энтропия

      Тео сидит темной тенью на крыльце обветшавшего дома, чиркая спичками по коробу — те, шипя, ярко загорались в сумерках ночи, дрожали под дуновением холодного ветра и быстро погасали, оставляя у того меж длинных, изогнутых пальцев обугленные полосочки, скрученные в сторону от него. На плече у него копошится крыса — водя любопытным носиком в попытках принюхаться, она задирает мордочку кверху, складывает лапки, но также быстро передумывает и разворачивается в противоположную сторону, убегая куда-то ему за спину. На мгновение в свете очередной вспыхнувшей спички мелькает ее длинный хвост, прежде чем она спрыгивает на крыльцо, а топот маленьких лапок затихает где-то у порога открытого настежь дома.       Словно завороженный, мужчина, не отрываясь, глядит на маленький язычок пламени у него меж пальцев. Тот на удивление долго горит — не шипит, не мигает, грозясь потухнуть, лишь спокойно размеренно разрастается по всей длине спички, доходя почти до самых пальцев. Тео крутит спичку чуть в сторону, присматривается к центру огонька — и совсем игнорирует жар и легкое пощипывание, едва огонь доходит до подушечек его пальцев и обжигает кожу.       Где-то у него над головой разносится гул, а после — хлопанье размашистых крыльев. Мужчина нехотя отвлекается от спички, моргая и сразу после того поднимая голову на шум. В кронах деревьев, недружелюбно склонявшихся над его домом, умостилась едва различимая в темноте ворона. Прищурившись, Тео оборачивается через плечо для удобства рассмотрения, и лишь тогда огонек потухает, а спичка рассыпается прямо у него в пальцах, превращаясь в пепел. Не сводя взгляда с птицы, маг отряхивает руки от оставшихся следов догоревших спичек и неспеша поднимается со своего места, выпрямляясь в полный рост.       Длинные темные волосы, неаккуратно собранные в подобие пучка, окончательно растрепались под порывами ночного ветра у него на голове, спадая на лицо и прикрывая один из глаз. Покачав головой, мужчина убрал пряди непослушных волос и поправил освободившейся рукой подол своего плаща, скомкавшийся после долгого ожидания на одном месте. Ворона, сидящая напротив, сверкнула черными глазами в полной темноте и громко каркнула, снова взмахивая крыльями и срываясь с ветки в сторону того. В ту же секунду поднявшийся вокруг них с новой силой ветер едва не сбил Тео с ног, но лишь на мгновение; уперто оставшись на месте, он едва не встретился лицом прямо с летевшей на него на всех порах птицей, но та исчезает перед ним почти также внезапно, как и появилась до этого. — Что за представления, Теодор?       Низкий женский голос доносится с другой от него стороны, из-за спины, но мужчина даже не вздрагивает. Спокойным жестом отряхнув вновь подол своего плаща, маг оборачивается на голос и видит в тусклом свете луны аккуратные черты женского лица — тонкая полоска губ, небольшой красивый носик, большие выразительные глаза, столь темные, что не разглядеть радужки глаз — ибо она напрочь сливалась с цветом зрачков. Волосы тускло-красного цвета, собранные в красивый и аккуратный, в отличии от его, пучок, лишь спереди, у самого овала ее лица, волнообразно спускались вниз, доставая до самых плеч. Качнув головой, она сложила руки у себя на груди, подчеркивая тем самым декольте еще больше, и вздернула подбородок вверх, будто бы это могло ей помочь не казаться по сравнению с высоким мужчиной такой маленькой. — Вайолетт... — лишь хрипло выдает Тео, заглядывая той в глаза и тут же затихая. Он прекрасно знает — Вайолетт легко может прочитать по его глазам все тревожащее на самом деле, хоть и сам не знает, насколько хочет, чтобы она это делала на самом деле. Но позволяя — возможно, чтобы избежать ответственности, ведь говорить о том, что на душе, что чувствует на самом деле, скрывая это за маской безбашенности и полной легкомысленности, слишком тяжело и невыносимо для такого человека, как он.       Бегая от собственных мыслей и хаотично струящихся и взрывающихся внутри него со всех сторон фейерверков эмоций и чувств, Тео давно позабыл, каково это — быть искренним и честным. Даже по отношению с самим собой; что уж говорить о других. Знал ли кто-то его по-настоящему? Сейчас, или когда-то раньше? Кто он вообще такой, — Теодор Доминик Хоум? Темный маг, желающий отрешиться от всех в собственном мирке и закрыться на окраине города в обветшалом доме? Забавный продавец магической лавки, обводящий всех вокруг пальца и — ненароком, конечно, — вынимающий из чужого бумажника пару лишних купюр себе на будущее? Подозрительный отшельник, появляющийся одиноким силуэтом на вечеринках, куда его не приглашали, чтобы пригубить дорогого вина и вбросить таинственных посланий, которые вряд ли когда-то сбудутся на самом деле, кому-то из гостей? Талантливый актер, любящий плескаться в лучах славы на сцене театра? Безбашенный друг, появляющийся столь же внезапно, как и исчезающий со всех радаров в мгновение ока, от которого никогда не знаешь, чего ожидать? Отец, которого всегда мало, и на которого, в сущности, не стоит пытаться равняться, хотя так хочется? Герой-любовник, манящий к себе, словно по взмаху волшебной палочки (или какого-то мудреного зелья? хитроумного заклинания? всего лишь умелой харизмы?)? А, может, просто глубоко несчастный и одинокий в глубине души мальчишка, запутавшийся в собственной жизни? Не знающий, куда ему податься и что делать дальше? Так и не смогший вырасти, хотя на горизонте маячат такие поразительно чужие 40 лет?       Вайолетт умело отводит взгляд с чужих глаз, но терпеливо ждет продолжения. Обычно Тео сразу начинает вываливать все с порога, но женщина чувствует — молчание мужчины не говорит об очередных играх и увиливаний в попытках сманипулировать или привлечь внимание. Хоум действительно растерян и не знает, с чего начать. Да и стоит ли вообще; Вайолетт почти уверена, что Тео и сам не уверен, хочет ли говорить с кем-то, особенно по душам. В этом весь он. — Я устал. — наконец, выдержав долгую напряженную паузу, произносит мужчина. Вайолетт вздергивает бровью. — Хочешь сказать, ты наслал на меня столько ночных кошмаров, просто чтобы я пришла послушать, как ты устал? Бедненький и несчастный Тедди захотел найти зрителей для очередной разыгранной драмы наяву?       Хоум заметно напрягается от чужих слов; желваки мгновенно заиграли на худом лице, едва стоило ему стиснуть челюсти, но мужчина быстро берет себя в руки и спокойно произносит в ответ: — Я хочу, чтобы ты наложила на меня заклятие.       Вайолетт мгновенно меняется в лице: такого поворота она явно не ожидала. Слова Тео заставляют внутри все свернуться в трубочку и забыть в ту же секунду о всех обидах и недовольствах, что были ранее. — Ты... что? — переспрашивает она, недоуменно хлопая глазами, хотя прекрасно понимает, что не ослышалась. Ей по-настоящему хочется сейчас ошибиться: понять, что на самом деле Тео шутит и просто прикидывается идиотом, как часто то бывало, лишь бы позлить или озадачить окружающих; но почему-то именно сейчас ей кажется, что Хоум серьезен, как никогда. — Хочу, чтобы ты наложила на меня заклятие, — без запинки повторяет мужчина. А после заламывает длинные пальцы, когда-то бывшие аккуратными и красивыми, но теперь — неестественно изогнутые в суставах, чуть покрасневшие, опухшие, со стертыми в некоторых местах костяшками. Вдохнув поглубже, продолжает, не давая женщине прийти в себя: — Хочу лишиться магического гена. Я не могу сделать это сам на себя, ты и сама это прекрасно знаешь. И я не общаюсь больше с магическим сообществом — ну, я в целом никогда туда особо и не вписывался. Ты единственная, кто в силах мне помочь с этим, не повлекши за этим никаких последствий. Ты сильная, Вайолетт, я бы даже сказал, вполне могущественная. — Еще скажи единственная в своем роде, — недовольно фыркает женщина, на что Тео усмехается и отводит взгляд, вспоминая, как когда-то именно такие фразы заставляли ее ненароком улыбаться. — Это несмешно, Тео. Зачем тебе это? За всю известную нам историю было всего пару случаев удачного лишения этого гена — и то, знаем ли мы наверняка, чем закончилась та или иная удачная история заклятия? Это просто самоубийство.       Мужчина поджимает губы в нелепой, совершенно не к месту, полуулыбке, пряча руки в карманы своего плаща и всматриваясь в темный лес чуть в стороне от Вайолетт. Едва заметно переминаясь с ноги на ногу, он ковыряет землю носком ботинка и напряженно молчит.       Вдруг до женщины доходит.       Она тут же опускает голову чуть ниже, делает шаг назад, удивленно ахая, и глядит на Тео широко раскрытыми глазами. — Ты что, серьезно? — едва выдавливает она из себя уже тише и неуверенней. — Абсолютно. — кивает мужчина, поворачивая голову обратно, а после делая пару шагов навстречу и останавливаясь почти совсем вплотную. — Вайолетт, дорогая... На мне лежат обереги бабушки, матери и тетушки. Даже если я попробую повеситься — веревка будет срываться вновь и вновь. Пистолет будет бесконечно давать осечку, пока его дуло направлено на мой висок. Вместо асфальта у крыши дома, с которого я попробую сигануть, окажется батут, или я зацеплюсь за какую-нибудь ветку дерева, отделавшись парой переломов. Сколько бы я не проглотил таблеток, ядов или зелий, сколько бы раз ни попытался всадить нож себе в грудь, меня найдут быстрее, чем я успею осознать содеянное — и вытянут, вернув к жизни. Останется боль, останется посаженный желудок, сломанные кости, шрамы, по-прежнему останусь здесь и сам я... Пока судьбой не придет старушка-Смерть и не поведет костлявой рукой, я не смогу сделать ничего. Просто продолжу гнить, пока собственная иммунная система разрушает меня изнутри; медленно, но верно. Пока я больше ни к чему не стремлюсь и ничего не хочу от этой жизни. Пока в мире не осталось ни одной причины находиться здесь и продолжать цепляться за что-то — семейное дело, друзей, карьеру, любовь, детей, хобби, мечту. Я пытался, Вайолетт. Честно. Я получил сполна как удовольствия, так и страдания от этой жизни. Я просто... Хочу закончить это.       Не обращая внимания на то, что Тео подошел совсем близко, Вайолетт растерянно открывает и закрывает рот, не находясь с ответом, а после совсем тихонько спрашивает почти себе под самый нос: — Неужели нет совсем ничего, за что тебе бы хотелось ухватиться на этот раз?       Хоум внимательно глядит в темные глаза напротив, после чего шумно вздыхает и опускает голову, нервно теребя пальцами край потрепанного кармана. — Я не знаю. — Не знаешь? — переспрашивает женщина, и какое-то время они оба молчат, погруженные в собственные мысли.       Забавно, но на самом краю, нависнув над пропастью, и вправду не знаешь, есть ли тебе, за что хвататься. А главное — хочешь ли ты этого. Говорит за тебя чужой голос, природный инстинкт самосохранения, может, судьба подталкивает к какому-то решению, или все же это ты. Твои мысли, твои чувства, твои желания.       Тео бы очень хотел знать, как есть на самом деле. Тео бы отдал все на свете, лишь бы научиться одному-единственному: ни актерскому мастерству, ни глобальным манипуляциям и вранью, ни харизме и умению заговаривать зубы, ни упертости и целеустремленности, которой ему не занимать, ни магии, пропитавшей всю его жизнь насквозь, от и до, а всего лишь пониманию самого себя. Всего лишь... умению распутать эти хаотично бегущие от него во все стороны хвостики незаконченных и запутавшихся меж собой клубнем коварных змей мыслей. Всего лишь научиться видеть в себе то, что закрыто не только от чужих, но и от собственных глаз. Наконец признать в себе то, что давно хотелось скрыть и похоронить на дне лавандового поля собственных радужек.       Что это сейчас — сожаление? О прошлом, о собственных ошибках, упущенных возможностях, о неправильно выбранном пути? Или это страх? Страх перед неизвестным и манящим или таким знакомым и заковывающим в тяжелые цепи? Жалость? К самому себе, к своему бессилию, попытках все время куда-то бежать, и в первую очередь — от самого себя, — или к близким, которые, как оказалось, были всегда так далеки, ведь ты не подпустил их ближе — и, вероятно, больше никогда не подпустишь? Это... Грусть? Любовь? Боль? Гнев? Пустота и апатия? Усталость? Или ничего из этого?       Тео не знал. Тео, пожалуй, никогда и не узнает. Не потому что он на самой грани, или его жизнь вот-вот оборвется, или исправить в себе это он уже больше не в силах, нет... Просто Тео такой человек. Просто без шипящего клубка змей где-то под кожей, засевших в самых печенках, это уже и не Тео.       Последнее, что Хоум помнит об этой ночи — это звуки шипящих то ли змей, то ли спичек, загорающихся и тут же гаснувших в сумерках ночи. Еще мгновением ранее он стоит перед Вайолетт и собирается с мыслями, а уже в другое — его разум затуманивается дымкой, все движения сковываются, перед глазами начинает плыть, а после темнеть, и... маг впадает в небытье, откуда не знает, есть ли выход, и что было до, а что – после, все смешивается воедино, копошится, путается, бурлит, и тут же растворяется в пучинах холодного Космоса, как ни в чем ни бывало. Остается лишь тишина, холод, далеко расстелающийся вакуум и пустота...