Шрамы на твоих запястьях

Но я же знаю: они видят и слышат больше вас.

***

После того недоразговора в больнице они больше не виделись. У Антона было всё хорошо. Хорошо до отметки «пиздец как хуево». Голова болела. Раскалывалась. Не вывозила вообще никаких лекций и семинаров. Ему, в принципе, стало так похуй на учёбу, что он решил уйти в академ и разобраться со всем дерьмом, что происходило в его жизни. Это был конец. Тот самый финал, которого он заслужил. Которым он подпитывал свой негатив, свои волнения, свой депрессняк и свои истерики. Похуй. Было так похуй, когда холодные слёзы скатывались по щекам. Было абсолютно похуй, что его портретные скетчи с изображением Арсения тупо размывались. Время нихуя не лечило. Не успокаивало. Не переставало идти. Им было слишком тяжело. И Антон даже не представлял, каково было Арсу. А ведь он, как последний еблан, просто всё в конец испортил. Но разве можно сломать то, что и так уже было сломанным? Видимо, можно. Клей выкинул нахуй, разбросал по углам все важные осколки и заставил Попова танцевать на стекле. Пиздец. Всё было даже хуже. За все эти дни самоуничтожения, истерик, рыданий и криков в пустоту квартиры Шаста ни разу не оставили те слова, брошенные точно нож в сердце, Арсения. «Я боюсь тебя больше». Ебать, какой он долбоёб. Память вечна. Слова Арсения Попова — соулмейта Антона Шастуна — вечны. И с каждым днём становилось больнее. Шастуну было совершенно невыносимо слышать в голове эхо этих слов. У него даже не нашлось ни одного эпитета, чтобы их описать. Фраза Арса и так всё сказала за них обоих. Страх — то чувство, которое преодолевается только благодаря собственному желанию. Вероятно, Арсений этого не хотел. Нужно захотеть, чтобы исправить всё. И Попов по-настоящему не хотел ничего исправлять. Проще ведь настрадаться и умереть, чем разбираться в проблемах. Впрочем, он не виноват. Всё так сложилось из-за воспалённого разума Антона, который просто не умел по-другому. Переучиваться слишком сложно и неприятно. Перекраивать себя на новый манер, перешивать старые раны более аккуратно и правильно. Выстраивать новые алгоритмы, продумывать каждый свой шаг, каждое слово. Прикусывать язык, когда это действительно нужно, а не когда уже поздно. И где найти ответы на все вопросы в его голове? Как себя изменить? Как себя перепрограммировать? Что нужно? С чего начать?

Тишина ему поправит кудри на виске.

С каждой мыслью-воспоминанием о тех самых словах, наполненных животным страхом, понимание всей системы существования родственных душ становилось более ощутимым, осязаемым, материальным. И с каждой секундой становилось больнее: с запястий шрамы перескочили на сердце и резали на живую. Болело всё. Болело тело, болело сердце, болела душа, болело горло от частых и громких рыданий, болели глаза. Глазам было тяжелее всего. Кто бы мог подумать, что такое вообще может произойти…

***

Это задевало его сильнее с очередной мыслью. Опасное чувство привязанности вперемешку с болью от сказанной фразы про боязнь самого Антона. И слова, слова, те самые слова, которые были брошены ему в лицо не просто так. Именно в лицо. Тем вечером Антон рисовал скетч. Две руки, сцепленные в замок. Запястья, обмотанные красной нитью. Шрамы, затягивающиеся волшебными искрами. Рабочий стол был завален карандашными рисунками. Шастун рисовал всё, что хоть как-то облегчало его душевные раны. Многочисленные портреты Арса, разбросанные по всей комнате и развешанные чуть ли не по всем стенам. Романтичные наброски, успокаивающие его своей нереальностью. Фантазии, которым не суждено никогда стать явью. Визуал и эстетика того, чего у него никогда не будет. Это было больно. Нестерпимо. Отвратительно. Злая шутка судьбы, не иначе. Почему они нашли друг друга, когда были совершенно не готовы к этому? Очередная метафора кралась в сознание: почему выросшие дети должны сразу после школы выбирать свою профессию и желательно в этот же год продолжать уже узко направленное обучение? Почему обществом негативно воспринимается желание отложить дальнейшее профессиональное обучение на некоторое время и подготовиться к этому, познав, в первую очередь, себя? Почему всё должно осложняться стереотипами? Почему нельзя просто разобраться в себе, а потом уже и сходиться с другим человеком? Почему так много одних и тех же вопросов, ответы на которые никто не предусмотрел? Соль начинала выжигать глаза уже в этот вечер. Было так больно плакать, что Антон просто не мог остановиться. Больно до слёз. А слёзы текли потому, что было нестерпимо больно. Замкнутый круг, у которого нет начала и конца. Простоблядьёбанныйврот. Антон прервал «успокаивающую» арт-терапию и потёр кулаками глаза. В голове всё отозвалось болью, порезами, шрамами, звоном и жжением. Глаза неимоверно пекло, пожар стоял перед ним, в его мысленной картинной галерее. В затылок били кувалдой. Виски одолевали новые порезы, будто фраза выжигалась под кожей. Парень посмотрел на свои руки. Коктейль из крови и соли… откуда? С шипением подушечками коснулся воспалённых век. Вскрикнул от неожиданности и болезненных ощущений, чувствуя, как всё ломает, вырезает на сетчатке, под веками, на зрачке и радужке те самые слова. Снова он видел тёмно-алую кровь. Снова его части тела горели в адском пламени. Снова его разрывало на куски. Антону казалось, что в его зелёные, болотные глаза смотрит сама смерть. И он зажмурился, чтобы сморгнуть новые слёзы со сдавленным криком и чтобы избавиться от новоявленного образа соулмейта в чёрном балахоне с остро заточенной косой в руках. Открыв глаза, он на пару секунд увидел перед собой знакомые буквы. «я боюсь тебя больше».

Он живёт в сплошной анархии вечной темноты.

А потом, вслед за буквами, ставшими его пожизненным приговором, всё резко затянулось беспросветной темнотой, которую больше ничто не могло разогнать. Никогда. В кромешном мраке раздался протяжный крик, наполненный горечью. Во мраке сердце залилось кровью.

***

— Алиса, — Антон уже не мог видеть, загорелась ли синим его станция, — позвони Диме. — Звоню «Диме». Непонимание ситуации охватывает его с ног до головы. Всё тело бьёт дрожь. Виски пульсируют. Голова раскалывается на части от жуткой мигрени. Порезы уже было не вытравить. А шрамы останутся теперь с ним навсегда. По щекам текло что-то тёплое. Шастун приказал себе терпеть до последнего и не плакать — боль могла усилиться. Глаза ужасно пекло и резало всеми лезвиями. Он не знал, что делать, не знал, что думать, не знал, как спастись от этого. Нет. Нет-нет-нет. Он не может вот так вот умереть. Он, блядь, не может умереть просто от того, что сам себе сделал больно, зацепившись за слова. Сука. Гудки идут, но Антон будто в неком трансе: болевой шок потихоньку распространялся и окутывал его. Терпи. И пусть с точки зрения медицины всё это было сплошной хуйнёй, невозможной для мира науки и скептицизма. И всё же это случилось. С соулмейтами всегда приключалась ебейшая хуйня, которую не объяснить никакими законами. Что могли сделать врачи? Прооперировать. Как, блядь? Что они улучшат? Они не живут в очень далёком будущем, где можно просто поставить себе импланты и сделать из себя киборга. Это, нахуй, не далёкий две тысячи семисотый. — Да, Шаст. — Господи, прости, — шёпотом взмолился Антон, вытирая грязными руками влажные глаза. — Поз! Я охуеть как рад тебя слышать. Ты можешь прийти? Ключ под цветочным горшком. — Что случилось? — Я нихуя не вижу. Мне нужна хоть чья-то помощь. — Буду через пять минут. — Спасибо, — говорит ослепший парень, даже не зная, что друг уже положил трубку. Дима пришёл быстро. Антон не мог знать точно, сколько прошло времени с того момента, как он позвонил Позову, но, кажется, не много. Входная дверь хлопнула, и Шаст выдохнул с облегчением. Соль вся вышла из него. Он сам весь дрожал от подступающего истерического хохота. — Глухой музыкант, слепой художник. Пиздец, блядь, ирония! Он закрыл лицо руками, смеясь от нелепости всего произошедшего. Это было настолько нихуя немыслимым, что смывало все рамки. Его же кровью из глаз. Ебучий мерзкий юмор. Совсем не смешно. Но Антону было кристаллически поебать. — Шаст, чо стало… Дима, кажется, замер. Антон убрал руки от лица и попробовал посмотреть на друга. Ничего. Абсолютно. — Ёб твою мать… Что случилось? Почему у тебя лицо всё в крови? — Не поверишь, — снова рассмеялся Шастун, прикрывая рот. Когда история была поведана целиком и полностью Позову, воцарилось охуевшее молчание. Антон продолжал истерично хихикать. Дима был для него тем самым единственным другом, которому не стыдно было рассказать вообще всё. Дима первый узнал о наличии соулмейта у Антона, узнал о том, кто это, ведал об их взаимоотношениях, старался помогать Шасту. И вот что с ним приключилось. Дима вызвал «скорую», объяснив ситуацию. И поскольку этот случай был одним из экстренных (в списке смертельно опасных ран для родственных душ), машина уже ехала. — Блядь, блядь, блядь! Этот уёбок не берёт трубку! — Не оскорбляй его. Не нужно было догадываться, кому звонил Позов. Арсению, конечно же. Только Шастун априори знал, что тот не возьмёт трубку. Во-первых, неизвестный номер. Во-вторых, как только речь зайдёт об Антоне, Попов срочно положит трубку. Дима не перестаёт материться, видя искажённое гримасой боли и печали лицо друга. — Нельзя, сука, быть настолько бессердечным. — Поз, прекрати. Я сам виноват во всём, что между нами было. — Да между вами даже, по сути, ничего не было, Шаст!.. — Да и похуй, Дим! А могло быть, если бы я с самого начала всё не испортил… — Это, нахуй, не твоя вина! Это была вина матери, хотел договорить Дима, но не стал бередить старые, не затянувшиеся, загноившиеся раны. И без этого всё было понятно. «Скорая» приезжает быстрее, чем обычно. Удивительно. Антон чувствует, как медработники «колдуют» над ним, вытирая лицо и руки от крови, обрабатывая порезы на коже в области висков. Медбратья что-то говорят ему, но тот будто не слышит. Ему хочется орать во весь голос, срывая глотку от напряжения. Можно ли увидеть тьму? Если она — отсутствие света, то её не должно существовать. Но почему тогда… — Нам нужны Ваше согласие и Ваша подпись на срочную госпитализацию и подготовку к операции. Если не провести все необходимые процедуры, операцию и дальнейшую терапию, Вы можете отправиться на тот свет. Парень слышит медработников как из-под толщи воды.

Глухой музыкант, слепой художник.

— Я согласен, но, ха-ха, расписаться, к сожалению, не могу. — Достаточно будет поставить Ваши инициалы. Ваш друг это может сделать? Антон кивает, неуверенный, что Дима всё видел и слышал, так как в соседней комнате посылал нахуй умный автоответчик Попова. Через некоторые мгновения раздаются шелест бумаги и скрежет от ручки. Когда катафалк «скорой» увозит Шастуна в больницу, Антон уже был в отключке.

***

Проходит месяц, а от Арса не было новостей. Не то чтобы это Антона мучило. Скорее, душило, вызывало фантомные боли в сердце и в глазах. Врачи сказали, что зрение ему никак не вернуть. Куратор с надеждой спросила, остаётся ли Антон студентом. Антон ей отказал даже на слова о том, что можно учиться по индивидуальной программе. Но Антону было уже всё до глубокой пизды на это. Он давно мечтал съебаться из этого места, и вот он — шанс, блядь. Причина, следствие и остальные вытекающие. По личной просьбе Дима на долгое время переехал к нему, чтобы помочь заново учиться всему: ходить, рисовать, общаться, существовать и дышать. Когда отключился один из органов чувств, обострились другие, например, слух. Шастун никогда особо на него не жаловался, но будто произошло чудо: он теперь слышал всё и всех в сто раз лучше. В тысячу. В миллион. Это пугало, вызывало дрожь и мурашки по телу. Напрягало. Темнота была одной из его фобий, но Антон пообещал себе научиться с ней жить. Если не можешь изменить обстоятельства, поменяй к ним отношение? Он попытается. Он пытается настолько выйти из своей зоны комфорта, насколько может. С каждым разом получалось всё лучше и лучше. С новой тростью из тёмного дерева и с наконечником в виде змеиной головы (которую Антон, к сожалению, не мог видеть, но Дима воскликнул, что трость была просто охуенной) он ходил на ощупь. Старался не зацепиться за острые углы и мебель. Существование превратилось в настоящее выживание. Планировку его спальни пришлось изменить с помощью Димы и его какого-то знакомого Серёжи. Всё должно было быть максимально удобным для незрячего парня. Антон очень хотел им хоть чем-то помочь в этой перестановке мебели, но, к своему несчастью, не мог нормально и дойти до чего-то и передвинуть хоть на сантиметр. Рабочий стол теперь стоял у почти пустой стены. Рядом с книжным шкафом. И пусть книгами теперь были завалены все полки, их никто больше не мог прочитать. Антон сел на стул медленно, боясь упасть на пол и разрыдаться от своей немощности, от своих страданий и сожалений. Нащупал на деревянной поверхности большую стопку чистых акварельных листов и взял один. Острый грифель карандаша поплыл по бумаге, вырисовывая кривые линии.

***

Арс приходит в квартиру своей родственной души с опаской. На днях Серёжа Матвиенко сообщил ему ужасающие новости. И Арсений просто не мог оставаться в стороне. Ему нужно было убедиться в том, что всё настолько плохо и бесполезно. Нет, он не считал Антона бесполезным биомусором. Попов не был настолько жестоким и эгоцентричным даже в своих мыслях. Ему было искренне жаль, что всё так произошло. Ему было жаль и Антона, и себя. За то, что у них не получилось. За то, что у них не сложилось, в принципе, ничего из того, что могло бы случиться. Это было больно, это было жутко, неправильно, омерзительно. Тоскливо, дождливо и совершенно не нормально. Как из тех, типа, грустных мемов в Твиттере: на улице rain, на душе pain. И всё было бы смешно, если бы не было так грустно, верно? Напротив дверного звонка Арсений стоял минут двадцать, не решаясь нажать на дурацкую кнопку. Одна входная дверь отделяла его от самой безумной любви его жизни — от самой мрачной, облачной, колюще-режущей и шрамированной. Доигрались. Оба. И оба об этом знают. Но ничего менять никто из них не планировал. Они должны были отпустить друг друга и смириться с несчастьем быть вместе. Несчастливы, блядь, вместе. Ёбаные юмористы. Оба. Низкий паренёк с щетиной и в очках, которого Попов видит в первый раз в своей жизни, открывает ему дверь, нахмурив брови. Друг Антона? Парень? Любовник? На брата слишком не похож. — Явился, сука, да… — парень говорит тихо, видимо, чтобы Антон не услышал. — Хули ты тут забыл? Когда ты был нужен, до тебя хуй кто дозвонился. А теперь-то нахуй припёрся? Арсений изумлённо, с испугом в глазах смотрел на парня напротив, боясь пошевелиться или случайно дрогнуть. Что же. Видимо, это друг Шастуна. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты? Бля, ну прямое попадание! — Мне Серёжа рассказал пару дней назад. Я должен был прийти и… — А когда, я, сука, звонил тебе с телефона Шаста, какого чёрта ты не брал? Занятой такой? Обиженный? Вы, блядь, два конченных ебаната с перевёрнутой башкой. Нет, чтобы помочь друг другу и жить более-менее спокойно, так вы, блядь, искалечили всё вокруг. Арсению не нравилось, когда на него наезжали без причины. Нет, причины были. Но когда наезжали, не зная всей ситуации и всех обстоятельств, тогда он мог превратиться в самый настоящий пожар и сжечь дотла всё в радиусе километра. Галерея. Но уже с другими картинами. — Я полтора месяца провалялся в психушке, лишённый любых видов связи с внешним миром. Завали ебало и дай пройти, — Арсов оскал не внушал Диме ничего хорошего, но Позов ничего не сказал, пропуская раненого соулмейта к своему не менее раненому другу. Дима провожает Попова до спальни, где сидит Антон за столом и рисует. Арс изумлённо оглядывает пространство спальни, замечая своё лицо на стенах комнаты. Рот открывается от шока, он замирает на пороге, не зная, как сделать шаг. Слёзы непонятно чего накатывают на глаза, и Арс их смаргивает, давая им скатиться по щекам. Колени его почти не держат. Всё внутри замирает, а время будто останавливается. Арсений тихо, почти бесшумно, подходит к самой увешанной листами стене с часто мелькающим изображением своего лица. В уголке каждого листа круглые маленькие цифры — дата написания карандашного рисунка. С того дня, как они первый раз встретили друг друга, Антон его рисовал. У него был талант. Определённо. С каждым портретом чётче прослеживалось сходство. С новым рисунком становилась рука. С новой датой лучше вырабатывался собственный стиль Шастуна. Невероятно. Просто невероятно, насколько можно быть таким… романтичным при своих гнилых убеждениях и ужасном воспитании. — Поз, принеси, пожалуйста, воды попить, — говорит Антон мягко, думая, что Дима пришёл сидеть к нему в спальню. Дима приходит через минуту и ставит на стол возле его руки полный стакан. — Привет, — тихо начинает Арс, присаживаясь на край кровати. У Шастуна выпадает карандаш и катится по ничем не застеленному полу. Прямо к ногам Попова. Оно и понятно. Не дай чёрт Антон споткнётся и упадёт. Ему и так неприятностей хватает. В груди парня с зелёными глазами всё замирает. Нет никаких кульбитов сердца, жара по всему телу. Нет трепетных бабочек в животе от осознания, что он пришёл. Есть только нервная дрожь, накатывающая истерика и непонимание происходящего. Парень с голубыми глазами поднимает карандаш и приносит своей родственной душе, вкладывая в руку и сжимая его пальцы вокруг стрежня. Антон продолжает водить грифелем по бумаге, нащупывая бумагу. Арсений назвал бы этот рисунок каракулями в шутку. Но если посмотреть под другим углом, то похоже на лицо. — Как ты? — Неплохо. Наверное, в скором будущем меня починят. Не парься. Антон отмахивается, поджимая губы. Очевидно, ему неприятно. Не потому, что Арс пришёл после того, как всё произошло. Потому что складывает события и диалоги, как пазл, в единую картину, видя перед собой то полотно последствий, которые привели его к слепоте. Да и к проблеме, связанной со взаимоотношениями. Молчание между ними напрягает и Антона, и Арсения. Шастун специально ломает выпирающий грифель и нажимает на остаток подушечкой пальца, прокатывая его хаотичными линиями по бумаге. Это выглядит как настоящее искусство. Слепой художник за очередным шедевром. Умей Арсений рисовать так же прекрасно, как Антон, он бы запечатлел это на большом холсте и повесил бы у себя в спальне. Не для того, чтобы глумиться. Для того, чтобы любоваться и смахивать непрошеные солёные капли невозможного. — После операции было трудно адаптироваться к… м-м-м… новой жизни, скажем так. Я заново учился всему. И рисование тоже было одним из самых сложных этапов. Он замирает на несколько мгновений. Как и сердце Попова. — Каждый раз садясь за этот стол, я пытаюсь нарисовать тебя. Я, конечно, сейчас как слепой котёнок, но… хотел бы, чтобы ты оценил мои старания в изображении тебя. Пусть мои глаза не видят, но в памяти твой образ свеж до сих пор. Арс рвано выдыхает, не смея сдержать всхлип. Вытирает мокрое от соли лицо рукавом свитера и смотрит на многочисленные линии, закорючки, волны и тени. Антон пытался. Пытался его изображать из раза в раз, не зная, что получалось в итоге. — Насколько плохо? — слышится шёпот Шаста. Едва заметно. Едва прилично. Почти грустно и разочарованно. Арсений смотрит, любуется, чувствует влагу на коже. Вздыхает. Пытается улыбнуться. Понимает, что слишком больно. Но говорит: — Лучше, чем когда-либо.