Шрамы на твоих запястьях

У Антона вся комната была завалена карандашными рисунками. По сути, с одинаковым изображением одного и того же, даже детали те же. Он сидел за своим рабочим столом, вцепившись окольцованными пальцами в свои светлые волосы и уперевшись локтями в деревянную поверхность. Смотрел на листы бумаги, разбросанные перед ним. Он доводил себя из раза в раз, всё сильнее и сильнее. Мозг отключался, когда он рисовал. Мог часами сидеть и выводить одни и те же линии. Какой он ёбанный придурок. Самый настоящий чёрт. Угораздило же рисовать это страдальческое лицо с тускнеющими голубыми глазами и бледной кожей, с искусанными губами и впалыми щеками. У Антона болело в груди. Ныло, тянуло, рвало, резало, царапало иглами. Антон почти растерял всю надежду, ощущая близкую смерть. Он сам себе выносит приговор каждый день, когда видит Арсения Попова. Он сам себя отправляет на гильотину, да и Арсения прихватывает с собой, ведя его впереди себя, мол, покажешь на себе, что надо делать. У Антона болело. Так сильно, что люди не могут представить себе такого разрушения. Антон мечтает, чтобы Арсений ему ответил оскорбительным словом. Чтобы он точно знал: его или нет. Но тот молчит, терпит, смотрит в глаза, никак не проявляя себя, как родственную душу Шастуна. Антон на это надеялся, вряд ли что-то понимая. У него была только пустая вера. — Господи, пусть он ответит. Шастун молился, будучи неверующим. Рассчитывал на ответ — Господа или Арсения — и ждал. Ждал того, что, возможно, никогда не произойдёт. Надежда не умирает никогда, так ведь говорят люди, которым больше ничего не остаётся? Похоже на эффект плацебо. Он перепробовал уже все точки давления, оставив себе только маленький кусочек веры. — Он ответит в скором времени. Твои слова да Богу в уши, Антон. Кто тебе, мать твою, ответит? Арсений, который бежит от тебя, как от чумы, потому что ты его сломал, разбил и морально уничтожил? Или Бог, в которого ты веришь, только когда приспичит? Ты всё испортил с самого начала, когда увидел год назад образовавшийся порез с оскорблением на его запястье. На его тонком, светлом запястье. Тобой двигал тогда только интерес, верно? Ты и сам хотел быть чьим-то соулмейтом, поскольку с детства тебя недолюбили. И что же ты решил устроить? Разбил сердце человеку, для которого ты был родственной душой. Попов уже год никак не реагировал. С самого начала. Антон всё чаще задавался вопросом «почему?». Почему, блядь? Ты, Антош, выкинул свой мозг по дороге в универ? Арсений не станет отвечать тебе тем же, ведь его научили не реагировать. Но основным ответом был не этот. На самом деле: Арсений просто боялся. Боялся того, что за ответ и отстаивание себя ему прилетит ещё больше. А он держался из последних сил. Буллинг на основе чувств. Антон так это и называл. В детстве же всем было понятно, даже взрослым: бьёт — значит любит. Шастун только так умел показывать свои чувства, ведь мама показывала так свои. Он привык к этому, не распознавая блеск глаз, как предзнаменование сильной грозы. И если Антон так любил, значит, люди любили также. Формула до одури проста и понятна, как дважды два. Арсений Попов никогда ему не отвечал. Можно сделать вывод, что это парень никогда не любил, иначе почему он не отвечал? Всё было ясно, как небо над головой этой ночью: Антона Шастуна ненавидели. А как мы знаем, люди по-настоящему ненавидят молча, тихо, скрытно и совсем не страстно. Ненависть холодна, запечатана в лёд айсберга и спокойнее штиля. Это про любовь говорят «горячая». Говорят ли так про ненависть? Он никогда не слышал, по крайней мере. Очнувшись от собственных неутешительных раздумий, Антон сцепил пальцы в замок и приложил к губам. На него снова смотрело искажённое болью лицо Арсения со всего стола. Одно и то же выражение. Разные ракурсы. Одни и те же выразительные больные голубые глаза. Холодные, обиженные и усталые. Ненависть всё-таки была замёрзшей. Правая рука потянулась к одному из портретов, намереваясь скомкать бумагу и избавиться от пронзительного лазурного взора, смотрящего на него отовсюду. У Антона было отношение к предполагаемому соулмейту, как к жестяной банке: захотел — пнул, захотел — смял и выбросил. Ничего другого он, к сожалению, дать не мог. Его не так учили. Его учили потреблядству. Оно и не удивительно, что парень, который ему нравился до дрожи в руках, до тревоги и паники в груди, не хотел с ним говорить. Только смотрел исподлобья, поджимал губы и раздувал ноздри. Он никогда не видел на этом красивом лице улыбку. И не слышал голоса Попова. Только сдавленное шипение при каждом брошенном в него оскорблением или нанесённым ударом — толчком или битьём. Шастун знал априори: у Арсения Попова мелодичный голос и ослепительная улыбка. А когда Антон пытался нарисовать улыбчивое или даже счастливое лицо парня, который ему нравился, перечеркивал: либо получался злобный оскал со слезами на покрасневших глазах, либо вообще портрет не выходил. Каждый свой рисунок Антон подписывал разными фразами, которые в его понимании значили одно и то же. «— Блядь. — Урод». «— Чудовище. — Уебан». И подобные «диалоги». Его кожа была по-прежнему чиста, без единого пореза или оставшегося после шрама. Он сам был чист. Живое полотно из человеческой кожи, натянутое на плоть и кости. Рисовать и рисовать бы. Антон бы с мазохистским удовольствием наблюдал, как на его теле появляются порезы с оскорблениями Арсения в его адрес. Антон мучительно ждал целый год, чтобы Попов что-то ему ответил, как-то колко задел или высказал «накипевшее», приправив свою речь обзывательствами и нецензурщиной. Парень был уверен, что Арсений умел красиво посылать нахуй и называть ебланом. Шастун бы действительно стал счастливым человеком, если бы такое случилось. (Увы и ах.) Отбитым, больным на голову, ёбанным засранцем, самым отвратительным человеком с нездоровой психикой и непроработанными детскими травмами. Зато счастливым. Одного оскорбления было бы вполне достаточно, чтобы взлететь до небес и ликовать, как умалишённый. Как поехавший странник, нашедший оазис в дикой пустыне, пещеру в холодных горах. И в один день Арсений ему ответил.