Ты слышишь?

      Настасья была высокой женщиной с высушенным телом: длинные хлесткие руки, продолжение нагайки, крепкие вытянутые ноги, скрытые под плотными суконными шароварами с ярко-алыми лампасами. Простодушное лицо ее своей круглостью никак не ввязывалось в весь ее вытянутый, почти жердинный, вид. Копну тяжелых длинных русых волос она всегда заплетала в корзинку, которую прятала под кубанкой из черного букле. Длинный тонкий нос, тонкие черные брови и такие же вытянутые с краев черные глаза, лишенные жизненного блеска, в обрамление до странного светлых пушистых ресниц.       Ее родная станица - Краснощековская - славилась гончими псами Царицы. Настасья не была исключением, несмотря на то, что она женщина, - единственная выжившая в младенчестве дочь, видимо, проклятой семьи главного гонца царского двора. Выжить-то она выжила, обойдя по касательной и мор, и голод, и тиф, и чахотку, и много еще каких напастей в детстве, но по юности-дурости, отправляясь с подругами по грибы-ягоды, оступилась и упала в Бездну. То, что это Бездна, а не просто заброшенная волчья яма, девчонка поняла уже потом, когда наткнулась на месте приземления на потревоженного и зараженного какой-то гадостью дивьего человека.       Из Бездны она выбралась сама каким-то Божьим чудом, не иначе. Однако, нательный крестик оторвался и потерялся где-то там, внизу.       Настасья изменилась до неузнаваемости. Изменилось и положение в станице за, как оказалось, три месяца ее отсутствия: казаки снова повздорили с натланскими аборигенами, татко, уже престарелый, умер от отравленной стрелы в сердце, матушка, сойдя с ума от смерти любимой и единственной доньки и нежно-сурового мужа, отправилась вслед за ним. Настасья, провожаемая бессловными сочувствующими взглядами, зашла в пустой и холодный дом да и не выходила оттуда, пока в ворота не постучал молодой фатуец.       “Их Светлость вызывает, - скупо бросил он, пугая своей безэмоциональной железной пластиной на месте лица. - На сборы два дня. Хватит?”       Настасье не понадобилось и трех часов, чтобы собрать небогатый скарб и сесть в повозку.       Так она официально переняла дело своего батюшки, благословленная самой Царицей. Посвящение прошло для нее, еще не отошедшей и полностью погрязшей в горе, сумбурно и туманно. Ей выделили ее первую личную лошадь, гнедую, с упругими мышцами и блестящей от лоска гладкой шерстью. Сняли с нее мерки и сшили под нее форму - новенькая черкеска отсвечивала сияющими газырями, ослепляя. Настасья, пришедшая в себя только на обратном пути до станице, внезапно прониклась к Царице такой огромной и безусловной благодарностью, что стало немного страшно от самой себя. Ей дали второй шанс жить!..       Шел второй век от Каэнрийского восстания.

***

      Капитано не вызывал у нее никаких эмоций, кроме безмолвного уважения, - она так же относилась к своему отцу. Вообще, если так подумать, они были до ужаса похожими, и, на удивление, комфортнее всего Настасье было находиться именно рядом с Первым. Ее не интересовал его странный ужасающий образ - у каждого есть свои секреты, у начальства тем более.       - Ты проклята, - Капитано произнес это так легко, непринужденно, словно это была самая банальная вещь в его жизни. Вообще, он всегда говорил именно с такой нечитаемой невесомой эмоцией, и слова его разбивались о глухое забрало шлема.       Настасья вздрогнула, вылезая из-под брюха лошади. Гнедка (так она ее назвала) недовольно ударила копытом с только что смененной подковой и зафырчала, раздувая ноздри. Казачка, увидев, кто перед ней, вытянулась по стойке “смирно” и громко хлопнула себя ладонью по груди, с легким звоном соединяя пятки с металлическими набойками на каблуках.       - Отставить, - Капитано небрежно махнул ладонью. - Ты не в моем подчинении, как и любой другой казак, пока не будет объявлено иное.       - Уважение - вещь неотъемлемая. Незачем мне позорить свой род, - “даже если от него осталась только я” безмолвно пронеслось у нее в голове, но Настасья скорее отмахнулась от этих тоскливых мыслей, - и свою станицу.       Она расслабленно опустила напряженные плечи, выдыхая скопившийся в грудной клетке воздух.       Молчание повисло между ними, для каждого разное: Настасью не на шутку заинтересовала и почти оскорбила брошенная Капитано фраза, Капитано же, кажется, вообще ничего не испытывал.       - На тебе проклятье Бездны. Ты разозлила кого-то там, внизу.       Настасья рвано выдохнула через нос, дрожащими от осознания зрачками уставилась в глухое черное капитанское забрало. Ей сразу вспомнился тот самый обезумевший дивий человек, впившийся ей всей своей пятерней в лицо, будто вытягивая жизненные силы. Тогда было больно, склизко, страшно и темно. Тогда она безостановочно звала матушку, а в голове у нее не было ничегошеньки, кроме песен, проносившихся в звенящей пустоте с завидной скоростью.       Капитано, не прощаясь, ушел, оставив ее в мутных думах. Она снова сумбурно, будто в тумане, перековала лошадь, переседлала ее и, сжимая на бедре легкую походную сумку с приказом, помчалась на другой конец страны.

***

      Казаки действительно не находились в прямом подчинении Царицы, хотя любили ее нежной, преданной любовью - так любят только родных матерей. Впрочем, казаки между собой только так Царицу и называли. Казаки были самостоятельной боевой единицей, которая присоединялась к Фатуи только тогда, когда от Царицы поступала прямая просьба. Казаки, в силу окраинного местоположения их станиц, только по мелочи цапались с прилегающими по ту сторону поселениями, рьяно следили за охранностью границ и росли свободные, любящие песни и не имея за душой ничего, кроме Родины.       Настасья ничем не отличалась от любого другого своего брата или сестры по казачеству - такая же свободная, неудержимая, но, словно ласковый ветер, на первый взгляд прирученная и проученная болью. Капитано иногда доводилось наблюдать издалека за ней, гарцующей в ночном поле без седла, и он мог бы поклясться, что в глазах ее не было ничего - абсолютная пустота. После осознания своего бессмертия, Настасью словно подменили второй раз в ее жизни - теперь ее глаза были лишь двумя бесцветными стекляшками, несмотря на глубокую, почти чарующую черную радужку. Она без раздумий и жалости к себе бросалась в самые накаленные точки, в рекордные сроки доставляя волю Царицы. Сколько коней уже сломали под ней ноги? Скольких разбойников она избежала? Скольких диких зверей она перебила нагайкой?       Капитано понимал, как никто другой, - она ищет смерти, но найти ее не сможет. Если бы он мог испытывать жалость, он обязательно бы ее испытал, но, к счастью, и он давно разучился испытывать эмоции, да и выказывать такое Настасье было бы огромным неуважением. Капитано признавал в ней силу и толстенный внутренний стержень.       Однажды она приехала с очередным известием к нему и его небольшому разведывательному отряду куда-то в самую глушь, и тогда Капитано, кажется, впервые в жизни испытал восхищение.       - Песни знаете, оболтусы? - по-родному и по-простому окликнула она нескольких солдат, сидящих у костра со скупой похлебкой в плошках, и уперла крупные намозоленные кулаки в бока.       - Не знаем, - буркнул какой-то особенно уж хмурый, утыкаясь носом в миску.       Настасья только громко фыркнула и вытащила из-за пазухи потрепанный бубен, обтянутый плотной бычьей кожей.       - Когда душа запоет, все слова узнаете, - благосклонно хохотнула она…       …и запела.       Капитано тогда впервые узнал, что такое казачья песня, и ему даже захотелось оказаться там, у костра, где к сильному настасьиному голосу зачарованно присоединялся нестройный хор его солдат.

Наплевать, наплевать, надоело воевать,

Ничего не знаю, моя хата с краю.

      Глаза ее впервые на его памяти горели каким-то неестественным, почти животным огнем. Голос настасьи был сильным, грудным, затмевающим все звуки. Она глухо пристукивала каблуками кожаных мягких сапог, вторя звяканью бубна.

Моя хата да маленька, печка да завалинка,

Зато не казённая, а своя законная.

      Впервые Капитано стало до горечи хорошо, до горечи ро́дно, до горечи спокойно. Он смотрел на поющих солдат и в душе у него не было ничего, кроме звенящего чувства пустоты. Не являясь чистокровным снежнийцем, он, кажется, впервые почувствовал родство с этой суровой страной. Или, может, просто истосковался по родной Каэнрии?

Ты Ерема, я Фома, ты мне слово, я те два,

А бyмажечкy твою я махорочкой набью.

      Капитано опустошенно облокотился на спинку складного стула в своей огромной палатке, посмотрел на свои искореженные проклятием руки, не скрытые наручами, провел сухими обжигающе-холодными ладонями по лицу, чувствуя пальцами каждый шрам и безжизненно деревянную кожу на правой стороне.

Ты народ и я народ, а мня дома милка ждёт,

Уж я её, родимyю, приедy сагитирyю.

      Впервые после долгого перерыва ему захотелось оказаться дома, а не здесь, в бесконечных разъездах, бесконечной войне, бесконечной мести, в бесконечном желании смерти.       Почему так оказалось, что его “милкой” внезапно стала ласковая смерть, приторно-любяще не дающая ему воссоединиться с ней? Каждый чертов день своей искалеченной жизни он чувствовал ее ладанное дыхание у себя под носом, но еще ни разу не удалось ухватить ее за хвост.

Слава тебе, Господи, настрелялся досыти,

Уж для своей, для милyшки, чyток оставлю силyшки.

      Капитано провел ладонями снова по лицу, с затуманенным удивлением замечая влагу, но сейчас слезы казались такими нормальными и правильными, что не находилось аргументов против них в его закостеневшем разуме. Да и на душе впервые было спокойно и до горечи легко…

Наплевать, наплевать, надоело воевать,

Были мы солдаты, а теперь до хаты.

      - Товарищ капитан, разрешите! - со стороны глухо закрытого входа раздался остывающий от задора оклик, и Настасья, наглым и фамильярным образом не дождавшись ответа, заглянула в палатку.       Капитано вздрогнул от неожиданности, выныривая из собственных дум, и сурово посмотрел на вошедшую. Однако злиться и наказывать ее у него внезапно не было сил и настроения. Аукнется ли ему это безалаберное спускание на тормозах? Он не знал и отчего-то слепо надеялся на настасьино благоразумие.       Женщина же внезапно понимающе улыбнулась и юркнула внутрь, слегка пригибая голову.       Ее сияющие глаза медленно остывали, возвращая на место опустошенное мутно-черное стекло. Капитано не без облегчения заметил, что ее взгляд не задержался на его внешности. Она расслабленно положила на стол желтые конверты.       - Извините мне мою небольшую шалость, товарищ капитан? - она едва уловимо улыбнулась, безмятежно поправляя лезущие из косы в лицо волосы, и положила ладонь на нагайку, висящую на бедре.       Капитано с равнодушным интересом оглядел ее с ног до головы, подмечая покрывающуюся трупными пятнами правую руку, коротко кивнул, придвигая к себе документы и совершенно неожиданно для себя бросая:       - Пока это не вредит дисциплине, товарищ Настасья.       Шел третий век от Каэнрийского восстания.       Капитано внезапно осознал, что многие вещи ощущает впервые, словно глоток свежего воздуха в давно загаженной мертвенным смрадом жизни.

***

      Настасьин жеребец, только недавно выбравшийся из-под крыла берейтора, злобно фырчал и взрывал сильными копытами мягкий натланский песок. Было до невозможности жарко и душно, но его мертвое тело ничего не чувствовало. Как, впрочем, и настасьино.       Женщина сурово натягивала поводья, пытаясь держать непослушного жеребца в узде, но он только вредно кусал мундштук, раздраженно дергал ушами и вразнобой шарил глазами вокруг. Конь непокорно гарцевал вокруг Капитано, пытаясь сбить огромного мужчину с ног. Голова Капитано возвышалась над холкой высокого длинноногого животного, а ладонь успокаивающе покоилась на шее, время от времени чуть похлопывая по горячей взмокшей коже. Настасья гордо и расслабленно восседала в седле, коротко и громко изредка цыкая, пытаясь успокоить жеребца. Ее плотные суконные шаровары с неизменно красными лампасами липко облегали иссушенные бедра и голени, за спиной безвольно болтался жаркий алый башлык и рубаха так же, как и шаровары, противно прилипала к потному телу. На бедре безвольно покоилась кубанка.       - Жарковато тут, однако, товарищ капитан… Даже несмотря на то, что я совсем недалеко выросла, - она недовольно пожала плечами, отворачивая лицо от знойного солнца.       - Животное, может, пожалеешь, товарищ Настасья? - протянул Капитано, и голос его глухо разбился о забрало шлема.       - Мне уже пора.       - Сегодня без баловства?       - Не моя воля, товарищ капитан.       Неслышно подошедший к ним со спины фатуйский юнец недовольно протянул, кривя губы в едкой гримасе:       - Спешились бы вы, товарищ. Такое неуважение к господину Первому Предвестнику карается трибуналом.       Настасья встретила его слова насмешливом взглядом стеклянных глаз и, не скрываясь, прыснула. Юнец же сурово продолжил:       - Или приведите второго коня и общайтесь на равных, - он кашлянул, прочистив горло. - Более того, вы - женщина!       Определенно, он чувствовал себя бесконечно довольным, защищая честь своего командующего, который имел благоволение принять его в свой отряд. Внутри все распирало от гордости, и он наивно полагал, что Капитано его обязательно похвалит.       - Молодняк? - недовольно протянула Настасья, мельком оглядываясь на застывшего рядом каменным изваянием Капитано.       - Весенний.       Настасья тихо хмыкнула под нос. Весенний призыв же был пару месяцев назад, что этот младенец забыл тут, в Натлане, если тут все настолько серьезно, что потребовалось просить казачьего подкрепления? Однако, вопрос остался неозвученным - Настасья знала, что Капитано ей все равно не ответит. В последнее время мужчина был неразговорчивее обычного.       Конь своевольно шагнул в сторону нового раздражителя, угрожающе раздувая ноздри и скаля неровные зубы. Юнец, однако, не дрогнул.       - Ну, если ты достаточно силен в алхимии и осилишь мой приказ создать такого коня, который не переломился бы под нашим замечательным товарищем Главнокомандующим, я буду тебе безмерно благодарна, - едко протянула она, хмыкая.       Юнец возмущенно вспыхнул: да что вообще за фамильярности позволяет себе эта баба?! Глаза его разгорелись гневным праведным огнем, и он, скрестив руки на груди, так и спросил, сам забывая о дисциплине:       - Что вы себе позволяете, товарищ? Вы находитесь на территории командования господина Первого Предвестника!       - Скажи мне, товарищ рядовой, хороша ли была твоя дорога сюда?       Юнец непонимающе зажевал губы и задумчиво нахмурился:       - Хороша. Разрешите поинтересоваться, к чему вопрос?       - К тому, что без разведчиков ты бы давно издох на четверти пути до места назначения, - Настасья дернула головой, башлык безвольно соскользнул с правого плеча, на несколько секунд оголяя белый эполет с красной полосой посередине.       Юнец в ужасе расширил глаза, полностью осознавая есаула перед ним, и суматошно отдал честь, дрожащими от паники губами что-то лепеча.       - Вольно, - равнодушно бросила Настасья и тихо нукнула. Конь внезапно послушно тронулся с места, гордым шагом шествуя мимо опешившего рядового и тихо кашляющего Капитано к выходу из лагеря.       Настасья оглянулась на мужчину, осматривая его нечитаемым взглядом, и встретила такое же нечитаемое забрало безмолвного черного шлема.       Она знала, что скоро они снова встретятся - стоит ей только встретить подкрепление из своей станицы, как она вернется вместе с ними сюда же.       А еще она знала, что Капитано тихо смеялся.

***

      Натланские ночи были по-своему волшебными - темный глухой бархат накрывал с головой, теплый ветер ласково трепал волосы, россыпь ярко-белых звезд мерцала за высоченными баобабами.       Костер лениво дотлевал в каменном кругу. Солдаты давно разошлись по своим местам, и на земле рядом с углями остались сидеть только командиры.       Настасья, остывая после пения, тихо перебирала струны лютни, смотря пустым взглядом в никуда. Капитано безмолвно сидел напротив, задумчиво опустив голову вниз и вороша палкой догорающее кострище.       Он одним слитным движением снял шлем, кладя его на правое бедро. В запревшее лицо ласково ударил порыв теплого ветерка, растрепывая темные пыльные волосы за спиной.       До финальной битвы оставалось всего ничего, но они оба ничего не чувствовали - смерть вот уже пять веков мягкими касаниями держит их обоих за руки.       - Споешь?       - Любимую?       Настасья была единственным человеком, которому Капитано позволял задавать ему вопросы. И была единственным человеком, с которым он не общался колючими приказами.       Настасья знала, что могла не спрашивать у него о песне, - Капитано всегда просит только одну-единственную, а Настасья ему никогда в ней не отказывала. Она сама чувствовала с этой песней непередаваемое родство.

Не для меня придёт весна,

Не для меня Дон разольётся…

И сердце девичье забьётся

С восторгом чувств не для меня.

И сердце девичье забьётся

С восторгом чувств не для меня…

      Настасья отчужденно и невесело смотрела на угольки, внезапно думая снова, во что превратилась ее жизнь. Капитано, кажется, думал о том же.       Внезапно они встретились взглядами, встречая в глазах друг друга мутные блестящие слезы.       - Безнадежные вояки, - обреченно и неуловимо прошептала Настасья в паузе между куплетами и покачала головой, снова склоняясь к грифу лютни.       Капитано вдруг безмолвно снял перчатки, педантично кладя их рядом со шлемом на бедра, и протянул ей раскрытую трупно-серую ладонь. Настасья, отрываясь от игры, но не от пения, протянула ему в ответ такого же цвета пальцы, легко и смазанно касаясь его кожи своей.

А для меня кусок свинца.

Он в тело белое вопьётся,

И кровь горячая прольётся -

Такая жизнь, брат,

ждёт меня.

И кровь горячая прольётся

Такая жизнь, брат, ждёт меня…

Шел шестой век от Каэнрийского восстания. Два избереденных войной сердца безмолвно и доверчиво плакали, держась пальцами друг за друга.