Золотая шестерёнка

Она ещё не умеет злиться. Ведь ей всего шесть месяцев. Но она не хочет, чтобы её держала не-мама, и та начинает выть. Что теряет силы. Что всё должно было произойти не так. На алтарь капает чёрная кровь, стекающая из глаз похитительницы. Статуи древних королей безмолвно наблюдают с четырёх сторон, пока c одной из них не проламывает стену их наследник. Она ещё не умеет говорить. Поэтому только кричит и плачет. Так что не-папу, в отличие от той, она понимает. Боль — тоже единственный язык, которым он владеет. Вырвавшаяся после стольких лет наружу и пронизывающая теперь каждый раскалённый истерзанный нерв мутировавшего тела. Разница лишь в том, что вместо него обычно кричат другие. Разница лишь в том, что вместо слёз он смеётся. Она ещё не умеет бояться. На колосса из металла она смотрит с озадаченным интересом, прекратив всхлипывать: он красиво искрит. Тот не знает, как поглотить её скрытую власть, хотя после такой демонстрации жаждет как никогда. А договориться с полугодовалым младенцем куда сложнее, чем даже с её упрямым отцом. Последний еле держит слабеющей хваткой пистолет, в сравнении с мощью чудовища выглядящий неимоверно жалко, но всё равно бросается между ними. Да хоть придётся сражаться голыми руками, да хоть придётся умолять владыку на коленях, чёрта с два он будет покорно ждать, что тот решит. — Я могу простить тебя. Ведь ты мой любимый сын. Добей его. И мы снова будем счастливой семьёй, — вкрадчиво обещает Миранда. Ложь. Он ещё не умеет любить. Но кое-что ему очевидно. Тот, кто действительно любит, не отнимает детей у настоящих родителей — как и эту невинную кроху тоже — и не превращает их в монстров годами унижений и экспериментов. Тот, кто действительно любит, готов защищать дочь даже перед лицом неминуемой страшной смерти... ...Стальная коса которой, некогда направленная повелевающим перстом Матери на чужака, разворачивается и с яростным громовым рёвом несётся обратно на неё. Не стоило ей тогда всуе поминать судьбу.