Шрамы на твоих запястьях

Арсений прятался. Стал тем самым честным психом. Терять было уже нечего, он сам давно был потерян и не найден до сих пор. И всё это от отказа от связи. Хуёвая ситуация. Это всё было за гранью блядского понимания. Ему хотелось и не хотелось одновременно. Он вообще последнее время ловил себя на мыслях, что они неправильные. Они пошли не туда ещё до того, как встретились.

Каждой луже по своей луне

Никому никто не виноват. Они оба хороши. Тут не было чего-то такого, что положило бы всю вину на одного. Уйдя на домашнее обучение, Арсений пытался бежать от самого себя. Видеть в университете Антона было бы болезненно, страшно и больно. Попов к этому не готов. Да и вообще можно быть готовым к чему-то такому? Нельзя быть готовым ни к чему. Жизнь вообще непредсказуемая и несправедливая штука. У них просто неудачный опыт. После того случая в больнице его держали в палате около месяца, пока он не начал приходить в себя. В момент собственного осознания Арсений расплакался, как маленький. Ему стало так жаль себя и свою ебучую везучесть, что ничего больше он сделать не смог. Это было пиздец как больно, пиздец как хуёво, пиздец как отвратительно. Он чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку. Поначалу он даже видеть не мог свои шрамы. Ходил всё время в одежде, которая скрывала большую часть тела. Шрамы служили в театре его воспоминаний, играли роль тех самых «из прошлого», которых пора бы забыть и больше не дёргать, но они в самый неподходящий момент возвращаются в твою жизнь. Заебатые (нет) метафоры он начал придумывать через неделю после прихода Шаста. Некое успокоение было в этом. Ещё хуже — принятие себя и соулмейтовской связи, которая все эти годы не давала ему покоя. По медицинским показаниям он должен был взять академ, чтобы оклематься и продолжить учиться уже в добром здравии. Но от такого не лечит ни один врач. От этого нет ебучего лекарства, даже такого, который окажет эффект плацебо. С этим можно только смириться или решить это раз и навсегда в пользу связи. Хотел ли он быть с Антоном? И да, и нет. Да, если между ними изменится всё в лучшую сторону. Да, если они справятся со всем этим уебанством. Да, если они будут в здоровых отношениях и решать проблемы словами через рот без оскорблений и токсичности. Без разбитых сердец и тарелок. Нет, если Антон нихуя не понял. Нет, если Арсений по-прежнему терпила. Нет, если ничего не изменилось. Это было обдуманно-глупо. Арсений думал, что люди не меняются. Это было его личным мнением. Такие, как Шастун, не меняются. Им делают лоботомию для изменений. Сам Попов уже был не в силах починить себя. Его разорвало ещё тогда. И ему того раза хватило. Он не собирался больше обжигаться и, тем более, гореть. Но учебу откладывать на целый год не хотелось. Выход был один — домашнее обучение.

***

Антон пришёл, когда уже отцветала весна. Надежды в его сердце почти не осталось. Всё чаще возникало ощущение, что не было больше координат, на которых ему мог бы найтись Арсений. Зато появились вопросы к самому себе. Это — правильно. Это — то, что нужно было делать ещё тогда. С их последней встречи в больнице Антон никак о себе не напоминал. Не звонил, не писал, не приходил. Порывался, но не стал. Если бы что-то из этого сделал, это бы означало, что Шаста так ничему и не научила эта ситуация. Соулмейты соулмейтами, а человечность (или её остатки) всё-таки должна присутствовать. Антон не верил в то, что время лечит. Время притупит боль. Время оставит рубцы. Время поможет переосмыслить на трезвую голову. Но время не излечит. Он и сам был неизлечимо болен. Слишком категорично, конечно, но ничего не поделать. У него это было. Антон перестал верить даже в себя. Депрессняк Шастуна накрыл конкретный. Из дома не выходил около месяца, редко вставал с кровати, много спал, мало ел, почти не говорил, впадал в истерики, потом — в апатию. У Антона — дыра в груди. Во мне дырка, блять, зашей. Охуенный призыв. Песня — одиннадцать дохлых Волдемортов из десяти. Пиздец. Дима нашёл ему психолога. Хорошего квалифицированного дядьку, который приехал на дом в первый сеанс. В тот день Антон говорил много и долго. Плакал, истерично смеялся, рассказывал о своих воздушных замках, о проблемах, отвечал на вопросы. Диме о таком не хочется говорить. А вот незнакомому человеку — запросто. Потому что не пожалеют, а скажут как есть. «я боюсь тебя больше» было вырезано на другом запястье. Тоже браслетом. Также больно. Также отчаянно. Также безнадёжно. Всё хуйня, давай по-новой. Психолог согласился с ним работать, услышав в конце сеанса очень уверенное «Да!». Ибо так дальше продолжаться не могло. Не могло всё закончиться, так и не начавшись. Не могло всё в конец разрушиться. Им обоим нужна была терапия. Шасту — в первую очередь. И сепарация друг от друга. Чтобы не сорваться. Чтобы не кинуться. Чтобы не наломать дров. Арсений, конечно, вряд ли сделает что-нибудь из этого. Но ему и не стоит пока ничего об этом знать. Пока Антон не начнёт вправлять всё сломанное. Пока Антон не поймёт, что готов просто спокойно увидеть его. Связь нагоняла тоску по соулмейту. Жгучую, дерзкую, до тошноты мерзкую, болючую, колюще-режущую. Шастун не собирался становиться той обезьянкой-ноль из песни. Ни за что. Месяцы работы над собой и сеансов со специалистом, отречение от большинства развлечений, прекращение общения со многими людьми, которые тянули его в пропасть, которые держали его в подвале прикованным к кирпичной стене железом и морили голодом, кормя только агресией, неправильным чем-то, токсичностью, ебланским абьюзом. И вот он здесь. Почти принявший в себе прошлое. Почти не корящий себя за всё, что сказал и сделал. Почти подавивший в себе склонность к нездоровой поеботе. И вот он здесь. Почти сломанный ебучий жеода.

***

В библиотеке пахнет пылью, книгами и солнцем. Тишина, неяркое освещение, тепло, уют и комфорт. Самое безопасное место в ВУЗе из всех. То место, где чувствуешь себя спокойно, конкретно и целостно. Где можно забыться на какое-то время, чтобы ни о чём не думать и ничего не решать. Чтобы прожить тысячи жизней, желая никогда не вернуться в свою. Антон бывает в библиотеке нечасто. В основном, по делу: поиск материала для курсача, докладов или другой хуеты; взять какой-нибудь детективчик почитать или фэнтези; принести какие-то старые книги из дома, которые нахуй никому не нужны уже триста лет (типа тех скучных энциклопедий и всяких устаревших уголовных кодексов, которые никто давно не читает, а выкинуть всем жалко; всем да не всем). Ничего здесь никогда не меняется: старые столы, огромные стеллажи с бесконечными полками, дохуллионы разделов по жанрам-авторам-сеттингу-и так далее, компьютеры с выходом в интернет, неудобные стулья, потайные уголки для лобызаний, библиотекарша — или библиотекарка — Ирина Михална, полный покой и тепло. Шаст находит Арса за самым дальным столом. Обложившись учебниками, Арсений что-то пишет сразу в нескольких тетрадях. Какой-то гиперсистематический подход к усвоению материала. Такой же красивый, как и всегда. Такой же излучающий нежность и непорочность. Такой же восхитительно-прекрасный. До такой степени, что связь играется с ними двумя, заставляет от волнения что-то сжиматься в груди. — Привет, — хрипло говорит Антон, стоя на приличном расстоянии. Прочищает горло. Не подходит. Не садится. Смотрит и чувствует, как его затапливают чувства. Арсений с удивлением отрывается от своих записей и смотрит в ответ. Попов выглядит намного лучше, чем когда-то тогда, чем в те времена, которые Шаст не хочет вспоминать. Антон подавляет желание довольно зажмуриться. Официально никто из них от связи не отказывался. Неформально, изъявив лишь желание, а не намерение — да. Это объяснил ему психолог. Арсений молчит, не зная, что ответить и надо ли. А Шастун всё стоит и смотрит, даже как-то тушуется под взором синих глаз, смущается, теряется. Арсений на таблетках. Арсений в фазе апатии. Арсению, по большому счёту, похуй. Антон больше не является его триггером. Теперь триггер Арсения — слишком длительное отсутствие Шаста в его жизни. Проделки ебаной связи между родственными душами. Арс много об этом думал и читал. Соулмейтами просто так не становятся. Они должны что-то привнести в жизнь друг друга, с чем-то помочь, направить на путь истинный. Да, бывают жестокие способы, как в их случае, но действенные. Пока они намеренно не откажутся от связи, их будет тянуть друг к другу, они попросту не смогут быть вдали. Это иррационально, похуистично-глупо. Отвратительные методы спасения. — Привет, — наконец, проглотив шоковый ком в горле, отвечает Попов. — Я бы хотел поговорить, — почти шепчет Шастун. — Если можно. Арсений в ахуе. Арсений и представить себе такого не мог. Арсений думает, что это шутка. Однако Антон не выглядит клоуном, скорее — потерявшимся котёнком, не нашкодившим, а жаждущим ласки, нежности и простого согласия на простое до поджатых губ присутствие рядом. Арсений кивает в сторону стула, мол, садись, очень интересно знать, чего ты хочешь. — Может прозвучать как бред сумасшедшего, но, прошу тебя, выслушай меня. Попов пытается собраться с мыслями, но шок его не отпускает. А где-нибудь в подсознании загорелась лампочка, всё время не использовавшаяся. Та лампа, которая отвечает за проявление нежных чувств. — Я… Мне… Сложно говорить, когда не знаешь, как правильно выразиться, чтобы было понятно. Арс опять молчит. — С того момента всё менялось в круговороте. Мне было плохо от того, что я наделал, что я с тобой сотворил. Ты же моя родственная душа. Человек, которого я должен оберегать от всего и всех и в первую очередь — от самого себя. Шаст протяжно выдыхает, пытаясь унять волнение. Боится. Вдруг прогонят? — Я был в не самом лучшем состоянии. До сих пор закрываю долги за тот месяц, что меня не было, — Антон кусает губу, нервно усмехаясь. — С самого детства мне вкладывали в голову то, что никак нельзя было охарактеризовать чем-то нормальным и здоровым. Типа, знаешь, «бьёт — значит любит», «если мальчик дёрнул за косичку или поднял юбку, то ты ему нравишься» и прочая хуйня. И я искренне не понимал, что делал не так. С каждым разом я все сильнее ранил тебя, чтобы просто понять одно-единственное: являешься ли ты моим соулмейтом или нет. Это была истина. Весь винегрет Антона, отвечающий за правду. Мало, невкусно, но честно. Арс крепче сжал в руке текстовыделитель. — Ты не отвечал мне, а я проявлял себя и свои чувства как научили. Я любил тебя, как умел. Больно, жадно, до крови и слёз. Это всё неправильно, и я знаю. Я хотел реакции. Хоть какой-то. Желательно, такой же: агрессивной, болезненной, чёткой. — Я терпел, потому что думал, что ты просто ненавидишь меня и так это показываешь, — еле слышно отзывается Арс, опуская взгляд в пол. — Я никогда тебя не ненавидел. Скорее, себя. Но никак не тебя, Арсений. Антон и сидит на приличном от него расстоянии, как бы показывая, что уважает личное пространство и не переступит черту. — Почему ты всё это говоришь? — Потому что я хочу быть с тобой. С нуля. Меня без тебя уже не существует, — Шаст вздыхает, отводит взгляд, полный слёз, и вспоминает все свои наброски и портреты Арсения. Одно-единственное улыбающееся лицо из десятков плачущих. — Я не знаю, как тебе доверять после всего. Арсений хмыкает и отворачивается к своим тетрадям. Один раз он уже сгорел заживо. Второго такого не будет. — Я… Я работаю с психологом, прекрасный специалист. На полное освобождение, возможно, понадобятся годы, но уже есть успехи, мы о многом говорим и многое прорабатываем и… Арсений Попов дальше не слушает. Да и зачем? Нескольких слов о том, что Антон Шастун ходит на сессии к психологу и разбирает все свои (и не только) проёбы, уже хватает для того, чтобы знатно охуеть. Он замирает, останавливается писать. Время исчезло. — Я хочу стараться для нас. Я хочу жить в гармонии с этой связью. Я хочу быть рядом. А Арсений не знает, что сказать и как вообще на всё это реагировать. Внешне он спокоен, даже слишком. Возможно, из-за апатии его удивление кажется сильно неестественным. Ну, наверное, ещё и потому, что Арс не удивлён. Он в ахуенезе тотальном. — Я хочу любить тебя. Самым здоровым, нежным, комфортным способом. Хочу ухаживать за тобой, целовать тебя, слушать, помогать, оставлять одного, если тебе нужно будет побыть наедине с самим собой. Хочу научиться этому всему и немного больше: уважать тебя, твои чувства, ценить всего и всё, чем ты занимаешься и что любишь. Я просто мечтаю о том правильном, чего у меня никогда не было. Антон останавливает свой поток. Переводит дыхание. И выпаливает: — Я не хочу никого другого. — Я тоже хочу всего этого, но… — Ты боишься, — кивает Антон. — Я знаю. Он не говорит, что понимает или что чувствует это остро. И это обезоруживает Арсения. Разъёбывает. В щи. Потому что знать и понимать — совершенно разные вещи. Антон боится чего-то другого, но он знает о большом страхе Арсения. И, вроде как, понимает причину. И вот хуй его, что с этим всем делать. — Просто позволь мне быть рядом. Хотя бы какое-то время. Нам необязательно быть охуенной парой. Если ты не хочешь, я даже больше не заговорю с тобой. Просто хочу быть поблизости. Мы сами построим свою Москву. Хотел ли Арсений быть с Антоном? И нет, и да. Нет, если у них ничего не получится. Нет, если они снова будут делать друг другу больно. Нет, если они не смогут взрастить любовь после всего. Да, если эта попытка окажется удачной. Да, если они полюбят друг друга так, как и надо, как хочется. Да, если они не станут теми обезьянками из песни. Они дают себе последний шанс. И вкладывают друг другу в руки оружие.