Прощённые

      В предрассветном зареве глаза этого Шэнь Цинцю отливали дымчато-серым, словно припорошённые пылью, но только потому, что Юэ Цинъюань укутал его своими чёрными одеждами.       Он тихо опустился рядом, всё ещё до конца не веря и боясь лишний раз коснуться и разрушить этот прекрасный мираж. Но получившийся кокон дрожал так, что Юэ Цинъюань вскоре не выдержал и вновь обнял его, добавляя своё тепло. Его не оттолкнули, только заблестевшие глаза проследили за сжавшими ткань руками.       — Шиди… — осторожно позвал Юэ Цинъюань, — это действительно ты?       Ему не ответили, но кокон на мгновение замер, и полуприкрыте веки сомкнулись, чтобы тут же распахнуться вновь.       — Тебе больно? Холодно? Как мне помочь тебе?       Едва различимое «нет» потонуло в шорохе одежды и тонкая рука выпросталась из кокона. В пальцах был зажат побуревший и сгнивший словно плоть кусок металла — осколок Сюаньсу.       — Ох, погоди! Я совсем забыл…       Юэ Цинъюань вновь вскочил и принялся стряхивать с постели колючие останки меча. Но их было так много, словно истлевший клинок на глазах превращался в миллиард фрагментов. Шэнь Цинцю пошевелился, прижал все ещё зажатый кусок к губам.       — Твоя… жизнь… теперь моя — раздалось вдруг из-под пряди занавесивших лицо волос. — Не надо было… Прости…       Замерев на мгновение Юэ Цинъюань встретился взглядом с прояснившимися глазами, в уголках которых заблестели слёзы. Ему оставалась только молча кивнуть и опустить голову.       Он склонился над заворочавшимся коконом и бережно приподнял его на руки.       — Надо убрать остальное, поранишься… — он осторожно опустил спелёнутого ногами к земле, продолжая удерживать под спину, и чуть размотал ткань — из складок посыпались на пол оставшиеся кусочки металла.       — Шиди, ты можешь стоять?       Тот кивнул, но Юэ Цинъюань так до конца и не убрал руку. Опустившись на колени и удерживая одной рукой за стройные ноги он стряхнул с него ржавую труху, смёл оставшееся с постели и дотянулся до сбившихся подушек.       Уцелевшую рукоять Сюаньсу с обломком лезвия Юэ Цинъюань медленно убрал в ножны и наконец развернулся к так и замершему у стены тонкому силуэту.       Юэ Цинъюань осторожно разжал чужие тонкие пальцы, прижался к ним губами, пока последний осколок летел и рассыпался в пыль от удара.       Тёмное одеяние давно соскользнуло вниз с покатых плеч, но обнажённое тело перед ним больше не дрожало. Первые лучи осторожно выхватывали детали, точеные изгибы и тонкие веточки вен, вновь наполнявшихся кровью. Пульс на запястье трепетал чуть поспешно, но ровно. Ци циркулировала тёплыми волнами без помех, питая раскрывшееся ядро.       В меридианной диагностике ему было далеко до шиди Му, но даже этого было достаточно, чтобы сказать, что переломный момент миновал.       Юэ Цинъюань наконец выдохнул и прижался к узкой ладони щекой, поддавшись чувствам он вновь поцеловал едва порозовевшие пальцы и дальше уже не смог остановиться.       — Прости меня… прости…       Он осыпал его руку поцелуями, так нежно, как только мог, гладил по коже и ниспадающим до колен чёрным волосам, с каждым касанием боясь что его сейчас остановят.       Но Шэнь Цинцю только опустил ладонь ему на плечо, не отстраняясь и не отвечая.       Юэ Цинъюань набрался смелости и, вскинув голову, выговорил наконец самое сокровенное:       — Я так люблю тебя! Прости, что заставил тебя столько ждать, чтобы это услышать…       Всю свою жизнь он столько думал о долге, об общем благе, метался между самым родным для него человеком и возложенными на него обязательствами, слушал свой разум, а не сердце, но не преуспел на этом пути и только запутал себя ещё больше.       Сейчас он хотел только одного — обнять своего сяо Цзю и больше никогда не отпускать. Но одновременно ему было и очень страшно, что он снова всё сделает не так.       — Шиди… тебе больно? Неприятно?.. Я остановлюсь тут же, если только ты скажешь нет…. — Юэ Цинъюань сглотнул, и заставил себя отстраниться: больше всего он желал чтобы первые ощущения которые его сяо Цзю испытает в своём заново обретённом теле были не боль и не страх.       — Мне… — тихий голос замер, словно Шэнь Цинцю прислушивался к постепенно добирающимся до сознания ощущениям. — Мне тепло… чуть щекотно… и хорошо.       — Я могу… я не делаю тебе хуже?       Шэнь Цинцю безмолвно ответил, осторожно вложив пальцы в жаркую от волнения ладонь, а другой рукой неловко скользнул по его плечу навстречу, сам принимая его в объятия.       Юэ Цинъюань с готовностью поддался вперёд, приник лицом к впалому животу и рёбрам. Конечно же он видел Шэнь Цинцю обнажённым и до этого, но никогда не позволял себе его желать. Сейчас же, когда эти неожиданно мягкие пальцы легли на его плечи, словно нежнейшие лепестки, он почувствовал как стремительно пьянеет от этого вида, запаха, вкуса фарфоровой кожи, как хочется заставить ее блестеть от поцелуев и сладко дрожать от его касаний. Не к месту всплыли в памяти фривольные строчки из Сожалений горы Чунь, которые он то и дело невольно ловил в шепотках растерявших всякое смущение адептов.       Но его сяо Цзю оказался, конечно же, несравнимо прекрасней: он ослеплял его белизной своей кожи и заставлял сердце замирать от вида бьющийся на шее жилки, его румянец расцветал бутонами вишни, там где тела касались робкие поцелуи, Юэ Цинъюань растворялся в его глазах и не мог выплыть из их коварной изменчивой зелени.       Голова кружилась от этого безумия и похоже не у него одного — они потеряли равновесие, но Юэ Цинъюань вовремя подставил руки, чтобы поймать в них свою драгоценность и смягчить падение на жёсткую кровать.       — Не ушибся? — с тревогой он огладил тонкую талию, которая, казалась, могла переломиться от одного удара.       — Нет.       Оба замерли. Лежать так близко оказалось сладкой пыткой. Юэ Цинъюань провёл кончиком носа по острой ключице.       — Ты не боишься?       Густые ресницы отбросили тень на высокие скулы, а потом глаза Шэнь Цинцю привычно зло сощурились.       — И чего ж мне боятся? Что ждать придётся слишком долго?       — М-м…       Юэ Цинъюань залился румянцем и решил не терять больше ни мгновения.       Он не знал, какие места были у Шэнь Цинцю самыми чувствительными, но отлично помнил сбитые локти и коленки своего сяо Цзю, все царапины укусы и синяки, на которые дул и которые беспомощно зализывал и гладил, утешая. Он прошёлся по каждой невидимой нынче ране, словно до сих пор видел под гладкой кожей шрамы и коросты.       Шэнь Цинцю вздрагивал каждый раз, но напряженные мышцы тут же расслаблялись и с губ того слетали отнюдь не болезненные стоны.       Вскоре и сам он присоединился к этой игре, отыскивая старые порезы и мозоли, целуя нынче ровную, а раньше огрубевшую, местами шелушащуюся от солнца, грязи и голода кожу.       Юэ Цинъюань сдался первым, не выдержав того, как эти тонкие, но сильные пальцы стали отчаянно цепляться за него, сжимать и тереть.       Одним движением он подмял его под себя, укрывая от всего мира.

***

      — … что с тобой происходило всё это время? Ты помнишь?       — Это было как сон… не кошмар… я почти не чувствовал боли, да и тела у меня, наверное, не существовало, я просто был… и все повторялось вновь и вновь, чуть по разному, но… так далеко от тебя… и в то же время близко. Но у меня не было рук, чтобы дотянуться, не было ног, чтобы сбежать, и голоса тоже не было, но я бы и не звал…       Юэ Цинъюань тяжко вздохнул и не выдержав этих слов, подтянул говорящего ещё ближе. Прижался губами к виску и только спустя долгое время шепнул:       — Почему?       — Не хотел, чтобы ты оказался там же… Меня окружала тьма, но иногда я словно видел сквозь мутное зеркало: тебя… остальных… самого себя.       — Прости, я так долго принимал другого за тебя, я не хотел верить…       — А я не догадывался, что твой меч…       Они оба начинали говорить одновременно. Им так много нужно было друг другу сказать, что слова теснились и смешивались, набегали друг на друга и выплёскивались невпопад.       Голоса обоих были сиплыми и едва различимыми: у одного от сдавившего грудь щемящего чувства, вперемешку с волнением, у другого — от протяжных бессвязных стонов и новообретенной способности говорить. Но они услышали и поняли друг друга, потому что лежали тесно прижавшись, обхватив друг друга руками и ногами, глядя глаза в глаза, и ловя каждый вздох. Между ними больше не было той стылой пропасти недомолвок — оба шагнули за край и сейчас словно падали вместе, не заботясь о приземлении.       — Можно мне назвать тебя по имени?       — У меня было много имён, но, кажется, теперь их совсем не осталось, — привычные колкие нотки вплелись в голос, но Юэ Цинъюаню они влились в уши словно мёд. — Мое место заняли… и по праву.       — Я знаю… это моя вина. Но для меня ты всегда был и будешь мой сяо Цзю, большего мне не нужно. — Юэ Цинъюань осторожно обхватил заострившееся лицо ладоням, погладил кончиками пальцев спутанные пряди — если ему будет позволено, он обязательно распутает и аккуратно расчешет этот тяжёлый шёлк голыми пальцами, как делал много раз в их детстве, когда у них не было даже гребня. Охваченый воспоминаниями, Юэ Цинъюань легонько коснулся встрёпанной макушки губами. Прижался лбом ко лбу — когда-то это был их сокровенный ритуал отхода ко сну — та маленькая толика комфорта и уюта, которую могли себе позволить беспризорные, выброшенные в жестокий мир дети. — Знаешь, я бы хотел, чтобы у меня тоже осталось только одно имя…       — Ци-гэ, — медленно протянул чуть окрепший голос, вновь пробуя звучание на вкус.       Юэ Цинъюань невольно сглотнул, ловя этот тёплый похожий на шелест выдох.       — Мой Ци-гэ…       Юэ Ци улыбнулся и осторожно поцеловал приоткрытые губы.       — Только твой, обещаю!       Полынная, металическая горечь почти ушла, оставив просто тёплое и живое.       Белоснежная хризантема на дне чайника съёжилась и завяла без воды, на это раз уже навсегда. А потемневшее дно впитало и этот вкус, как до этого сотни и тысячи других.