Шрамы на твоих запястьях

Арсений зашипел, обрабатывая новый порез, высеченный на его запястье печатными наклонными буквами «УЁБОК». Конечно, он знал, кто его ебучий соулмейт, и не переносил этого мудилу на дух, втайне от самого себя мечтая целовать ублюдка часами напролёт. В этом мире судьба была злой сукой, которая сводила самых неподходящих друг другу людей с рождения. Ну, что тут можно было сказать?! Жизнь Арсения Попова была, мягко говоря, так себе. А если на чистоту, то его день за днём пропускал через мясорубку один из студентов универа, где он учился, — Антон Шастун. Ебанистическая ситуация, не поспоришь. Замотав запястье бинтом, Арс глянул на себя в зеркало ванной. Тёмные волосы были ужасно растрёпанны, мешки от недосыпа залегли под глазами лунными кратерами, он всегда ходил с мученическим выражением лица и всегда кусал свои сухие губы в кровь, что говорило о неполадках с его ментальным здоровьем — тревожное расстройство и стресс. Вся болезненность его внешнего вида говорила о двух реальных вещах, двух самых правдивых фактах о нём: он страдал, и он был студентом третьего курса. И мало того, что Антон был его родственной душой. Нет, надо было влюбиться в эту гниду, окунуться в это дерьмо из неправильных чувств с головой и даже хлебнуть немного. Арсению не нравилось, как Шастун его постоянно оскорбляет и бьёт, толкает, сносит с ног, доводит до ступора и ручки, иногда до истерик. Нет, что вы. Арсению не нравится унижение. Арсению нравился Антон и его зелёные глаза, вспыхивающие гневом и ненавистью, как только он его видел, ярче любой звезды. Что вы, никаких нездоровых чувств. Блядство. Парень затряс головой, зажмурившись и закрыв уши. Он не хотел, чтобы слёзы катились по щекам, заставляя его мёрзнуть и снова ловить истерику. Он устал, устал притворяться, что ему плевать, устал скрывать свои собственные чувства и лелеять моменты, оставшиеся в его памяти. Которые посвящены не ему. Сверкающие улыбки, мягкий задорный смех, объятия и похлопывания по плечу. Вот, во что он был реально влюблён. Арсений молился, чтобы ему стёрли память раз и навсегда. Ещё он молился, чтобы его насмерть убило током. И молился, чтобы он никогда не был его соулмейтом. В ебеня такие чувства, от которых с каждым днём всё хуже и хуже. Он клялся, что совсем скоро настанет день, когда подключённый к нему аппарат, поддерживающий его хрупкую жизнь, беспрерывно запищит. У него резко зачесалась спина, и Арсений запрокинул голову, рвано выдыхая через рот, сморгнув выступившие слёзы. Он не мог почесать тот участок кожи. Просто не мог. Иначе всё начнётся сначала. А он устал. На прошлой неделе у бедного парня три дня подряд кровоточила надпись под левой лопаткой «НАХУЙ НИКОМУ НЕНУЖНЫЙ ПИДОР». Попов не скрывал, что он бисексуален. Зря, очень зря, Арсений. Российское общество не готово даже к не-абсолюту. Что говорить про ярого гомофобного еблана, которому для потехи нужно только одно — сделать Арсению Попову больно. Кожа чесалась в районе лопатки, не до конца заживший шрам пекло. Прям как в видеоигре: шрам с высеченными оскорблениями бы тупо мигал в значении «нажми на него и узнаешь дополнительную информацию». В пизду. И без того не сладко. Психанув, парень снял бежевую толстовку и повесил на сушилку для полотенец. Развернулся спиной к зеркалу, оглядывая спину. На пояснице светлело «ЧМО ПЕТУШИНОЕ», а порез под лопаткой… воспалился. — Блядь, — выдохнул Арс, шмыгнув носом, и открыл дверцу шкафчика, доставая тюбик с противовоспалительной мазью. Согнуть руку и выкрутить её, чтобы достать до раны, оказалось не таким уж сложным. Он, по крайней мере, привык к тому, что его клеймят в разных местах, особенно труднодоступных. Это стало самым настоящим ритуалом, культовым обрядом сумасшедшего. Год назад Попов клялся, что никогда не привыкнет к такому отношению: либо порвёт связь, либо сделает больно в ответ. Год назад Попов клялся, что не будет рыдать над каждой вырезанной буквой. Хуй там. Он привык. Привык пропускать всё это через себя, намеренно ощущая все грани боли, привык терпеть, не в силах ответить или ударить по Антону в два раза сильнее, привык обрабатывать новые порезы, привык скулить, сидя на полу в ванной, облокотившись спиной о дверь, постоянно вытирая лицо грубыми ладонями и шмыгая носом, привык видеть покрасневшие от слёз глаза и лицо. Каждый вечер заканчивался одной и той же процедурой: противовоспалительная мазь, перекись, бинт, слёзы и мысленные крики «За что?».

***

— С дороги, хуйло! Шастун прошёл мимо Арсения, сильно толкнув того плечом, так, что Попов ударился об стену бедром и локтем. Останутся синяки. Антон был выше и чуть шире, более мужественным, немного кудрявым и красивым. Арсения же могли назвать феминным из-за его манерности как в жестикуляции, так и в речи. Он бы мог ответить Шастуну «отъебись, уёбище» или «свали нахуй, имбецил», но промолчал. Арсений не помнил, когда в последний раз вообще что-то говорил. Возможно, на летней сессии в прошлом учебном году. Возможно, на зимней. На семинарах он выполнял чаще всего письменную работу и старался не открывать рот. Такое ощущение, что он забыл, как говорить. Его голос звучал наяву, только когда он надрывно ревел в своей ванной, желая содрать с себя кожу, застрелиться или вырезать себе сердце. Это было невыносимо — чувствовать из раза в раз это. С каждым днём становилось хуже, непреодолимее, разрушительнее, будто его сломила смертельная болезнь. Он ненавидел Антона Шастуна больше всех в своей жизни. Ненавидел. Не любил. Но тосковал по тому, чего у него никогда не было, нет и не будет. Что никогда не будет посвящено ему одному. По тому, что ему нравится больше всего. Арсений хотел клясться, что однажды ему отомстит: вырежет своё имя на нём, закидает оскорблениями до дичайшего душевного кровопролития и оставит мучиться. У Арсения стекленели глаза. У Арсения должно закаменеть сердце. К сожалению, последнего так и не случалось. У него стояла только одна пара на вечер. И, как назло, совмещённая с этим придурком, держащим его бессмертную душу в своей ладони, сжимая тонкими пальцами, увешанными кольцами. Арсений молился, чтобы он никогда не был родственной душой Антона Шастуна. Ни в этой жизни, ни в следующей. Губы были плотно сомкнуты. Попов направился в свою аудиторию, желая поскорее забыться в монотонной речи преподавателя истории и сконцентрироваться на учёбе. Парень даже не сразу заметил, как по рёбрам стекала капля крови, спрятанная под чёрным свитером. Чёрную одежду было проще носить — если раны закровоточат, никто этого не увидит. Арсений знал, что появится новый порез. В мужском туалете пришлось повозиться с приклеиванием пластыря прямо на нецензурное слово, коим одарил его этот… Какой смысл уподобляться идиоту, который, вероятнее всего, даже не его соулмейт. Арсений хотел так думать и думал. Так было бы намного проще. Лучше уж быть соулмейтом другого человека, с которым у тебя никогда ничего не получится в этой жизни или вселенной, так как ты сам предназначен совершенно другому. Мазь была с охлаждающим эффектом, но прежде, чем нанести её на горячую воспалённую кожу, пришлось смыть всю кровь с рёбер и наткнуться взглядом на ровные привычные, причиняющие боль буквы. «ХУЙЛО». Сами оскорбления, по сути, Попова не цепляли. Они не были выдержанными, изощрёнными, остроумными или лаконичными. Слова были матерными, грубыми и слишком часто используемыми в обычной жизни. Никакой фантазии, никакой заумности, никакой обиды. Дело было в том, кто их произносил. Природа всё так ущербно-красиво устроила для родственных душ, предлагая истинным типичную подростковую историю про «лавхейт», рассчитывая на какой-то переломный момент, в который герои осознают реальное положение вещей и влюбятся друг в друга. И будут они жить долго и счастливо. Прямо как в диснеевских мультиках (в частности — про принцесс), которые настолько далеки от оригинала из-за целевой аудитории, цензуры и установленного рейтинга. Фальшь. На самом деле при таком раскладе хотелось сыграть в русскую рулетку. До конца. Пустить шальную в висок и избавиться от тяжести в груди. Самый быстрый способ. Арсений бы лучше умер, чем испытывал все «прелести» родства душ. Нахуй. Ему надоело. После обработки шрам немного ныл, и Попов почти не замечал этого. Привык к саморазрушению и зелёному свету, предназначенному разрушителям и их убийственным речам. Можно ли умереть от одного острого, как холодный стальной кинжал, брошенный чётко в солнечное сплетение, слова? Арсений мог сказать «да», но он скажет «не в этой, нахуй, жизни и не от слова этой мрази». Он не хотел умирать. Он лишь хотел, чтобы родство душ умерло в нём. Лучше было вообще не попадать под «крыло» матушки-природы. Лучше быть одному. Оно того не стоило.