я люблю все свои шрамы.

      первая неделя без работы оказалась самой невыносимой. руки чесались что-то делать. желание поменять всё к чертям в квартире как раз подходило под описание. чимин затеял ремонт. ломать и сдирать оказалось проще, чем собирать и клеить. спасибо, что джин и чонгук, даже в самые трудные дни забегали к нему и помогали. и консультировались по некоторым делам. было незаконно, но после того, что они уже совершили, на такие мелочи, как неразглашение информации о деле, даже бывшим сотрудникам, внимания не обращалось.       чимин уже чуть больше двух месяцев сидел и работал дома. получал в сумме немного, но хватало, чтобы оплатить за квартиру. о траты на еду беспокоится не приходилось. часто остававшийся ночевать джин холодильник пустым позволить себе не мог. он и правда в организации занял место чимина, а чонгука повысили до его помощника. парни необычайно слажено работали друг с другом, хотя и признавались, что без чимина скучно. чимину без них бывало тоже. мужчина часто тосковал. джин эту тоску как мог успокаивал, прогонял, если день был особо удачным: ласковыми словами, нежными касаниями, бессмысленной, но и одновременно важной болтовнёй, интересными делами, рассказами о жизни и прочими действия, список которых чимин мог бы продолжать довольно долго. его бывший напарник оказался весьма изобретателен в таких вещах, как спасение своего друга от тоски-апатии-депрессии. дружба мужчин стала больше напоминать отношения супружеской пары, но заметил это только чонгук, временами посмеивающийся в кулак от подросткового ребячества своих двух наставников.       не так давно свершилось (не без помощи чонгука. по-другому это растянулось бы лет на пять), чимин решился и дрожащим голосом позвал джина на свидание, на что получил восторженный и неверящий ответ. джин смотрел на него так, что будь чимин романтичнее и слабее характером, то поплыл бы, растаял, как масло на солнце. событие, назначенное через три дня, которые пролетели с огромной скоростью, должно было состояться сегодня, через четыре часа. бывший спецагент ради этого даже голову помыл, уложил непослушные вихры тёмных волос, да одежду тщательно выгладил. мужчина совершенно не волновался, абсолютно не готовился и не переживал ни по каким поводам. только перепроверил свой внешний вид больше одного раза перед выходом и нервно ходил по квартире в ожидании звонка от джина. всё стремительно шло в их дружбе к отношениям и никто не был против. чимин был уже абсолютно готов, одевшись в милую розовую рубашку с клубникой и белые, строгие брюки. звонок в дверь всё равно застал врасплох. чимин метнулся к двери и негнущимися пальцами открыл. джин стоял на пороге с завитыми, лежащими мягкими локонами, волосами, по-родному тепло улыбаясь. спасибо, без цветов. — у меня сломалась машина, кажется нам придётся прогуливаться. — вид сразу становится немного виноватым, но когда чимин открыто и заливисто смеётся, подхватывает его под локоть маленькими пальчиками и тащит прочь из квартиры, лишнее отсекается.       они снова гуляют по набережной, где асфальт был прогрет до того, что жар можно было прочувствовать через обувь. едят мороженое, кто какое, бегают по тёплому песку, а вечером немного подвыпившие танцуют вместе в клубе, на медленных даже друг с другом, до них, таких счастливых, никому нет дела. в особо людных местах чимин в маске, но там где никого нет, снимает. совсем расставаться со своим предметом гардероба мужчина пока не планирует и джин это принимает. на мосту через реку, под яркой и полной луной, джин смотрит на довольное и раскрасневшееся от танцев и алкоголя лицо чимина, тот самозабвенно рассказывает весёлую историю о том, как они с хосоком напились до такого состояния, что не могли стоять на ногах даже на четвереньках и их из клуба забирал юнги, который долго-долго потом на них дулся — они его подняли с постели в пять утра. а тот, надо сказать, поспать любил. рассказывал с лёгкой ностальгией, но без боли и грусти. — как думаешь, чтобы они сказали… чтобы они сказали на нас? — нерешительно поднимает вопрос джин. только бы сейчас всё не сломать. — влепили бы мне пощёчину с разных сторон, назвали б тебя и потом меня тормознутыми идиотами и заперли в любой свободной комнате, ожидая, когда мы друг другу объяснимся. или потрахаемся. или ещё как-то донесём наши чувства. — чимин не стесняется выражений, говорит, что думает, кладёт свою голову джину на плечо. тот смущается таким словам, глупо улыбается. — твои близкие всё ещё с нами. — джин обнимает своего партнёра за талию. чимин кивает, потом фыркает: — мы всё-таки тормознутые идиоты. — почему? что… — а-а, чтоб тебя джин, заткнись и целуй меня! — шутливо вскрикивает чимин и джин тут же исполняет. они прямо на мосту, где часто ходят толпы людей, целуются при единственном только свете луны, наслаждаются друг другом и при попытках старшего мужчины что-то сказать, чимин его сразу же заставляет замолчать действенным и единственно верным сейчас способом. всю романтику портит крик двух мимо проходящих парней, настроенных враждебно, но не радикально: — пидоры! джин и чимин только покачивают головами, даже не дёргаясь. им то что. вполне себе правда. ещё какие. а если серьёзно, то два тренированных мужчины явно бы справились с молодняком, угрозы не было. те поплевали несколько секунд в землю и пошли своей дорогой. все остались довольны. — идём ко мне домой? — предлагает чимин, с трудом отрываясь от чужих губ, и джин с ним абсолютно согласен.       в квартиру почти не заходят — вваливаются. в прихожей из вменяемых действий действий их хватает только на то, чтобы закрыть дверь на замок. остаток ночи джин и чимин проводят в наслаждении друг другом.       утро. яркое августовское солнце светит джину в глаза из незакрытых вчерашним днём штор. мужчина отворачивается и слепо хлопает ладонью по кровати рядом с собой и никого не находит. из-под одеяла вылезать не хочется, но приходит понимание, что надо. джин резко садится на смятой постели и прислушивается. в ванной шумит вода. натянув тёплый халат, который был принесён очень давно, мужчина поднимается. шлёпая босыми ступнями по неприятно-холодному полу, джин трёт глаза, не до конца скинув с себя марево сна.       чимин уже вышел из ванны, протирал ровно подстриженные волосы полотенцем. в момент, когда джин зашёл, поднял взволнованно глаза, сощурился. — погоди, я скоро освобожу, тоже помоешься хорошо. ночью то так, поплескались и порядок. — чимин откладывает полотенце в сторону, наверное, хотел положить на трубу, но промахнулся и уронил на пол. — не торопись, я подожду. знаю же, что для тебя очень важен уход за кожей. — улыбается. ему отвечают тем же самым. теперь при ярком свете джин может спокойно и чётко рассмотреть своего партнёра. шрамов оказалось гораздо больше, чем предполагалось ранее. по спине, ближе к пояснице шёл длинный, тёмный, плохо зарубцевавшийся, на боку был очень заметен след от ошибки джина (тот до сих пор себя винил, но при обсуждении этой ситуации получил оплеуху от чимина за глупые мысли), колотые раны, некоторые были ярче, некоторые совсем бледными и их ощутить можно было только при прикосновении. на плече, кажется был ожёг. джин не удержался, поднялся со стиральной машины на которой сидел, подошёл ближе к чимину. тот расчесывал и укладывал волосы в аккуратную прическу. — хоть бы прикрылся, бесстыдник. — халат висел на честном слове и крепких плечах. чимин, ясное дело, поддразнивал. сам-то, одни трусы висят на ярко выступающих косточках. в зеркале мужчины так гармонично-красиво смотрятся, что даже самый ярый ненавистник эстетики завис бы. джин берёт руку чимина в свою и поочерёдно целует каждый палец. младший мужчина наблюдает за его действиями через зеркало расслаблено, чувствуя неясное спокойствие и умиротворённость.       руки чимина особенно предплечья тоже покрыты паутинной сетью шрамов. о их происхождении джин не знает, но уверен, что когда-нибудь ему об этом обязательно расскажут. чимин тоже видит шрам на плече от огнестрельного ранения, отворачивает голову от зеркала в сторону джина. — откуда это? — спрашивает, осторожно трогает, словно бы у джина ещё болит. мужчина не мешает исследовать своё тело сейчас. — это был мой друг. предатель. — это был страшный момент, когда человек, которому ты доверял, в тебя стреляет. джина привлекает длинный шрам внизу живота у чимина. — а этот у тебя? — ещё в институте. согруппник. — говорят тихо, почти шёпотом, не нарушая сложившейся интимной атмосферы. чимин разворачивается обратно к зеркалу. джин бледными руками обнимает за талию, скрещивает кисти на шрамоватом животе. — каждый наш шрам это одновременно доказательство того, что мы плохие сотрудники, раз позволили эти шрамы оставить, и того, что мы делали всё, даже рисковали жизнью, для спасения и спокойствия людей. — говорит чимин, пока джин целует его плечи, останавливаясь на незначительных шрамах, как будто нож проскальзывал. младшему мужчине приятно. — как думаешь, тэхён выжил? — внезапно задаётся вопросом джин, утыкаясь любом в чужое плечо. в ванной сыро, тепло и душно. чимин качает головой, глаза наполняются грустью. — не знаю. тоже недавно думал о том, как сложилась его с намджуном судьба. будем верить в то, что они в порядке. — джин соглашается.       чимин сидит за столом, поджав одну ногу под себя и задумчиво пьёт кофе. джин сидит напротив и разглядывает блики солнца в волосах партнёра. никто из них ещё толком не оделся, но особо неудобства в этом не находили. чимин вытягивает руку на стол. джин протягивает свою и мужчины сидят, завтракают, взявшись за руки. улыбка трогает пухлые губы. всё снова слишком идеально, от чего тревожно становится где-то в душе, хотя они готовы ко всему, кроме смерти.       джин подпирает второй рукой голову и смотрит на лицо чимина. на его тёмнеющий на фоне здоровой кожи шрам. — знаешь, пока не встретился с тобой, думал, что никогда не оправлюсь от травм, от смерти моих друзей, от ненависти к шрамам. и не оправился, потому что шрамы есть шрамы, не важно где они: на теле или душе. рана затягивается, рубец остаётся. но сколько мы с тобой переговорили, переработали, переделали…привело к тому, что я люблю все свои шрамы, все до единого. от кого и каким бы образом получены не были, какую б историю за собой не хранили, люблю их с той же степенью, что и тебя. я. люблю тебя. — чимин говорит быстро, сбиваясь, боится, что его перебьют фразой о том, что слишком рано для таких громких слов и признаний и весь дрожит, хотя весь остаток ночи, пока джин спал, передумал разные варианты того, как можно сказать это аккуратно, чтобы без лишнего пафоса. ну, получилось как получилось. джин сидит, может быть с минуту, в молчании, пока чимин старательно отводит глаза в сторону. — я тоже, чимин, я тоже. — мужчина улыбается и смотрит в глаза чимину. тот улыбается и кучу эмоций можно увидеть на его лице. фраза относилась к признанию и о шрамах, и о чувствах. мужчины скрепляют руки в замок и ощущают счастье. да, они травмированные событиями жизни люди, но если иметь надёжное и крепкое плечо, на которое можно опереться, то подняться с любого дна возможно. срастить изломы души. заживить кровоточащие раны. хотя бы ненадолго избавиться от кошмаров.       джин и чимин не планируют свою совместную жизнь на длительный период, бояться спугнуть момент, но молчаливо друг от друга верят в то, что это на долго, что это настоящее и вечное, что нарушить их счастье может только смерть и то не сейчас, а гораздо, гораздо позже. когда рассказывают чонгуку, то тот рад за своих наставников и обещается бить лицо каждому по отдельности, если будут ссориться по пустякам. с ним соглашаются, не удивляясь юношеской дерзости. чимин приходил на кладбище к хосоку и юнги и долго-долго рассказывал про свои ужасы, потому что джин всё ещё спецагент, потому что джин всё ещё может не вернуться однажды, потому что джин для чимина сейчас самое важное.       не смотря на свои тревоги, мужчины начинают совместную жизнь и верят, что всё будет хорошо.