Прощённые

      Отгремели фейерверки над хребтом Цанцюн. Знакомые до боли силуэты растворились в ночной дымке, не замерев и не оглянувшись напоследок, все в предвкушении странствий. Юэ Цинъюань неспешно развернулся и отправился в свои покои, ловя по пути замирающий шелест бамбука, и шаги его тоже становились всё тише.       Праздник окончился, все формальности были соблюдены, гости предоставлены на попечение главам остальных пиков, а адепты — самим себе. Пик Цюндин постепенно отходил ко сну, устав торжествовать победу. А кто не спал, тот явно не испытывал скуку или одиночество, и в присутствии главы школы там уж точно не было нужды. Где-то в отдалении все ещё раздавался шум толпы и грохот петард, возможно, остальные горные лорды спустились вниз, чтобы сопроводить до ворот, а точнее выпроводить за пределы школы набившую всем оскомину парочку. Пускай…       Зайдя в спальню он привычно положил Сюаньсу в изголовье кровати, скинул тяжелые церемониальные одеяния, оставшись в темном холодящем кожу шёлке, и сел у окна. Холодно не было — было стыло в груди. Он окинул свою пустынную просторную комнату усталым взглядом. Клинок надежно покоился в ножнах, а Юэ Цинъюаню некуда было спешить: впереди была вечность.       Похоже, настало время выпить чаю.       На столике из посуды стоял только старый чайник и пара пиал. Все изысканные, коллекционные сервизы отправлены были в своё время на соседний пик, а самому главе школы последние годы было не до чайных церемоний, если конечно те не входили в протокол официальных встреч и собраний. Так что в личных покоях уже давно царил ненамеренный аскетизм.       Юэ Цинъюань погладил тёмный керамический бок, заглянул под крышку, решительно плеснул воды, закинул первый попавшийся из рукава бутон — он все ещё носил с собой легендарные «морозные иглы с горы феникса» - и сосредоточил ци, прогревая.       Вкус напитка остался прежним, но горечь оседала не во рту, а в сердце, от невозможности разделить этот глоток с другим.       Юэ Цинъюань прикрыл лицо ладонью и сглотнул. К бархатистости драгоценного напитка вкрадчиво и тревожно примешались ноты лекарственных трав и полынный дурман, а вместе с ними и воспоминания. Последний раз он поил своего сяо Цзю прямо из шершавого сколотого носика, пытаясь влить хоть чуть-чуть лекарства от лихорадки в потрескавшиеся от жара губы.       Секретный сбор Му Цинфана подействовал, и горячка отступила, вот только вместе с ней ушло безвозвратно и то неощутимое, но хлёсткое, ядовитое и яркое, что плескалось в каждом взгляде глаз цвета цин, и что грело и прожигало Юэ Ци изнутри — только спустя годы он осознал, что это было само присутствие его родного сяо Цзю. И долго ещё не хотел в это верить, запрещал себе признать. Пожалуй он принял этот факт только со смертью Шэнь Цинцю — со второй его смертью, ведь к первой, произошедшей прямо на его руках, он оказался безнадёжно слеп. А окончательно признал — со вторым воскрешением. Пожалуй, он был даже рад тому, что этот Шэнь вновь занял то, настоящее тело, и что не остался один а выбрал своего ученика, и даже, демон с ними, пусть творят, что хотят, главное чтоб он был счастлив и чтобы когда-нибудь вернулся на свой пик живым, ведь как-никак, а к такому Шэнь Цинцю он тоже успел привязаться… Вот только его сяо Цзю к нему никогда уже не придёт.       Юэ Цинъюань смахнул со стола пиалы, оставив чайник с распустившимся в нем цветком на самом краю, сполз на колени в крошево осколков и бережно приник к тёплому сколу там, где когда-то давно касались чужие губы. Если бы он только мог вернуть своего сяо Цзю, если бы он только мог вернуться сам вовремя…       Шатаясь словно вусмерть пьяный Юэ Цинъюань поднялся, сдвинул чайник подальше от края и снова рухнул на кровать. От желания вытянуть Сюаньсу единым движением его остановил только долг главы школы и завертевшийся перед глазами мир. Или он всё же в последний момент обнажил клинок? … или это был вовсе не чай? … или…              — Как тебе этот чай, шиди? — Юэ Цинъюань отставил свою пиалу и, прогрев пальцами чуть кривой бок керамического сосуда, потянулся налить собеседнику ещё пару глотков. — Не ожидал, что вкус так поменяется от способа заварки — тот пожилой заклинатель действительно знает своё дело, и в этом старинном заварнике чай словно преобразился! Не зря я всё-таки его выменял на игральные фишки сянци из царства демонов, попробуй ещё!       — Довольно, — почти грубо оборвали его многословную речь. Собеседник прикрыл веером пиалу и поклонился. — Этот Шэнь должен вернутся к своим обязанностям.       Зелёный шёлк зашуршал, и мужчина легко и грациозно поднялся из-за стола. Веер привычно метнулся к лицу, скрывая заалевшие от горячего тонкие губы, хотя тот, кажется, даже и глотка не сделал.       — Шиди, погоди, мы не договорили… — Юэ Цинъюань шагнул к спешившему покинуть комнату мужчине. — Пойми, твои проблемы с адептами и раскрытием ядра — это и проблемы школы тоже, было бы лучше если бы мы сейчас решили их вместе…       — Глава Юэ, этот Шэнь вполне способен обойтись без чьей-либо помощи.       — Прости. Послушай меня, оставь сегодня пик Цинцзин на своего первого ученика, или можем направить адептов к Ци Цинци для обучения изящным манерам, а ты разделишь со мной вечернюю трапезу, хорошо?       — Этот Шэнь не смеет отказать, если шисюну так будет угодно, — холодный хриплый голос, похоже недавно сорванный от крика, словно хлестнул розгами.       — Сяо… шиди… ты же всё равно не остаёшься там на ночь, почему бы нам не провести время вместе… то есть, я хотел сказать… за чаем и беседой… — в очередной раз он запутался в словах и попытался сгладить все тёплой улыбкой. — Я тебя не держу, но…       — Я тебя тоже! Хватит ходить за мной по пятам, — Шэнь Цинцю казалось плюнул ему в лицо, но тут же закрылся веером, словно сам прячась от удара — бледная рука ощутимо дрожала.       Юэ Цинъюань невольно потянулся к ней и почти обжёгся — ци циркулировала по телу заклинателя с такой силой, что выплескивалась наружу, создавая искажение в привычно холодной нефритовой ауре. Если это его последнее состояние перед циклом медитаций для возвышения, то ещё немного, и он сгорит изнутри!       Юэ Цинъюаня впервые за долгие годы охватила паника. Что могло помочь? Пещеры Линси? Блокирование мередианов? Двойная культивация?       — Шиди, да скажи же мне, что с тобой? Могу я как-то…       — Замолчи! — сорвавшийся на визг голос оборвал его. — Меньше всего мне нужна твоя помощь!       Со свистом сложившийся веер едва не оцарапал его щеку — Юэ Цинъюань невольно отшатнулся.       Сяо Цзю всегда был остер на язык и резок, но будучи главой пика такой агрессии он себе не позволял, разве что с адептами…       Юэ Цинъюань вздохнул — неужели его шиди сам не видел, что загоняет себя в ловушку? Как ещё донести это до человека, если он отказывается слушать и принимать помощь?       От тревоги и злости на себя самого и на упрямство своего шиди у него к горлу подступила тошнота. Юэ Цинъюань ещё раз взглянул в эти опалесцирующие ядовитой зеленью глаза — Шэнь Цинцю выглядел измождённым и обезумевшим: утратив привычную холодность и стать, он смотрелся самозванцем, натянувшим чужие одежды — Юэ Цинъюань похолодел — никто не должен увидеть его таким!       Потемнев лицом он размеренно и чётко произнёс:       — Меч Сюя, я приказываю тебе остаться.       Это был единственный раз, когда глава хребта Цанцюн воспользовался своим непререкаемым словом — полномочиями, дарованными ему предыдущими поколениями Мечей двенадцати пиков. — До Собрания союза бессмертных ты будешь находиться здесь, на пике Цюндин, под моей опекой. Все дела по подготовке адептов возьмёт на себя шиди Лю. Так будет лучше для всех нас.       Шэнь Цинцю не мог ослушаться, не снимая своего титула, но он только скрипнул зубами и ядовито прошипел: — Значит я так пятнаю твою репутацию… Хочешь чтобы я перестал быть главой Цинцзин — так я им не буду! И Мечом Сюя тоже. Найди мне достойную замену, глава Юэ. Я не сомневаюсь, есть более сговорчивые кандидаты. Прощай!       С этими словами он с ломаной грацией взвился на стол, зло пнул стоящий на нем чайник и вышел через окно.       Тот самый чайник Юэ Цинъюань поймал (и он даже умудрился не разбиться) и неосознанно спрятал в цянькунь, а вот сбежавшего шиди — нет, тот неловко упал в кусты, но тут же растворился в лесу как дикая кошка.       Такого поведения от уважаемого главы пика Цинцзин, пожалуй, не мог ожидать никто, кроме смолчавшего в очередной раз Юэ Цинъюаня.       К вечеру Шэнь Цинцю нашли в своих покоях — с сильнейшей лихорадкой. Похоже, что его обнаружил и доволок до хижины кто-то из его младших подопечных. А Юэ Цинъюань ещё долго корил себя за в кои-то веки проявленную твёрдость и жёсткие слова. Сидя у кровати он терпеливо отпаивал своего шиди снадобьем от лихорадки и искажения ци и проклинал себя за их последний разговор: как бы он ни сдерживал свои порывы, глава Юэ в душе всё ещё оставался тем самым радеющим за добро и слишком импульсивным Ци-гэ, и снова все испортил — нарушил их шаткое равновесие. Но внезапно вернувшийся в сознание шиди, кажется, этого вовсе не вспомнил. Юэ Цинъюань был рад, он бы никогда не осмелился даже намекнуть на то, что произошло между ними перед болезнью. Конечно же, те слова, разрывающие договор, были сказаны Шэнь Цинцю в нездоровом состоянии и никакой силы не имели. Глава хребта Цанцюн вправе был не исполнять их. Наверное, это были малодушие и трусость, но он продолжил вести себя со своим шиди так, словно ничего и не произошло, только намного позже осознав, как безвозвратно всё изменилось…       

***

      Жаркое и влажное билось под руками. Пальцы путались и скользили, впивались и сжимали, словно боясь снова потерять то привычное, тёплое, родное, что пришло во сне и не спешило растворяться в реальности. Юэ Цинъюань пьяно, тяжело приоткрыл глаза и не смог вдохнуть. На него в упор смотрели острые глаза цвета цин. Вместо привычного Сюаньсу пальцы и вправду сжимали тонкое жилистое запястье, а горькое полынное дыхание щекотало щёки. Юэ Циньюань подумал, что он бредит перед смертью, и с улыбкой смежил веки.       Повёл пальцами вверх по тонкой руке и переместил широкую ладонь под лопатку, где отбивало ритм горячее и гулкое. Прижался ближе — если это последнее, что он может почувствовать перед забвением, то он теперь жалел только об одном: почему не решился последовать за сяо Цзю раньше.       Но ощущения только прибывали: спутанный шёлк волос, влажный хриплый вздох, обжёгший шею и ключицы, беспокойный трепет под пальцами, холодное и колкое между двумя тёплыми телами, и, наконец, неразборчивый стон — Юэ Цинъюань распахнул глаза и обнаружил что сжимает нагого, дрожащего сяо Цзю в объятиях, а между ними хрустит ржавыми осколками надломившийся почти у основания Сюаньсу. Юэ Циньюань непонимающе уставился на пустые ножны, которые валялись где-то за подушками. Он не чувствовал ни чудовищного давления, ни ауры меча, только окрыляющую пустоту и легкость — тот был словно мёртв, а вот прижатый к нему человек — жив! Сяо Цзю был в точности таким, как запомнил его Юэ Цинъюань перед изменившей всё болезнью. Только глаза, подёрнутые неведомой пеленой, теперь светились не злобой, а растерянностью. Да и сам Юэ Цинъюань не мог до конца поверить в произошедшее. Лежащий на его постели человек из плоти и крови не мерещился ему. Бледные тонкие губы несколько раз сомкнулись и разомкнулись, словно не зная об умении говорить, но в конце концов из них вырвался неловкий хрип.       — Воды… — этот тихий, но такой родной голос заставил Юэ Цинъюаня вскочить и метнуться к оставленному на столе чайнику. В этот раз он своим ртом влил последний глоток между обнажившихся в гримасе зубов.       — Ци…гэ… я… здесь…       Юэ Циньюань глупо кивнул и слизнул мокрое, горькое и соленое с губ.       Чай заварился до предельной крепости, но слаще этих капель ничего не существовало.