Сломанный

***

      Тёплый ветер покачивал ветви ив, листья тихо шуршали. Солнце светило ярче, чем когда-либо. Обычно в Цинхэ Не пасмурно, зябко, но не сейчас. Сейчас даже трава кажется гораздо зеленее, да и птицы не раздражают своим пением. Минцзюэ сморщил нос, почувствовав на лице лёгкую щекотку. Он медленно открыл глаза и посмотрел на хихикающего Не Хуайсана. Тот взял в руки небольшую травинку и водил ею по загорелому лицу дагэ. — Хуайсан, если ты не прекратишь, то я заставлю тебя сьесть эту траву, — бросил Минцзюэ, поднявшись и посмотрев на своего диди. — Дагэ! Ты слишком жесток! Я лишь хотел разбудить тебя! Разве ты не рад видеть меня? — рассмеялся Хуайсан, поправляя сплетённые вместе цветы на своей голове. — Что это? — мужчина указал на макушку младшего Не. — Это венок! Я сам его сделал! Хочешь, я и тебе такой сделаю? — М. Хочу. — Но сначала заплетём тебе новые косички! Эти совсем распались…       Минцзюэ промычал и сел ровно, чувствуя как тонкие нежные пальчики распускают его хвост, после чего принимаются за слабые косички. Хуайсан прикасался осторожно и бережно, будто боялся вырвать локоны ненароком. Чувствовать его руки на голове было очень приятно, а когда юноша принимался массировать кожу и гладить длинные волосы, хотелось мурчать и глупо улыбаться от блаженства. Но Минцзюэ позволял себе лишь мягкую улыбку.       Когда Хуайсан наконец заплёл волосы своего дагэ, раздался звонкий смех, а на голову мужчины приземлился венок. Глава ордена повернул голову и вопросительно посмотрел на младшего брата, но тот лишь вновь рассмеялся и пропел что-то вроде «этот венок гораздо больше подходит дагэ, нежели мне». Минцзюэ был не согласен: на Хуайсане всё смотрелось просто восхитительно и не было ничего, что могло бы не подойти ему. Но вместо этих слов мужчина откинулся назад и приземлился головой прямо на упругие бёдра младшего Не, который не успел отползти подальше.       Минцзюэ вновь улыбнулся ласково и протянул мазолистую жёсткую ладонь к белому лицу своего диди. Тот заалел, но не выглядел слишком уж смущённым или поражённым. Хуайсан наклонился и поцеловал старшего Не в кончик носа, после чего хихикнул. — Дагэ такой милый, когда хочет внимания, — пролепетал юноша.       Минцзюэ отрицательно покачал головой, чувствуя, что его щёки начинают гореть. Хуайсан всегда умел произносить такие странные слова, от которых мужчине хотелось скрыться где-нибудь в лесу и не вылазить пару сотен лет. Но он никогда этого не сделает, потому как ему нравились все эти странные слова, хотя он сам это упорно отрицал.       Они просидели так долго, но, как показалось самому Минцзюэ, недостаточно. Юноша поглаживал щёки своего дагэ и говорил о каком-то новом произведении, которое обязательно должен прочитать. Наверняка это какая-то весенняя книжка с одним развратом на всех страницах. Но глава ордена Не не выразил и доли недовольства, просто наслаждаясь этим голосом и этими руками прямо сейчас. Не хотелось решать какие-то дела ордена, не хотелось идти на охоту, не хотелось абсолютно ничего. Только остаться здесь. Навсегда. — Дагэ, пойдём прогуляемся? — ткнул пальцем в щёку Хуайсан, строя невинную мордашку, хотя и без этого старший Не был готов пойти за ним куда угодно.       Они поднялись и медленно направились вперёд, проходя мимо тренеровочного поля и резиденции. Пара направилась в небольшой лес, где, как и в прошлые их прогулки, пели птицы, росли цветы, а ветер покачивал тонкие веточки ив. Хуайсан повис на руке своего дагэ, прижимаясь всем телом, что-то щебеча и иногда трясь щекой. Минцзюэ смущался этих действий, но позволял всё это юноше, переплетая их пальцы и крепко держа. Вокруг не было никого, даже намёка на присутствие других людей не было. Ни громкого смеха адептов, ни ворчания стариков, даже громких вскриков и тяжёлого дыхания на тренировочных полях. Здесь только они и больше никого.       С каждым шагом, сделанным на лесной тропе, Минцзюэ лишь крепче сжимал ладонь своего диди и всё чаще поглядывал на него, а тот лишь иногда жаловался, но продолжал смеяться. Как же хотелось видеть его таким всегда… Как же хотелось просто видеть его… — Дагэ! Дагэ! Смотри! Я расписал этот веер сам! Красиво ведь?       Они остановились посреди поляны, на которой росло множество кустов гибискуса. Его цветки были большие, налитые тёмно-красным оттенком. Минцзюэ хотелось сбежать отсюда, броситься прочь, лишь бы не видеть эти цветы. Хуайсан же ничего не замечал, показывая свой веер и рассказывая о рисунке на нём. Глава ордена Не молчал и сжимал челюсти, шумно сглатывая. Он не смел отворачиваться от своего диди, не смел даже моргать. — Дагэ? Всё в порядке?       Хуайсан удивлённо захлопал своими большими и такими красивыми глазами. Минцзюэ не смог сдержаться и крепко обнял его, прижав к себе, утыкнувшись носом в макушку. Юноша не мог больше шевелиться, поэтому он просто стоял на месте, осторожно поглаживая бока своего дагэ. Они оставались в таком положении долго, даже очень. По щекам мужчины текли слёзы, но он и не собирался их скрывать. Он дрожал всем телом, кое-как делал судорожные вдохи и сжимал хрупкое маленькое тельце. Как же не хотелось отпускать…       Внезапно раздался смешок младшего Не. Но этот смешок был вовсе не злым или презрительным. Наоборот, он казался таким горьким и ласковым, успокаивающим, но причиняющим только больше боли. Минцзюэ посмотрел на окружающий их лес, но тут же пожалел об этом. Гибискусы быстро сменяли красный на белый, будто с помощью какой-то магии. После быстрой смены цвета, гибискусы увядали и засыхали. Нет. Нет, нет, нет… Он знал, что сейчас будет… Видел это бесчисленное множество раз… Пожалуйста, нет… — Дагэ. Я пойду… — тихо, почти неслышно прошептал Хуайсан, и глава ордена Не почувствовал одним сердцем, что тот сейчас улыбнулся. — Нет! Нет! Я не хочу! Я не хочу тебя отпускать! — болезненно кричал Минцзюэ, будто безумец, сжимая тело, ставшее ещё более хрупким. Слёзы полились с большей силой, мужчина громко выл, как раненный умирающий зверь, — Почему?! Почему ты уходишь?! Ты бросаешь меня снова! Я не хочу, чтобы ты уходил! Прошу останься! Умоляю! Умоляю, умоляю, умоляю! Не бросай меня!       Минцзюэ задрожал сильнее, продолжая обнимать Хуайсана. Старший Не чувствовал, что венок на его голове засох и начал колоться, но он не смел обращать внимания на такие мелочи. Он кричал так истерично, так болезненно, так громко… У любого, кто мог услышать этот крик, душа разорвалась бы на мелкие части, а сам человек почувствовал бы всё горе и отчаяние бедного теперь единственного господина Не.       Хуайсан стал ещё более лёгким и мягким, после чего и вовсе распался на тысячу лепестков. Минцзюэ пал на колени, прижимая одну руку к своей груди и сжимая пару этих нежных лепестков, а другой он ловил другие, стараясь сохранить как можно больше. Последнее, что он видел это мягкая улыбка, после чего он остался один средь засохших цветов, стоя на коленях и роняя слёзы на уже начавшие вянуть лепестки.

***

      Проснулся Минцзюэ в холодном поту. Он вскочил на кровати, крича громкое «Хуайсан». Была глубокая ночь, утром даже не пахло. Мужчина посмотрел на свою руку и через несколько минут горько усмехнулся. Затем он зарычал и, поднявшись с кровати, пнул низкий столик, на котором стояло несколько пузырьков с сильным снотворным. — Чёртовы шарлатаны! У меня ещё должно было быть полно времени! «Будете спать до самого утра, не смотря ни на что»! Как же! Ублюдки! Шваль! Лжецы! — выкрикивая эти оскорбления Минцзюэ подбирал и бросал пузырьки в стены своих покоев, пропитывая те стойким запахом лекарств.       Под конец он шумно выдохнул и прислонился к стенке, скатываясь вниз. Он сидел на холодном полу и глядел в никуда. Его лицо было бледным, худым, под глазами огромные чёрные круги от постоянного недосыпа. Даже сил ронять слёзы больше не было. Он усмехнулся и с силой приложился о прочные доски затылком. В глазах потемнело, но не надолго, он даже сознания не потерял.       Каждый раз, когда он ложился спать, он видел Хуайсана. Всё повторялось вновь и вновь. Начиналось, конечно, по разному, иногда они могли проснуться в покоях, иногда Минцзюэ открывал глаза на каком-нибудь рынке, но потом… Потом они направлялись в тот чёртов лес, юноша показывал свой веер. И Хуайсан просто испарялся, только твердя своё грустное «Дагэ. Я пойду…». И глава ордена Не просыпался, не в силах больше сомкнуть глаза.       Минцзюэ не выдерживал. Он и сам не знал, чего хочет больше: остаться в том сне подольше, чтобы иметь малую возможность поспать и насладиться присутствием своего диди, или больше никогда не видеть любых снов, бодрствуя всю жизнь. С недавнего времени стало всё более явным новое желание — остаться там навсегда, уснуть и больше вообще никогда не просыпаться. Но Не Минцзюэ выбрасывал эту идею прочь. Разве Хуайсан хотел, чтобы его дагэ умер вот так, от собственных рук? Нет уж. Его возлюбленный подарил ему жизнь взамен своей, так что мужчина будет проживать её полностью, как и положенно.       Минцзюэ встал и устало поковылял к небольшому алтарю, находящемуся в его покоях. На стене висел веер, который Хуайсан расписал сам и о котором рассказывал в каждом сне. Рядом стоял столик с благовониями. Господин Не зажёг одну палочку, посидел рядом и ушёл обратно в кровать. Прошло всего два года, а он уже в таком состоянии… Неужели Ванцзи чувствовал то же самое? Как он только сумел это вынести, ещё и на протяжении тринадцати лет! Поистине сильный человек…       Не Минцзюэ улёгся на спину и устало прикрыл глаза рукой. Его не волновало, что кто-то из адептов услышит его терзания и страдания. Все уже привыкли, ведь подобное стало частым явлением. Вспышки гнева… Мужчина знал, что не сможет уснуть, поэтому он начал тихо говорить. Он говорил с тем, кого уже нет в живых. Он просил прощения и умолял не уходить. Он смог уснуть, но снова увидел высокие ивы и улыбающегося Хуайсана. Чтож… Это тоже не так уж плохо… Но Минцзюэ был также уверен в одном. Он скоро сломается и не выдержит… А пока… — Хуайсан, — мягко и хрипло произнёс уставший глава ордена Не.

***