Фарцовка, спекуляции и дестрой

У Жилина сердце застучало так бешено, будто в висках барабанная дробь замаршировала. Ноги быстрой долбёжкой заиграли в молотки, начав отстукивать марсельезу дятлом. Игорь, рукавом вытерев нос, взглянул из-под сальной чёлки на Серёгу. — Я учебник свой забыл, — прохрипел Катамаранов, продолжая, ссутулившись в знак вопроса, глазеть своими чёрными пуговицами, отчего у Жилина в горле спёрло. Тот, дёрнув аккуратно выглаженным красным галстуком, который именно сейчас показался вдруг слишком затянутым, подтолкнул вторую часть литературы на середину школьного стола. Катамаранов хмыкнул, вздрогнув всем телом, и засунул руки обратно в карманы брюк, отчего показался нахохлившимся воробьём. Серёга Жилин, чуть придвинувшись — буквально на пару миллиметров — к новому соседу, незаметно повёл носом. Ударило сладкими нектаринами. Перед глазами тут же предстали голые, без бахромки, надкусанные белыми жемчужными зубами, гладкие плоды, отдающие все свои вкуснейшие ароматные соки человеку, и стекающие медовыми патоками по длинным пальцам, дабы быть потом слизанными юрким языком. Рот у Жилина весь слюной зашёлся, покуда он представлял у себя в голове грандиозный театральный тет-а-тет Катамаранова с персиками. Сглотнув громко слюну, покрылся пунцовым загаром. Серёге показалось, что, наверное, всем классом был слышен этот собачий хлебок. На лице Катамаранова расплылась страшная белозубая улыбка. Он, лениво повернув голову, с дерзкой усмешкой посмотрел прямо на Жилина. В глазах его заплясали, в каком-то своём гипнотическом танце, чертята, огоньками отсвечивая в глазах. Жилин совсем сдулся. Покрываясь холодной испариной, голову опустил, вдруг заинтересовавшись своими ладонями, будто видел их впервые. Наверное, никогда в жизни не подмечал он столько линий и морщинок, сколько сейчас. В классе зашушукались. Ещё бы, Серёга, первый пионер и комсомолец, отличник и спортсмен, зажался весь, будто не он, весь такой общительный, стремился в каждую самодеятельность. Любил он больно, что называется, быть не только в центре внимания, но и похваленным. До одури, можно сказать, внимание к себе притягивал. А тут, стоило учителю подсадить к нему одноклассника-шалопая, с которым Серёга за всю классную жизнь раз-два и общался, распустился совсем. — Смотри, Кеш, — толкнул Жила локтем в худой бок, головой кивая на первый ряд. Кажется, каждая парта обсуждала сейчас конфуз отличника. По кабинету витал от Серёги Жилина стойкий, как дымовая завеса, запах сырой, как после дождя, земли, мокрой штукатурки и школьного мела. Практически все носы свои прикрыли, морщась от феромонов, излишне душистых (от слово «душит») и сильных. — Так, тихо! — прикрикнула учительница, безуспешно пытаясь остановить смешки. Серёга, уперев взгляд в голубой стол, пытался вслепую отмахнуться от сзади прилетавших дружеских кулаков. Тихонько, из-подо лба и длинных ресниц, устремил тайный секундный взгляд на Катамаранова. Тот, совсем не тушуясь перед смешками, упрямо глядел на Жилина совиными глазами, совсем, кажется, не моргая. Только усмешка куда-то подевалась. Сдул длинную жирную чёлку и постучал по книге, мол, соседушка, следи.

___________________________________________________________________________

— Господи, когда это уже прекратиться?!.. — причитала мать, намывая посуду. — Разве так сложно, я спрашиваю, быть как Серёжа?! А?! — замахнулась влажным, после протирки посуды, полотенцем, ударяя по хребту. — Я тебя спрашиваю?! Жила, отбросив от себя тарелку с худым супом, резко поднялся. Серёга, сидящий напротив, лишь молча работал ложкой, ожидая, когда профилактическая ругань закончиться. — Ты это куда?! — встала в дверях мать, руками закрывая проход. Жила, поскрипывая зубами, чтобы, не дай бог, не выплюнуть что-нибудь, резко одёрнул чужую руку и выскочил, на ходу прихватив кеды, в коридор, а потом юрким волчком и на лестничную площадку вырвался. — Ах ты поганец! — вслед кричала мать. — Уже и руку на меня поднимаешь! — не стеснялась соседей, глотку рвала. Жилин, босиком, в одной белой майке-алкоголичке, вышел из подъезда. — Простите, — втиснулся он в ряды бабок, и упал на лавку, обувая ноги в «два мяча». — Ни стыда, ни совести, — причитали старухи, цокая языками. — Мать до смерти доводишь! — Да будет вам, — морщась, отмахивался Жила. Брёл, медленно, по чужим незнакомым дворам, в сердцах пиная камни. «Ну сейчас разговоры пойдут, что я уже мать избиваю», — хмурился он, в душе закипая от злости и обиды. Шёл долго, греясь в весенних лучах тёплого солнца. — Ихарь! Ихарь! Возьми меня с собой! — орал на всю песочницу какой-то мелкий, повиснув на руке у Катамаранова. Взахлёб, глотая сопли и икая, рыдал. — Отстань, Серёга, — пытался стряхнуть Катамаранов мелкую сошку, совсем не испытывая ни жалости, ни сострадания. — Отстань, кому говорю! — Эй, — подошёл Жила и взял за шкирку пацана. Тот, повиснув в воздухе, притих. Встряхнув для проформы несколько раз за футболку детсадовца, опустил наземь уже успокоившегося человечка. — А ну, пшл быстро домой! — шугнул Жила пацанёнка. Тот, побитой собакой глянув на Катамаранова, развернулся и дал по тапкам. — А ты чего тут? — поинтересовался Катамаранов, растирая руку, на которой ещё недавно висел Серёжка. — Да просто, — пожал плечами Жила, ногой выбивая пыль из сухой земли. — Ааа, ну, спасибо тогда, — выдавил Игорь, сухо как-то, но при этом весьма правдиво. — Ага, — всё продолжал носком раскурочивать грунт Жила, принимая в почву то ли благодарность, то ли факт. Катамаранов, вдруг за плечо приобняв одноклассника, резко развернулся в сторону местного гаражного кооператива. У Жилина сердце в пятки ушло от таких выкрутасов. В голову сразу же ударил сладким дурманом благовонный аромат. Голая кожа покрылась мурашками, впитывая чужую мягкость, шелковистость и бархатистость. «Не удивительно, — подумал он, — почему тот пацан был таким цепким». — Побежали! — только и успел приказать Игорь, как из рядом находящегося дома выскочила женщина, а за ней, волочась за юбкой, тот самый пацан, которого Жила даже пальцем не тронул. — Катамаранов! — грозила кулаком женщина. — Всё, дальше не пойдёт, — припал спиной к железной стенке Игорь. «Запетляли, мы, конечно, знатно», — присоединился Жила, вплотную прижимаясь к чужому тёплому боку. Прикрыл на пару секунд глаза, ловя жадное дыхание и глубокие вздохи одноклассника. — Вот крысёнышь, — вязкую, тёплую, сквозь зубы одной смачной струёй выплюнул слюну парень. — Курить будешь? — буднично, просто ради приличия, спросил Жила, доставая пачку «Спутника». — Конечно, — потянулись руки в собственные карманы. Обшарили моментом и достали красно-белое «Marlboro». И не спичками чиркнули, а зажигалкой. — Красиво живёшь, — только и присвистнул Жила, — дай-ка мне, — вытянулся к сигаретам, — хоть раз попробую. Катамаранов, не жаднея и не увёртываясь, протянул открытую пачку. «Раз такое дело, — заиграло красками в душе от бесплатного подношения, — две возьму», — одна была убрана покоиться за ухо, а другая промеж пальцев легла. Игорь на этот трюк только лыбу давить начал, а потом, прикрывая огонёк руками, дал прикурить из своей «бомбы». Так и стояли, прижавшись друг к другу вплотную, деля один воздух на двоих. — Хороши, зараза, — прикрывал от накатившего дыма глаза Жилин, лицо подставляя тёплому ветру. Игорь же, довольно быстро кончив, уже тушил бычок о стенку, размазывая пеплом черноту. — Тут не поспоришь. Где-то пели свои серенады только прилетевшие птицы. Пахло распустившимися цветами. А на душе, около самого сердца, что-то трепетало здесь и сейчас. Бухало вниз, от рёбер до самого паха. «Каникулы скоро…» — витал Жила, совсем пригревшись. Как же тут не размориться, если солнце теплом, будто пледом, обнимает, ветер не кусает, а ласкает. Спина на горячей, от полуденного жара, стенке, а бок греет сам Игорь. И не бежит, как кусачая собака. Сам Жила, пусть столько лет вместе и проучились, с Катамарановым практически не общался. Оно и понятно. Слишком Игорь другим был, необычным. Да и чего говорить, Катамаранов и сам не стремился с кем-то общаться. Сидел один на своей парте, никого, без нужды, не трогал. Бывает, правда, отчебучит чего-нибудь. Да и с учителями грызся только так. Можно сказать, Жила только сегодня нормально и заговорил с ним. — Ты до скольких? — раздался хриплый, совсем уже зрелый голос. Жила поморщился, как от зубной боли дёрнув щекой. Молча поднял камень с земли, несколько раз подкинул его в ладонь и со всего размаху запульнул кусок в район низкорослых крыш. — А мне, знаешь ли, — вытирал руки от пыли, — никто не хозяин. Во сколько хочу, во столько и прихожу. Катамаранов прищурился. — Пиво будешь? — ударил локтем в бок. Жила резко окинул взглядом собеседника. Тот смотрел с вызовом, мол, за храбрые слова и отвечать надобно. — Конечно, — усмехнулся и пожал плечами, шею совсем пряча в плечах, — спрашиваешь ещё. Катамаранов, засунув руки в штаны, двинулся по разбитой дороге. Развернулся, осматривая стоявшего сзади Жилина, и, головой указывая направление, выдал: «Ну так пошли». Тому дважды повторять без надобности — подбежал, вприпрыжку, к однокласснику, выравнивая ход. — А ругаться не будут? — задрал голову наверх и припал к лестничным поручням Жила, высматривая что-то на пролётах. — Не бойся, Серёгина мамка не выйдет уже, а моих дома не будет, — бряцал ключами, выбивая ритм. — Да я не боюсь, — ответил парень, сразу же выпрямляясь в спине. — Было бы чего… — Ну, проходи, — отворилась железная добротная дверь. Квартира была светлая, уютная, но не как у самого Жилы в доме, где всё, вроде бы, было обжито. У Катамарановых не царил домашний хаос в каждой комнате рассадой, не витал вечный стук посуды в кухне и хлам не захламлял каждый свободный уголок. У Катамарановых в квартире было просторно: не висели на стенах не нужные никому плохие картины, которые впору сжигать в кострах, а не выставлять; не болтались со всех поверхностях вязаные платочки и подставки, не пылились тяжелые цветастые ковры. Стены были обшиты светлым деревом, ноги холодили такие же, только чуть темнее цветом, полы. — На, — упали тёплые шлёпки к ногам. Гость мотнул головой, носочками снимая обувку. — Ой, — задёргались голые пальцы от стыда. Жила зажался, краснея. «Уж лучше бы я с дырявым носками пришел, чем совсем босотой», — думал он, а потом, расслабившись телом в немом шоке, увидел, что и сам хозяин под своими скороходами был совершенно раздет. Катамаранов, нагнувшись, аккуратно положил свою и Жилина обувь на подставку. Зазванный гость хотел, было, дёрнуться, чтобы не утруждать Игоря, но тот, предчувствуя, видимо, такой поворот событий, лишь лениво дёрнул плечом. В коридор влетел, не вписываясь в повороты, рыжий комок. Разбился о ноги Катамаранова, что-то говоря на своём. — Ну что ты, мой хо-хороший?.. — взял на руки пушистого, к груди прижимая, носом утопая в шерсти, длинными пальцами лаская. Жила дёрнулся, когда кот затарахтел так сильно, что напомнил холодильник «Орск». Руку протянул, за ушами животинку почесать. Рыжий сам голову подставил, прикрывая огромные жёлтые глазищи. — У него, правда, имени нет, — наперёд высказался Игорь, — за десять лет как-то ничего не прижилось. На это Жила лишь улыбнулся. — А котам имена и не нужны. Они же сами себе хозяева. Я читал в одной книге, что коты с человеком живут лишь затем, что считают нас очень тупыми собратьями. А хоть и глупых, но своих не кидают. Игорь довольно кивнул. — Пошли в гостиную. Зала — огромная комната, была заставлена со всех четырёх сторон стеллажами, заполненными от самого низа до потолка огромными томами. Из-за них в комнате витал вкусный запах книжной бумажной пыли. Круглый добротный стол, высеченный будто из ствола большого дерева, непримиримым исполином стоял на своём месте годами, если не десятками лет. И везде, куда не кинь взгляд, раскинулась зелень, пышно тянущаяся ввысь и пробивающаяся к высокому потолку тонкими и толстыми ветками. Широкие, размером в две тарелки, листья под собственным весом опадали наземь, зелёными бликами солнечных зайчиков играя на наружностях благодаря огромному окну, которое, пусть и завешанное тёмными грузными шторами, пропускало мягкие ровные волны, в чьих солнечных «водах» бесновались пылевые соринки. Массивные горшки приютили травы, на памяти самого Игоря никогда не цветущие, что очень удручало мальчишку. Даже кактус, который поливался молодым хозяином раз в три месяца, строго распускался к новому году каждую зиму. — Да у тебя здесь настоящие джунгли! — присвистнул Жила, расхаживаясь в большущем пространстве. — Посиди пока, я быстро, — кинул Игорь, увесистые двери оставляя нараспашку. Среди множеств книг отыскался закоулок, в котором примостился, окруженный грампластинками, блестящий патефон. — Вот, принёс, — в руки сгрёб два фужера и две бутылки вина Катамаранов. Потом, метнувшись обратно, вытащил блюдце, заполненное, с маленькой горкой до самых краёв, прямоугольниками тёмного, сломанного шоколада. — Пива, как оказалась, нет. — А ничего, — завертел в руках одну из бутылок, высматривая надписи, будто действительно разбирался, Жила, — как говориться, всему рады. Катамаранов, выдвинув пузатый стул с мягким, обшитым в красный бархат, сидением, начал топорно сражаться с пробкой, напрягая сухие жилистые руки. Вмиг бутылка, зажатая меж коленями, со смачным живительным звуком открылась. Жила упал на своё место, руками оглаживая приятную обивку. — Разливай, — приказал Катамаранов, ставя стеклянную тару на стол, который сверкал лишь прозрачным лаком, но никак не клеёнкой или скатертью. Забулькало красное, изливаясь в хрусталь. Игорь зашарил в карманах, кидая к шоколаду пачку сигарет и зажигалку. Потом, пройдясь по комнате, вытащил откуда-то красивую пепельницу и примостил её к блюдцу. — Будем, — сказал гость, чокнулся и залпом выжрал долю. Во рту язык кислотой весь зажался, заставляя судорогой сводить челюсти. — Ах, — выдавил, закусил маленькой плиткой и стал наблюдать, как Катамаранов, выдав тот же фокус, сам потянулся к добавке. — Надо тост, что ли, сказать? — решил Жила. — За учёбу тогда! — сам же предложил, сам же и высказался, подняв пузатого вверх. Игорь, серьёзно мотнув головой, аж целых два раза заключил стукнуться с Жилиным. — За грибы! — громко предложил Катамаранов, запивая слова третьей чаркой. Начало косить. — Поправило, — заметил Жилин, под языком растапливая плитку. У Игоря щеки заалели, а в глазах бесноватый свет огоньками зародился. У самого Жилы щеки тоже печь начали, а уши занемели, как от холода в зимнюю стужу. Пришла пора разговоров развязного языка. Катамаранов, босые ноги закинув на стул и подложив их под себя, по-турецки удобно воссел и грудью припал к столу. Лениво облокотил голову на одну руку и, другой достав сигарету, закурил, выдыхая клубы дыма так красиво и беспечно, как, наверное, ни одна модель из Москвы не смогла бы. Жила подтянул колени к груди, отяжелевшую голову преподнеся коленям, и спиной упал к спинке, расслаблялась в мышцах. Тёмными глазами наблюдал за Игорем, восхищаясь всей его простой леностью. Вот, вроде, чумазый весь, неопрятный всегда, а как мог красиво, пусть и с запинками и заиканием, наизусть читать Островского: «И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать её». — Будешь? — спросил, губы дымом обволакивая, Катамаранов. Жила отрицательно помотал головой. Слишком хотел он растянуть этот момент, чтобы всегда вот так вот — хорошо, тепло и глазу приятно. — А Серёга в тебя втюрился, — вылетело, внезапно и как-то не к месту. Игорь, на секунду замерев статуей, затушил в пепельницу папиросу. «Ну и дурак, — схватился гость за голову, больно зарываясь в густые волосы, — итак все дразнят, а тут ещё и я». Напрягся, глаза в колени вдавил до искр, стал ногой дрыгать сам не свой. — Так это, п-п-получается, его проблемы, — стал немного заплетаться Катамаранов, — а не м-м-мои. Жила аж подпрыгнул. Как это так?! Его же, Серёгу, все любили. Девчонки, усатые и не очень, вздыхали вслед. На физ.культуру ради него, считай, только ходили. Высокий, на лицо отличный, комсомолец, на золотую, в конце-то концов, идёт. — А что, — прищурился Игорь, — будешь его сейчас расхваливать? — Ещё чего! — выдал Жила. — Не такой он и святой, как все думают. Вечно дома, как сыч, сидит, кряхтит, как старый дед, и причитает похуже бабок. Катамаранов, запрокинув голову, засмеялся. Кадык его, выпирающий, ходуном заходил по шее. На лицо, закрыв целую половину, упали нити волос. Тело тряслось, громко издыхая гогот. — Ну и смешной же ты тип, — рукавом утирал выступившие слёзы, продолжая вздрагивать. У Жилы в груди сердце батареей тепло начало гнать всему телу. Зарделся от случайно брошенного комплимента, от гордости распираясь, как самая последняя дешевка. — Ну, я такой! — большим пальцем на себя указал. — Это я плохо учусь специально, чтобы Серёга хоть как-то на моём фоне смотрелся. Да и не хочу, чтобы за мной постоянно кто-то бегал. А то неудобно перед пацанами было бы, если бы я всех в себя влюбил. Игорь прыснул, запивая вином свой, спёртый в лёгких, смех. Не удержался и разбрызгал капли веером. Жила тихонько, будто котом к птице подкрадывался, приблизился к Катамаранову, по спине того слабенько ударяя, дабы помочь просмеяться. — А давай музыку включим! — загорелся Игорь, мокрыми глазами всматриваясь в одноклассника. Тот пожал плечами, что означало, как правило, что-то по типу «делай, дружище, что хочешь». Жила не сводил своего взгляда с парня, который, зачесав назад свои жирные волосы пятерней, побрёл к патефону. Смотрел, как тот, стоя около угла, водил длинными пальцами по затёртым конвертам, в которых хранились чёрные круглые пластинки. — А хочешь запрещёнку послушать? — повернулся Игорь, и чувство случилось у Жилина, будто застали его за подглядыванием. — Хочу, — подбородок задрал, с присущим только ему вызовом. — А ты не сдашь нас потом? — щурился хозяин, руки засовывая в глубокие карманы штанов, да грудь выпячивая. Жила на этот вопрос лишь оскорбительно промолчал. «…В твою честь зажигал я попойки И французским поил коньяком, Сам пьянел от того, как курила ты «Тройку» С золотым на конце ободком…» Заиграла, разрывая тишину, а потом заглохла, иглой карябая слух. — Похоже, — почесал затылок Катамаранов, — придётся что-то из «Мелодии» ставить. «…Пришли девчонки, Стоят в сторонке, Платочки в руках теребят, Потому что на десять девчонок По статистике девять ребят…» Видно было, что сам Катамаранов не в восторге от песни. У Жилы же в горле пересохло, а ладони холодным потом покрылись. Вытираясь о спортивные штаны, на выдохе, чтоб не спугнуться, выдал: «Потанцуем?» И глаза прикрыл, горбясь. — Ну давай, — просто, легко и без ужимок согласился Катамаранов. Жила, медленно подойдя к однокласснику, крепко схватился за чужую талию и игоревы руки сам себе на плечи положил. Повёл, по кругу кружась. На ноги не смотрел, лицо сурово и предельно серьёзно держал, и в глаза упёрся, утопая в бездне. «У Катамаранова и впрямь омуты», — думалось ему. Игорь, постоянно спотыкаясь, наступал на Жилина, и когда голые холодные ноги о горячую плоть соприкасались, замирал, не дыша, — сердце ухало в ушах, низ живота сводило так, как бывает только тогда, когда без тормозов летишь на велосипеде с крутой горки. «Я и лечу!» — кричало в душе, когда Жила, ещё сильнее сжав руки на талии, удерживал весь вес парня, потому как того совсем закружило и расслабило. Жилин, сам вспотев от пяток до ушей, хотел, было, отпустить руки, но ноги у Катамаранова в коленях подогнулись. Жила схватил опадающее тело и медленно, осторожно, спустил на пол, да и сам на прохладное дерево примостился. Игорь, раскинув руки, лениво, как кот, растянулся на спине. — Жарко, — хрипло, пересушенным от движений горлом, пожаловался гость. Подумал немного, в потолок уперев взгляд, а потом приподнялся, снимая белую майку. Макушками соприкасались, лёжа совсем рядом. У Жилина пальцы половицы скребли, так хотелось ему схватить чужую руку. Скосив взгляд на Игоря, заметил, как тот вязко сглотнул. Почувствовав телом, как тянется с другой ладони мизинец через, казалось, пропасть к нему, Жиле, сам, миллиметр за миллиметром, стал приближать соединение. Сердце бешено стучало. Казалось, целая вечность проходит здесь и сейчас, а потом мир заглох, когда, наконец, встретились мизинцы. Замерли, вжившись в пол, два человека. Жила, совсем мурашками на голое тело покрываясь, прильнул своим кривым пятым пальцем к другому такому же, начав ласкать и гладить. — Ах, — тихо слетело с губ Игоря. Он, прикрыв глаза, кривой дугой выгнулся в позвоночнике. Жилин, глубоко задышав от страха, сам не знал, куда деться от наплывшего жара. Что-то происходило? Что-то происходило!!! Гость вскочил. От резкости в глазах потемнело, качнуло в сторону накатившим беспамятством и отпустило, быстро так, словно ветром сдуло. Он, горло сдирая засухой, бедром облокотился об стол, разлил до краёв в два бокала и понёс, осторожно, дабы не разлиться, креплённое к Катамаранову. Игорь потянулся к подношению. Замерли, как зайцы в свете фар, когда длани соприкоснулись. Ожив, Жила осел, примостившись к парню. Пили молча, в бокалы ныряя с головой, будто сорок лет по пустыне ходили. — Тебе, наверное, домой надо? В ответ послышался только горький, наполненный детской обидой, стон. — Я не хочу, — выдавил из себя Жила, всхлипывая. Подполз к Катамаранову и, дурея от градусов, голову свою бедовую на чужую грудь уложил. Стук-стук. Это бешеной птицей билось в клетке сердце. — Я не хочу… — завыл от удовольствия, когда длинные пальцы в волосы заползли, кожу растирая и гладя. — Ты же говорил, что тебе никто не указ, — припомнил хозяин. — Никто, — согласился гость. — Так оставайся, — выпорхнуло с уст, такое легкое и воздушное, как нежное облако, предложение. Веки, налитые тяжестью, незаметно вздрагивая, начали закрываться, унося встревоженное за день сознание в уютную темноту. Стук чужого сердца и мерное вздыбленное дыхание груди укачивали колыбелью получше любой люльки.