пальцы на руке Листа. — Прошу вас, не смотрите так! Я не вынесу.       — Нет-нет, не подумайте. Я… — Ференц проводит освободившейся рукой по волосам и отводит взгляд. — Я просто…       — Не говорите ничего! Потому что если вы вновь заговорите, я не смогу продолжить. — прерывает его Фредерик. Он наконец вдыхает воздух полной грудью и успокаивается, лишь кончики пальцев едва заметно подрагивают. — Вот вы говорите, и Господа я не слышу. Почему так происходит? Потому что когда я смотрю на вас, то чувствую лишь ненависть. А когда вас нет я… Я мучаюсь. Мучаюсь, потому что вас нет и приходится отдаться мыслям. Я никогда не думаю о вас плохо, Лист, запомните это. Я грешен. Грешен любовью к вам, Ференц! О, Господу это не нравится, это неправильно, разве этому нас учили в юношестве?       Он смотрит Листу в глаза, надеясь найти там хоть один ответ на какой-нибудь из волнующих вопросов, коих слишком много для него одного. Но Ференц молчит, слушает его внимательно, боясь отвести взгляд, как и он.       — А я так боюсь отдавать кому-нибудь свое сердце. Особенно вам, — и в мыслях сразу всплывают образы всех тех девушек, с кем Лист коротал вечера, в том числе и д’Агу. И каждый раз, когда Шопен видел его друга в компании очаровательных француженок, то сердце болезненно сжималось. Сначала он не мог и придумать, отчего же может быть так больно. — Потому что вам все сердца как на один раз. Вы… Вам просто нужен кто-то, кто возносит вас до Бога. И он будет нужен вам до тех пор, пока вы не найдете ему замену покрасивее. И я боюсь, что с моим сердцем будет так же.       Лепет Шопена порой теряет для Листа смысл — он просто не может собрать все его слова в единую мысль. О, если бы Фредерик узнал об этом, то наверняка бы разозлился и прекратил этот разговор.       — Ференц, как бы я хотел, чтобы вы целовали меня так же, как и тех девушек в красивых платьях. Как бы я хотел, чтобы Господь не гневался на мой грех, чтобы он позволил мне тоже быть счастливым. Ференц, разве я не могу позволить себе малую слабость? Я так хочу чувствовать себя кем-нибудь любимым. Эти стены давят на меня, и единственное мое спасение — музыка. Музыка, Ференц. Понимаете? Только вы и музыка.       Фредерик устало прикрывает глаза, опуская вмиг отяжелевшую голову на подушку. Но он все еще смотрит на Ференца, чего-то ожидает от него. Завтра поляк и не вспомнит ничего из того, что говорил сейчас, и Лист это прекрасно осознавал. А если и запомнит, если вспомнит, то сделает вид, что этого не было. Шопен не подчиняется своим слабостям, и Лист готов ему в этом подыграть.       — Я люблю вас, Ференц. И отдаю свое сердце вам на растерзание. — грустно шепчет Фредерик, прежде чем окончательно закрыть глаза и погрузиться в сон.       Лист сидит возле его постели, несколько мгновений продолжая наблюдать за ним, будто тот вот-вот снова откроет глаза. Венгр протягивает руку и аккуратно накрывает ею руку поляка.       Ференц наклоняется вперед и, едва касаясь, целует Фредерика — как и он пару минут назад — только чтобы теперь отчетливо почувствовать тепло его губ. Все произошло слишком быстро, слишком скомканно, и Лист явно не уснет этой ночью, перебирая в голове все слова Шопена и пытаясь их переосознать. Но главное, что сам Фредерик не будет мучать себя подобными размышлениями. Ему они точно не принесут ничего хорошего.       Ференц слабо, устало улыбается, мягко поглаживая большим пальцем костлявую кисть Фредерика.       — Я тоже люблю вас, Фредерик, — произносит одними губами, неслышно.       Чтобы Господь не гневался.