у моей смерти твои глаза.

тогда я впервые познал отчаяние. оно всегда приходит вместе с осознанием, которое медленно овладевает тобой, пока у тебя не останется сил ему сопротивляться. и тогда ты начинаешь жить с этим, привыкая к давящему чувству неизбежности, которое со временем перестаёшь замечать, но в глубине души всё равно ждёшь. спасения или конца. и уже сейчас дерьмом тебе кажется то, на что с восхищением ты смотрел ещё пару дней назад. твои планы рушатся под грузом нескольких слов, ты уже не кажешься себе таким непобедимым. и сколько бы ты не хотел быть сильным и делать вид, что тебе плевать — каждое их слово больно врезается в душу, оставляя шрамы на коже. так банально и нелепо считаешь дни до своей смерти, а за случайными упоминаниями своих планов на ближайшее будущее и несмешными шутками скрываешь стоны о помощи. ты боишься боли, потому что итак уже достаточно настрадался, но всё же из последних сил пытаешься искоренить из собственных вен подлую трусость, чтобы она случайно не разлилась по кафелю вместе с кровью. ведь уйти с миром — теперь твоя лучшая награда. тебе так трудно становится верить, что кто-то действительно будет скучать. «лучше бы меня не было». ты потерял надежду, и мысли о невозможности счастливого будущего посещают твой разум всё чаще. ты ещё можешь что-то изменить? ты настолько одинок, что разговариваешь сам с собой в три часа ночи на кухне под кипящий чайник. любишь смотреть на мир сквозь призму чужих идеалов (своих у тебя никогда не было). в очередной раз ‘случайно’ вздёргивая рукава клетчатой рубашки старшего брата, обнажая тонкие запястья с уже зажившими полосами отчаяния, и под испуганными взглядами стыдливо опуская их обратно. ликуя где-то внутри. насколько сильно тебе не хватает внимания? получаешь отказ раз за разом, чтобы было о чём сожалеть. даже самому преданному спасателю однажды станет плевать на тебя.

***

кошмарами были для меня сны, в которых был он, я готов был упасть на колени к его ногам и целовать даже самую мерзкую грязную подошву всю оставшуюся жизнь, лишь бы он завёл со мной разговор. я звал его музой и сотни раз пытался купить его «люблю», становясь таким, каким он желал видеть меня. но не собой. я выбрал быть зависимым от него, посвящал ему стихи и прозы, я даже начал писать о нём ёбаный мемуар; научился писать портреты, лишь бы никогда не забывать его мерзкое лицо, сумев нарисовать его в любой момент, хоть с закрытыми глазами. я убеждал себя в том, что меня отнюдь не задевают даже самые грубые его шутки, самые жестокие вещи, что он делал со мной. я оправдывал даже манипуляции. своё настоящее я проживал в своём прошлом — я бы не выжил, отпусти я его тогда. от гибели в те месяца меня спасал лишь тихий до дыр заслушанный голос, записанный на диктофон в один из ‘хороших’ дней, и потёртая фотография годовой давности. моим единственным слушателем стала собственная могильная плита, столько раз приходящая ко мне во снах, а поддержкой служили неровно вырезанные кривые валентинки. он даже не старался. расписывал ручку прямо на красном неровном кусочке сердца из бумаги. прошёл год. я сжёг нахуй все воспоминания о нём и о том, что он сотворил с моей душой; мне невозможно вылечиться, максимумом будет уйти в ремиссию — и то, если очень повезёт. я порвал все лже-окровавленные письма, порезал ту старую фотографию, выбросил валентинки, а значки убрал в самую дальнюю коробку в своём столе; лишь бы больше не видеть этих щенячих глаз и крокодильих слёз на лестничной клетке. прошёл ёбаный год, а кошмары нихуя не прекратились. так позволь же задать тебе единственный вопрос: если ты намеренно делал всё то, что привело меня к ментальной смерти — неужели тебе было не жаль меня, при виде дрожащих исполосованных рук, огромных мешков под глазами и слёз и отчаяния в них? риторически.