Покалеченные души

Если бы кто-то спросил у Драко, что происходит между ним и Грейнджер, то он бы не смог подобрать слов. Он не мог объяснить суть их взаимоотношений даже самому себе. Драко чувствовал благодарность в первые месяцы их взаимного времяпрепровождения в Южной башне. Это было тихое и спокойное место, которое ей подарила Грейнджер. И благодарен он был тому, что она впустила его в своё обратно. Хоть они почти не разговаривали, но он чувствовал, что никому не мозолит глаза своей персоной. Из этого вытекло, что прежняя вычурная ненависть на людях исчезла. Драко потерял интерес задевать друзей Гермионы. Нет, это была отговорка для других, для неё, для себя. Но всё же глубоко внутри себя Драко слышал тихий голос, твердящий, что он больше никогда не будет делать больно тем, кто ей близок. Можно ли тогда сказать, что они подружились? Нет, друзья не стали бы проходить молча мимо друг друга каждый день. Друзья не боялись бы называть друг друга по имени. Друг не стал бы в пустой комнате сидеть и шептать имя своей подруги, пытаясь восполнить хотя бы в своей головы те моменты, когда он хотел позвать её по имени. Но между ними установилось некое перемирие. Молчаливое и уютное. Они обнаружили, что находиться вместе им нормально. Гермиона была смелой, сосредоточенной на своей жизни, не лезущей в его, и Драко нравилось это. Но, как оказалось, ему нравилось любое её присутствие в его жизни. Всё немного изменилось после того, как по стечению обстоятельств они увидели те скрытые стороны друг друга, которые им нельзя было увидеть по мнению окружающих.

* * *

Драко сидел в Южной башне, как неожиданно в комнату вошла Гермиона. В этот раз она вошла резче и громче обычного, но, взглянув на неё, Драко не заметил ничего, что говорило бы о злости или о радости. Или о любом другом признаке эмоциональной нестабильности. Она вела себя как обычно. Села за свой стол напротив окна. Солнце прямыми лучами светило ей на глаза, в которых не отражалось ничего. И Драко осознал, что не может прочитать в её лице ничего. Абсолютно. Обычно по всем людям можно понять хоть что-нибудь: сдвинутые брови, напряжённая челюсть, усталые глаза с поволокой, мечтательный взгляд. И лишь по слегка резким движениям Гермионы Драко понял, что с ней что-то не так. Он сам не понимал: то ли так часто сидел с ней и запомнил громкость перелистываемых ею страниц, то ли в его памяти имелся отдельный неприкасаемый отдел для всего, что касалось её? Видимо, он так долго смотрел на Гермиону, что она взглянула на него. — Что такое, Малфой? Он не знал, что ответить. Стоит ли? — Тебя что-то терзает? — Драко смотрел на неё прямо, сам от себя не ожидая такой смелости. Гермиона, явно такого не ожидавшая, молчала. Молчала. Закрывалась в себе. Тогда Драко решил начать первым. Если он расскажет немного о себе, то возможно Гермиона также откроется ему. И, побаиваясь произносить это даже в своей голове, Драко подумал, что ему этого очень хочется. — Я сегодня встал на целый час позже обычного. Видимо из-за того, что Гойл и Крэбб потеряли интерес к выведению меня из себя. Они внезапно стали значительно реже кричать неприятные вещи в семь утра рядом с моей кроватью. Что послужило причиной – знать не знаю. Видимо, и у них появилась личная жизнь, а то казалось, единственное, о чём они думают – задеть меня посильнее. — Я и не знала об этом… — внимательный взгляд Гермионы стоил того, чтобы поделиться этой неприятной стороной его будней. Хоть взгляд и был сочувствующий. — Нет, я не обращаю внимания. Тем более, это не самое худшее, что принесла война в мою жизнь. Драко не заметил, как его немного понесло. Гермиона долго молчала, устремив взгляд на подрагивающие ладони Драко. И лишь через время до его ушей донеслось тихое: — Я устала. Она совсем не двигалась, всё также вглядываясь в бледную кожу. — Я понимаю тебя. — Делать вид, что всё нормально… Как можно продолжать жить после такого? Я засыпаю и просыпаюсь с одними и теми же мыслями, а когда нет – то осуждаю себя. Ведь об этом надо помнить, да? — Вспоминать тех, кто уже нет… — Проговаривать список имён, словно мантру раз за разом… — Я знаю, что больше не могу ничего для них сделать, но не могу отпустить. Я осуждаю себя. Эти призраки будто преследуют меня. Невозможно ни с кем разговаривать, не думая об этом. — И спать не хочется. — Да… — Иногда... мне снится отец... Как он сидит в углу сырой и грязной камеры, пытаясь избежать поцелуя дементора. Или как они потихоньку высасывают из него жизнь долгими месяцами. Как он постепенно сходит с ума во тьме... и это оказывается уже вовсе не мой отец. У него никогда нет лица. Его глаза начинают покрываться пеленой. В ушах звенит, дрожь начинает накрывать. Может, и не стоило начинать эту тему? Его опять понесёт. Но Драко в этот момент был уже не здесь. Часто ему казалось, что он всё ещё стоял на Астрономической башне. А иногда, что снова и снова провожал отца в Азкабан. Гермиона хотела прервать Драко, потому что прекрасно видела, как ускорялось его дыхание, а лоб покрывался испариной. Но вдруг тот встал и начал ходить по комнате. И таким же дрожащим, словно не своим голосом продолжил. — А иногда... снится, что из моей палочки всё же вырывается этот проклятый зелёный луч и... директор падает намертво из-за моего заклинания. Из-за меня, — он пустым взглядом упирается в пол, а потом внезапно переводит свои безумные глаза на неё, — Грейнджер, я мог этому помешать?.. Я мог спасти их? Я мог! Он задыхался и даже взгляд тёплых глаз не мог остановить это. Перед его глазами проносилась одна смерть за другой. В многочисленных комшарах он вновь оказывался на том поле боя и ему так живо, так реально видилось, что его однокурсники и ребята из школы погибают от его заклятий. Во снах именно он произносил эти кошмарные слова и из его палочки летели зелёные молнии. А ведь с этими же ребятами они ссорились и соревновались за лучший факультет совсем недавно. А сейчас они обездвиженными мешками лежат под ногами с распахнутыми и совсем живыми глазами. И Драко начинает терять разницу между действительностью и кошмарами. Он убивал их сам? Или способствовал этому? Как ни оберни – легче не становилось. — Я ведь убийца, Грейнджер. — Нет! Ты вовсе не убийца, Малфой, — в её распахнутых глазах и громких словах было слишком много твёрдости, чтобы он мог не поверить этому, — Тихо, дыши... Она касается его предплечья и тихо водит по плечу, дожидаясь, пока он отдышится. Но даже когда дыхание выравнивается, тело под её руками всё равно продолжает крупно дрожать. Она решает взять его лицо в свои ладони, чтобы взглянуть прямо в серые глаза, чтобы Малфой понял – ему нельзя корить себя за прошлое. Глаза серые, чуть красноватые, то ли покрытые туманом, то ли блестящие от слёз. Искренние. Гермиона сомневалась стоит ли ей пересекать эту черту их нетактильных взаимоотношений, но теперь понимала, что правильнее её ладоней на его щеках нет ничего. — Пойми, ты никого, абсолютно никого не убил. У тебя не было выбора. У нас не было… — она смотрит на него, пытаясь удержать свои слёзы. Он обнял её. И, о Мерлин, как же необходимо ему это было. — Мы потеряли своих близких слишком рано. Мы совершенно ничего не могли сделать, — она осторожно водила ладонью по его спине, а на рубашке остался мокрый солёный след, — Это всё он. Понимаешь? У тебя просто не было выбора. Ни у кого из нас. Драко затаил дыхание и не заметил, как сам начал плакать. И ему это было необходимо тоже. Он прижал Гермиону к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет.

* * *

Кошмары всё же не оставили Драко. Во снах его отец всё так же жмётся к стенам Азкабана и измученно стонет, не зная, как увернуться от поцелуя дементора, в других же снах вместо Дамблдора мёртвым летит с Астрономической башни он сам, а в некоторых его мать, а не тётя, разваливается на части от ужасного заклинания. Сны эти были всё ещё очень запутанными и жуткими. И лишь одно тёплое воспоминание в Южной башне заставляло вернуться в реальность и понять, как всё во снах – нереально. В реальности его мать жива. В реальности он находился в отреставрированной школе, война закончилась и никому больше не надо было бояться Тёмного Лорда. В реальности он наконец дружил с Гермионой Грейнджер, самой удивительной девушкой в мире. С девушкой, которая в конце того разговора сказала, что благодарна ему.

* * *

После того неожиданного момента что-то между ними неминуемо изменилось.

* * *

Гермиона стала обращать внимание на впалые круги под глазами Малфоя, на болезненность его состояния рядом с однокурсниками, на отсутствие интереса к происходящему вокруг. – Гермиона! Оказывается это Том с Эммой лучше всех выполнили задание профессора Флитвика! – подходили к ней младшекурсницы, с которыми она часто проводила время в библиотеке. Она считала, что они помогали ей забыть о войне, а своими искренними эмоциями напоминали – жизнь продолжается. – О, неужели? – она заставляла себя испытывать удивление и интерес. Но ей всё равно. – Гермиона! Экзамены так близко и я так переживаю... – Да, я тоже всегда переживаю! Но не стоит беспокоиться, мы подготовимся так тщательно, что никто не сможет придраться. И я всегда могу тебе помочь, – улыбалась и брала ещё две книги в руки. Но ей было всё равно. Она боялась это признавать и с каждым днём притворялась всё старательнее. Но нет, ей всё это неинтересно. Если она провалит экзамены, если друзья и знакомые станут постепенно исчезать из её жизни, если она забыла вчера поесть. Она делала привычные ей вещи на автомате. Как бы поступила она два года назад? Как поступить так, чтобы окружающие не заметили? И она увидела в Малфое себя. Себя той, какой была в одиночестве, когда была уверена, что никого в комнате не осталось. Постоянная вина. Являющиеся во снах призраки и не останавливающаяся война. Такой она выглядела, когда её не видели Гарри с Роном. Она нашла свою боль в его глазах. Только Малфой не притворялся. И Гермиона поняла, что ему просто нет для кого притворяться. У неё были друзья и любящие родители. Она должна была притворяться, чтобы не заставлять их переживать. И чтобы не потерять себя. Но почему же Драко решил открыться ей? Почему ей? Задавшись этим вопросом, она обратила внимание на блеск его глаз, когда они разговарили. Обратила внимание на его оживлённость рядом с ней. Это так сильно удивляло, что она не знала как реагировать. Странные прозрачные глаза с синяками от очевидного недосыпа находили её в Большом зале и, найдя, немного теплели, не обращая внимания на окружающих. Гермиона думала, что ей всё же кажется, но Малфой на самом деле был расположен к ней. Ему хотелось с ней разговаривать и он всё так же продолжал приходить в ту комнату на Южной башне. Его желание приходить туда больше нельзя было объяснить желанием сбежать от озлобленных студентов. А после его срыва в тот раз всё встало на свои места. Драко устал притворяться, как делал это все предыдущие годы и решил просто плыть по течению. И это течение принесло его в Южную башню к такой же покалеченной душе, как и он, которой требовалось то же самое. Найти себя. Успокоить себя. Найти смысл жить дальше.

* * *

Они стали более открыты друг с другом. Стали больше разговаривать. Драко обнаружил, что Гермиона очень красиво и подробно описывает всё, о чём рассказывает. Если раньше они больше молчали и занимались своими делами в одном помещении, то теперь Драко узнал, что Гермиона любит не только читать, но и рисовать, ещё любит орехи и тщательно мыть зубы, а в доме её родителей имеется большой деревянный шкаф с классическими магловскими произведениями, расставленными в алфавитном порядке фамилий авторов. Как он в начале говорил? "Они обнаружили, что находиться вместе им нормально". Теперь же Драко обнаружил, что находиться вместе с ней – ему приятно. Интересно, хорошо, тепло. До дрожи радостно. До удивления успокаивающе. Она стала его тихой гаванью.

* * *

Гермиона впервые за долгое время чем-то искренне заинтересовалась. И в этот раз ей приходилось прятать не отсутствие интереса, а его присутствие. Её заинтересованность в Малфое росла.