у моей смерти твои глаза.

пребывающим в унынии. Леон грубо хватался за собственные запястья, оставляя глубокие царапины сломанными ногтями, пока в голове нарастал шум, а повсюду мелькало множество света. красное солнце сгорало дотла, на пылающий город падала тень. желудок болезненно сокращался, подавая последние едва тихие признаки жизни. пульсация вен в области висков — хотя бы физическое. «что угодно, умоляю, что угодно, лишь не моральное самоугнетение». природа обозлилась на погибающее существо, но это всё его вина, это всё его вина. он хочет сбежать, он всю свою жизнь (можно ли назвать это жизнью?) желает исчезнуть с лица этой засранной планеты. у всех в этом мире есть кто-то, заставляющий чувствовать их хоть что-то, пусть даже боль — он хотел почувствовать даже как разрушается внутри, лишь бы ощутить себя живым хоть на секунду. вы разве не видите? жизнь — кошмар наяву. нет никого, кто любит вас искренне, никогда не будет никого, кто будет любить вас так, как вы поистине заслуживаете. так много нас погибает от других нас.

***

Леон запирает все окна, затыкает все щели между ними, запирает все двери. зажимает губами сигарету. он не пойдёт. треснул полулунный клапан в истерзанном сердце. боль у аорты стала невыносима. проломился предательский лёд. в нудном белом тумане больше не сияли серые глаза Лоуссона. притворился больным? вы правда считаете это ложью? никто не понял, что с ним. никто не заметил его отчаяния в должной степени. и самое страшное — в этом правда. правда в смерти. физическая смерть — социальный конструкт, но сколько из вас живы морально? у скольких из вас есть желание открывать по утрам глаза? хоть кто-то может с неподдельной улыбкой сказать, что любит жизнь, что его не разбило, не расхерачило на части, будто в автомобильной аварии? пустые серые океаны и вывернутые ручки плиты остались навеки в обшарпанных стенах бедной кухни. мертвец никогда больше не будет страдать, зачем вы вызываете скорую? с помощью уже опоздали.