Отверженный. Пролог

«Бесконечно загадочен Дар Богини, Мы ищем его и берем с собой в небеса. Тихая гладь воды покрывается рябью — Неприкаянной душе неведом покой». («Отверженный». Акт I)

Все странные истории начинаются одинаково: с укатившегося мяча. Десятилетний Анжел, конечно же, знал об этом, но разумно считал попросту киношными глупостями, пока в один прекрасный день его сосед мастерским ударом, достойным финала континентальной лиги, не отправил собственность Анжела прямиком в сад господина мэра. По толпе играющих пронесся нервный смешок, а Анжел возмущенно уставился на друга: с самого начала было ясно как божий день, что играть возле особняка мистера Рапсодоса — так себе идея. — Замечательно, — вздохнул Анжел. — Придурок. Доставай теперь. — Твой мяч — ты и доставай, — «чемпион» состроил самую невинную мину. Остальные закивали, загомонили, пихая хозяина мяча в бок — мол, да, это твои проблемы. Тот сплюнул, ругнулся, мысленно послал подальше предателей и потопал в сторону ворот крепости, утопавшей в пушистой зелени яблонь. А что еще было делать? Злополучный мяч был маминым подарком на день рожденья, она полгода вкалывала, чтобы купить его, и сын не мог просто так махнуть рукой на пропажу. Пусть даже это плохо закончится. Хотя почему сразу плохо? Мистер Рапсодос слыл среди банорцев прекрасным человеком — справедливым, разумным, честным… правда, все это вовсе не мешало ему отправить чужого мальчишку восвояси или, что еще хуже, спустить на него собак… Анжел сглотнул. Нет, это было бы совсем глупо, он ведь не пробрался тайком в чужой сад за яблоками, а пришел за собственной вещью! Вот увидите, он все объяснит, его обязательно пропустят и даже, возможно, помогут найти улетевший мяч. «Если только мяч не разбил по пути окно», — напомнило Анжелу подсознание, когда он уже приготовился нажать на кнопку звонка на столбе у главных ворот. Одернув руку, точно обжегшись, мальчик застыл и прислушался: со стороны особняка не доносилось ни звука. Странное ощущение: здесь, в стороне от других домов, в самом живописном районе, где плескалась тихая речка, а деревья дарили спасительную прохладу, совсем не ощущалось желанного покоя. Наоборот, молчаливый огромный дом, где, казалось, не было ни души, стоял насупившись, как гордый чиновник, а сад вокруг него напоминал особо охраняемую территорию с сигнализацией под каждым кустом. Быть пойманным здесь с поличным означало неминуемую расправу, чужакам тут явно не радовались, гостей не ждали… «Золотая клетка, — мелькнуло в голове. — Интересно, какая редкая птица живет в ней?» Вопрос, пришедший на ум как-то сам собой, заставил Анжела вздрогнуть: всем в Баноре было известно, кто заперт в имении Рапсодосов, вот только мало кто видел его воочию. Монстр. Так за глаза звали его дети, а взрослые в один голос вздыхали: бедный ребенок. Сколько Анжел жил на свете, столько и слышал россказни о единственном сыне мэра и его соратницы и, по совместительству, законной супруги. Люди говорили, что их ребенок родился с каким-то генетическим отклонением, потому очень слаб и почти беспомощен. Богатые родители приглашали к нему лучших врачей, чтобы поставить ребенка на ноги, но все тщетно: мальчик не мог ходить. Зато он умел летать, ведь из его спины росли огромные, черные, как смоль, птичьи крылья, и вообще внешне он напоминал сущее чудовище — кожу покрывала драконья чешуя, вместо носа торчал клюв, а ногти… нет, когти! — были острыми, как заточенные лезвия. Когда мальчик подрос, его (как опять же гласила городская легенда) прооперировали, отрезав крылья, сбрив чешую и изменив форму носа, чтоб придать ребенку человеческий облик, но внутри он остался все тем же выродком. Сейчас, по слухам, он обитал в особняке за плотно закрытыми дверями, был крайне замкнутым, нелюдимым и жестоко расправлялся со всеми, кто имел неосторожность залезть в мэрский двор… О последнем — что Монстр ненавидит нарушителей, с помощью хитроумных ловушек ловит их и сдает отцу — чуть ли не хором пели местные любители угоститься самыми вкусными в мире фруктами: в саду мэра росли лучшие деревья сорта Банорское Белое, которым славился городок, и круглый год плодоносили сочными, сладкими, удивительно крупными ярко-синими яблоками. В народе их звали глупыми — они умели вызревать даже в холода и весь год вызывали у всяких глупцов искреннее желание сорвать их. Но хотя все истории про авантюристов заканчивались для последних печально, Анжел не слишком-то верил, что ему следует точно так же трястись: его чужая собственность не интересовала, он пришел за своей. Впрочем, и саму легенду о Монстре Анжел считал сильно преувеличенной: ну, не бывает на свете крылато-чешуйчато-клюворылых людей! А уж тем более таким не мог быть сын их мэра — человека со всех сторон положительного. «Скорее всего, он просто не любит незнакомцев, — рассуждал Анжел. — Или не хочет водиться с теми, кто бедней… Ничего нового». Однако, даже успокоив себя, потревожить сон сумрачного имения он так и не решился и, немного помявшись у ворот, пошел прочь от ажурной белой калитки. За ней, мирно покачиваясь на ветру, совсем рядом висели на ветвях созревшие банорские яблоки. Анжел никогда их не воровал, как бы соблазнительно те не выглядели: ему становилось стыдно от одной лишь мысли, что его поймают и выставят вором перед матерью. Да лучше умереть, чем навлечь на нее позор! В глазах сына она была почти что святой: после смерти отца одна его вырастила, несмотря на свое слабое здоровье, работала порой круглосуточно, чтобы прокормить их семью. Анжел просто не мог подвести ее и потому запретил себе даже думать о запретных плодах из райского сада Рапсодосов. Собственно, именно потому что он никогда не лазал туда, он слышал о Монстре только со слов других и, хотя наслушался про него всяких ужасов, надеялся, что все обойдется. Поиски альтернативных путей в имение привели Анжела к совсем старым зарослям, где лес подступал к участку мэра вплотную и деревья разделял лишь высокий забор. Слишком высокое и слишком неудобное металлическое ограждение служило просто непреодолимой преградой, недаром воришки предпочитали делать подкоп или подсаживать друг друга. У Анжела помощника не нашлось. «Наверно, придется все-таки тащиться за лопатой», — почесав голову, Анжел расстроенно вздохнул, попробовал ногой землю, размышляя, насколько сложно будет копать… но тут вдруг заметил вдалеке нечто странное. Как будто пара частых и тонких прутьев забора была раздвинута и замаскирована ветками растущих рядом кустов. Не веря своей удаче, Анжел со всех ног бросился туда. Он едва не запрыгал от радости, когда увидел, что это вправду был лаз! Причем довольно надежно спрятанный в наиболее отдаленном месте. Решив, что некий вор оставил ему достойный подарок, Анжел мысленно передал привет своему неведомому товарищу да, воспользовавшись лазом, оказался в саду. Вот только где искать мяч? Владения господина Рапсодоса, агрария-любителя, который обожал в свободное от чиновничьей службы время выращивать и продавать самые вкусные в мире яблоки, растянулись с севера на юг и с востока на запад так, что окинуть их взором было попросту нереально. Банорцы говорили, что ради своего увлечения мэр выкупил кусок леса и пару соседских участков, откуда за свой счет переселил жильцов в другие районы города, дома их снес, а землю пустил под сад. Теперь Анжел столкнулся с еще более сложной задачей, чем все прежние: отыскать маленький мячик среди бескрайнего моря зарослей. «Что ж, попробую, — решил мальчик. — Главное, ни на кого не нарваться». Деревья склонялись до земли, образуя арки, сквозь которые можно было легко пройти, так что в саду было проложено множество дорожек. Анжел то шел по ним, то сворачивал в сторону, тщательно обшаривал кусты, аккуратно приподнимая стелющиеся по траве ветви, увешанные тяжкими гроздьями глупых яблок: их сладкий, чарующий аромат провоцировал урчание в животе. Совсем скоро Анжелу стало настойчиво казаться, будто плоды сами так и просятся в руки… Он с трудом останавливал себя, чтобы не сорвать очередное поспевшее яблочко, греющее бочки на солнце. А вот мяча не было нигде. Сколько прошло времени с тех пор, как он пролез в чужой сад, Анжел не знал, но судя по склоняющемуся к западу солнцу и длинным теням от яблонь — весьма немало. Мальчик ужасно вымотался, устал, проголодался. Видя, что одному ему не найти пропажу даже за сотню лет, бедняга с горечью понял, что пора возвращаться домой. Да, ни с чем, да, расстраивать маму… но нет худа без добра: завтра он вернется сюда и теперь уже официально попросит у мэра разрешения. И вернет свой подарок, причем сам и мирно — как взрослый человек. Приободрившись, Анжел направился назад, но вместо того, чтобы выйти к лазу, заплутал, а затем вдруг увидел того, кого меньше всего рассчитывал сегодня увидеть. На лавочке под одной из яблонь сидел хрупкий мальчик чуть старше Анжела, впрочем, о том, что он старше, Анжел узнал потом, в первую же минуту ему показалось, что мальчишке от силы лет восемь — он был очень худой, бледный, и одежда на нем — плотная футболка с длинным рукавом и армейские брюки — смотрелась слишком свободной. Его рыжие волосы — точно такого же оттенка, как кленовые листья осенью, — растрепанные, чуть вздыбленные на макушке, почти достигали плеч, в них играло закатное солнце, пробиваясь сквозь кроны яблонь. В руках незнакомец держал… мяч Анжела. Анжел, не ожидавший подобного, невольно отшатнулся, под его ботинком тихо хрустнула ветка — и этого тихого шороха хватило, чтобы сидевший поднял на Анжела свои зеленые, пронзительные и яркие, глаза. Тонкие губы жильца имения растянулись в хищной ухмылке, и хозяина мяча буквально пробрало, когда негромкий бархатный голос произнес: — Это твое? — Ловко подбросив мяч, сидящий покрутил его на манер жонглера на своем чудовищно длинном пальце, затем так же мастерски поймал, пристроил себе на колени да, дождавшись слабого кивка, пугающе мрачно распорядился: — Подойди и возьми. На мгновение Анжелу померещилось, что болезненно бледное существо вот-вот вскочит, расхохотавшись, обратится диковинной птицей и улетит в небо вместе с его мячом. «Что за глупости», — напомнил себе Анжел, подходя к лавочке, на которой сидел незнакомый мальчик. Рядом с ним лежала книга в потертой обложке, а сверху — единожды надкусанное банорское яблоко. — Я прошу прощения, — вежливо проронил Анжел, стараясь выглядеть как можно более дружелюбно. — Мы играли в футбол, и мяч угодил сюда. Можно, я заберу его?.. Сидящий смерил Анжела хмурым взглядом, но мяч отдал. — Можно. — Спасибо, — Анжел поклонился. Он уже собирался, от греха подальше, дать деру, когда услышал за спиной: — Дорогу знаешь? — Нет, — признался Анжел, кусая губы. — Я так и думал, — хмыкнул рыжеволосый бука. — Я провожу тебя, если ты не спешишь. С этими словами он наклонился и извлек откуда-то из-за лавочки прежде скрываемые за ветками костыли. Анжел вспыхнул. Он не знал и даже не догадывался, но теперь, кажется, страшные догадки зашевелились в его мозгу… — Не надо, пожалуйста, просто скажи, куда идти, и я дойду сам, — затараторил он, присев рядом и остановив незнакомца, тронув за локоть. — Мне нетрудно, — рыжий сморгнул. — Наоборот, мне полезно двигаться: отец говорит, что я вечно засиживаюсь, а это плохо сказывается на моем сердце. — Помолчав, мальчишка вдруг как будто о чем-то вспомнил и со вздохом пояснил: — Не бойся, я не сдам тебя. — Ты… — начал было Анжел, но его перебили. — Я Генезис Рапсодос, — тихо сказал маленький хозяин имения. — Сын мэра. Монстр. На последнем слове он опустил глаза, словно стыдясь чего-то; стыдно стало и Анжелу, будто бы это он, а не его дурные приятели обзывали младшего Рапсодоса. С виду — самого обыкновенного ребенка, у которого не было ни крыльев, ни чешуи, ни — черт возьми! — никакого птичьего клюва, и который отличался от других только тем, что был нездоров. — Прости, — пробормотал Анжел. — Не надо, — отмахнулся Генезис. — Я привык. — Все равно прости, — почесав макушку и сделав тем самым свою ершистую стрижку еще ершистее, Анжел горько выдохнул. — Глупо получилось… Меня зовут Анжел Хьюли. — Знакомая фамилия, — Генезис прищурился и задумчиво потер подбородок. — Моя мама работает в аптеке, а раньше участвовала в научных разработках, но это было очень давно, — пожал плечами Анжел. — Может, твой отец о них слышал. — Может быть. Хотя, скорее всего, он просто заказывал мои таблетки в вашей аптеке. Услыхав о таблетках, Анжел сразу вспомнил, как ненавидел горькие лекарства, которыми пичкала его мать каждый раз, когда он, накупавшись на речке со старшими мальчишками, простывал. Неужели его новому знакомому приходится постоянно терпеть этот кошмар? — Ты часто принимаешь лекарства? — аккуратно спросил он Генезиса. Тот кивнул. — Всегда. У меня пожизненный рецепт на таблетки и на уколы. Раньше мне еще регулярно переливали кровь, но теперь перестали, — его тон был настолько будничным, словно он рассказывал про абсолютно банальные, привычные и всем известные вещи. Анжел смотрел на него и не мог поверить, но приходилось: Генезис демонстративно закатал рукава, показав перебинтованные запястья и чудовищные синяки возле вен. — Это от капельниц, — пояснил он на немой вопрос притихшего Анжела. — Я не наркоман, если ты об этом. — Я бы и не подумал, — признался Анжел, смутившись. Он на самом деле растерялся, не зная, как говорить с Генезисом, который то ли хотел пожаловаться, то ли попросту задумал открыться первому встречному, давно желая хоть с кем-то переброситься словом. — Скажи, — наконец, сообразил Анжел, — что случится, если ты забудешь выпить таблетку? — Ничего особенного, просто моя болезнь очень скоро меня убьет, — ответ этого хрупкого мальчишки оказался каким-то запредельно спокойным. Так впору говорить мудрым старцам, пожившим на белом свете и потому не цепляющимся за жизнь, но не тому, кто жить только начинает! Этот возвышенный тон, эти умные глаза, смотрящие уверенно и прямо, эти худые руки, покойно лежащие на коленях… Анжел мог поклясться, что никогда не встречал никого, кто бы поразил его сильнее, чем Генезис. — Понятно. — Анжел прокашлялся. Ему искренне захотелось перевести печальную тему. — А ты всегда сидишь тут один? — Я вовсе не один, — качнув головой, из-за чего солнце вновь скользнуло по его огненной шевелюре, Генезис обвел рукой сад и объявил с нескрываемой гордостью: — Смотри, сколько здесь деревьев! Почти все они — отсюда и до беседки — посажены моими руками, а ведь мне в этом году только одиннадцать исполнилось. Все они мне родные. Я читаю им вслух, и они растут гораздо быстрей, чем остальные! Анжел оглянулся, лишь сейчас заметив, что они сидят под сенью совсем еще молодых, но уже довольно рослых деревьев, нежная кора которых явно свидетельствовала о том, что их посадили совсем недавно, однако склоненные к земле ветви уже усыпали довольно крупные яблоки. Обычно Банорские Белые начинали плодоносить на второй год, но сначала плоды бывали мелкими и кислыми: дерево набирало силу. Нормальных фруктов стоило ждать лет через пять, не раньше, правда, питомцы Генезиса, скорее всего, справлялись быстрее. Среди зелени яблонь заливисто щебетали птицы, перепархивая с ветки на ветку, они вели охоту за насекомыми, чтобы кормить птенцов, притаившихся в хорошо спрятанных гнездах. Под деревьями блестела чисто выметенная дорожка, ведущая сперва к ажурной беседке, а затем, раздваиваясь, уходящая прочь; из постриженной травы выглядывали рожки автополива, только и ожидая, когда им дадут команду поить газон. — Это все твое?.. Круто, — прошептал Анжел. Он глазам не верил: неужто вся эта красота создана руками столь юного садовника? Для этого нужен талант, определенно. — Наверное, ты хочешь стать фермером, — предположил Анжел, внимательно посмотрев на Генезиса, но тот отрицательно мотнул головой. — Это мой отец хочет, чтобы я стал фермером, а я хочу стать героем, — с достоинством ответил сын мэра и на растерянное «что?» снисходительно пояснил: — Как здесь. Он показал на книгу, которую, похоже, читал до того, как к его ногам прикатился мяч, — ее немного потертую обложку украшали виток и лаконичное название: «Отверженный». — История про троих друзей — Героя, Странника и Узника, — которые отправились в опасное путешествие за Даром Богини, — со знанием дела сообщил Рапсодос, бережно погладив побитый уголок книги. Смежив веки, он набрал в легкие воздуха и взволнованно, драматично произнес: — Тихая гладь воды покрывается рябью, неприкаянной душе неведом покой… — Снова открыв глаза, покрасневший Генезис, уловив во взгляде своего нового знакомого вопрос, скромно улыбнулся. — Это из первого акта, — объяснил он. — Я нашел эту книгу в родительской библиотеке, не знаю, почему, но она затягивает меня… Пока я еще слишком мал, чтобы понять весь смысл, но когда-нибудь непременно дорасту до нее. — Ты такой умный, — выдохнул Анжел. Он был поражен: никогда бы он не подумал, что тот, о ком ему рассказывали столько всяких дурацких небылиц, окажется таким развитым, неординарным и одаренным человеком! — Я просто много читаю, — возразил Генезис, хотя было заметно, что ему приятно слышать похвалу. — Чем еще заниматься, когда целыми днями сидишь? Я всегда или в библиотеке, или в саду, или на занятиях. «Отверженный» — моя любимая книга, она дарит мне надежду хоть что-то изменить… — вздохнув, младший Рапсодос потупился, словно был виноватым. — Ведь прежде чем стать героем, я хотел бы поправиться. Чтобы мама не плакала из-за меня. Я приношу своим родителям много горя. Ребята помолчали. Откровение Генезиса задело в душе Анжела болезненные струны: он тоже больше всего на свете мечтал видеть свою маму счастливой, но, к сожалению, часто заставлял ее хмурится. Своего отца он не помнил: тот погиб, когда Анжел был совсем маленьким, потому Анжел всецело зависел от матери, решив, что станет ей опорой, заменит мужа. Пока у него это получалось далеко не всегда, допустим, сейчас она наверняка уже места себе не находила, волнуясь, куда он делся. — Отец говорит, чтобы стать сильнее, я должен больше двигаться, — сказал Генезис немного погодя. — Но просто бродить по саду скучно, а родители вечно заняты. Иногда мне кажется, что я просто отвергнут ими. — Ну что ты, — Анжел тронул его плечо, не без страха осознав, что оно ужасно костлявое и наверняка жутко хрупкое, как будто стеклянное, но силой воли отогнав нелепые мысли. — Уверен, твои родители тебя любят, да и как они могут не любить своего единственного наследника? Они много работают, чтобы ты ни в чем не нуждался. — Но я все равно нуждаюсь! — с горечью перебил сын мэра, резко взмахнув руками и сбросив ладонь Анжела. — Знал бы ты, как мне, черт возьми, не хватает простого доброго слова! Мне тоже нужна поддержка, когда мне совсем хреново, мне тоже нужно с кем-то поговорить, а им важно лишь, как я обедаю, как я себя чувствую и каковы мои успехи у педагогов. Это ужасно! Сложив руки на груди, он насупился, точно Анжел являлся причиной его страданий. Судя по всему, вспышки гнева случались у рыжего неожиданно, но, к счастью, остывал он так же быстро, как и заводился: наоравшись, он тут же выдохся и затих. Тонкие кисти его рук снова безвольно упали на колени, а длинная челка закрыла лицо. — Сочувствую, — вздохнул Анжел, понимающе кивнув. — Но если тебе одиноко, ты мог бы поговорить с друзьями. — У меня нет друзей. — Почему? Ты не хочешь ни с кем общаться? — Это со мной никто не хочет общаться, — голос Генезиса стал жестким, хотя сам Генезис по-прежнему сидел неподвижно и не поднимал головы. — Меня не берут играть, потому что я — сын мэра, потому что я больной, а еще потому что странный. Я же монстр, ты забыл? — Никакой ты не монстр, — Анжел в негодовании сжал кулаки: какими же недалекими, какими темными, оказывается, были те, кого он считал своими друзьями! Издеваться над человеком только за то, что он не похож на других? Никакой Генезис не монстр, а очень одинокий, замученный и никому не нужный ребенок… — Ты умный и начитанный. У тебя вон какие деревья растут — любой фермер обзавидуется. И вообще, — Анжел выпрямился, — ты не виноват, что болеешь. Генезис вздрогнул, будто слова нового знакомого задели его за живое. Наконец, подняв глаза, он заложил за ухо мешавшую челку, тихо заметил: — Ты такой странный, Анжел. Все ненавидят меня в том числе и за это, — и, не давая Анжелу сказать что-то еще, попросил: — Тебе не трудно подняться со мной в мою комнату? Мне нужно принять лекарство. — Не вопрос, — вскочив на ноги, Анжел заботливо помог Генезису подняться, осторожно опираясь на костыли. Сыну медика еще не приходилось ухаживать за кем-то, но он с малых лет слушал редкие, зато пронзительные рассказы матери о ее работе и готовил себя к тому, чтобы тоже, как она, когда-нибудь помогать другим. — Неделю назад я простыл, и простуда дала осложнение на ноги, — смущенно пояснил свою беспомощность Генезис. — У меня такое бывает. Должно пройти, но пока ходить без опоры не получается. — Не беспокойся, все норм, — успокоил его Анжел, бережно, как живую куклу, поддерживая под спину и ведя, куда показывал Генезис. Когда они приблизились к грозному особняку, Анжел на всякий случай остановился, но Рапсодос-младший, похоже, догадавшись, чего тот опасается, смело потянулся к ручке входной двери. — Родители на работе, прислуга придет только через час, так что тебя никто не увидит, –бросил он, не оборачиваясь и поправляя костыль под правой рукой. — Все имение сейчас на моих плечах, — посмеиваясь, прибавил Генезис прежде, чем толкнуть парадную дверь своего огромного дома. Анжел старательно вытер ботинки о коврик и лишь после этого, стараясь вести себя как можно аккуратнее, вошел в богатый особняк. Каждый с виду неприметный предмет тут мог стоить больше, чем все имущество семьи Хьюли вместе взятое, так что Анжел искренне молился, чтобы его неповоротливость не вогнала его мать в жуткие убытки… А Генезис, даже не замечая чужой растерянности, сразу же направился к лифту, грубо нажал на кнопку вызова и, несмотря на то, что с трудом держался на ногах, так же грубо толкнул Анжела в приехавшую кабину. — Второй, — приказал Генезис голосовой панели. Бесшумно распахнувшись, лифт выпустил ребят в уютный холл, оформленный в светло-фисташковых тонах — на стенах здесь висели картины, изображавшие красоты Баноры в прежние времена, на полу лежал коротковорсовый ковер, а рядом с низкими диванчиками с бархатной зеленой обивкой пристроились старинные напольные вазы с сухоцветами. — Вперед и направо. Они прошли мимо большой лестницы и, отперев одну из дверей, оказались в помещении, которое всецело принадлежало младшему члену семейства главы городка. Анжел растерял все слова и мысли, когда увидел комнату Генезиса. Два этажа — стандартный и мансардный — делили ее на две примерно равные части, от одной к другой шла лестница с подъемником на электроприводе. Наверху Генезис спал (там стояли кровать и прикроватная тумба), внизу делал уроки — широкий рабочий стол освещала лампа на гибкой ножке, рядом от пола до потолка почти во всю стену тянулись полки, плотно уставленные книгами. Эта комната была больше, чем весь дом Анжела! Здесь имелась гардеробная, чайный столик с мягкими креслами, пианино и даже телескоп, а за перегородкой размещалось помещение с душевой, угловой ванной и массажным столом. — Что-то голова закружилась, — вдруг тихо произнес Генезис. Анжел, тотчас же прекратив разглядывать чужие хоромы, подхватил вмиг побелевшего мальчишку под локоть и усадил в ближайшее кресло, заботливо подложив подушку бедняге под спину. Покусывая губы, которые стремительно приобретали оттенок, похожий на оттенок глупого яблока, Генезис не сопротивлялся, принимал чужую помощь как должное. Анжел взял его ладони в свои: руки Генезиса были мокрыми и холодными, точно лед. У него начинался приступ. — Где твои таблетки? — так же тихо, чтоб не передать больному свое беспокойство, спросил Анжел. Получив краткое «в верхней шуфлядке тумбочки у кровати», Анжел, кивнув, сгонял туда, принес пачку с не выговариваемым названием и стакан воды с чайного столика. Рапсодос послушно принял лекарство. Поблагодарив своего гостя, он заверил, что скоро ему полегчает: таблетки обладали быстрым действием. И правда: уже через пару минут щеки бедняги порозовели, а сам Генезис приободрился. Анжел был искренне рад за него, хотя сам пережил за эти короткие несколько минут настоящую бурю сильных эмоций. Вот что значит — видеть, как кто-то умирает рядом с тобой, и чувствовать себя совершенно беспомощным! Это ужасно, это несправедливо, это чудовищно!.. А Генезис и его родные переживали подобное ежедневно. Они были поистине сильными, хотя этого и не понимали. — Мне жаль, что тебе пришлось это видеть, — как будто прочитав мысли Анжела, Генезис обреченно вздохнул. Его пальцы сжали опустевший стакан: воду он допил, но возвращать посуду Анжелу не спешил. — Обычно я не дожидаюсь такого состояния. У меня внутри что-то сломано, — приложив руку к груди, он поежился, будто скрывал под футболкой свежую рану. — С самого рождения я ужасно слаб, постоянно падаю в обморок, от малейшего усилия задыхаюсь. Это генетическое и это не лечится, но врачи говорят, что я перерасту. Хочется верить, что они не ошибаются, впрочем, мне вправду уже получше, чем было раньше. — Это обнадеживает, — забрав у Генезиса стакан, Анжел отнес посуду обратно на столик, а потом, вернувшись, опять опустился на пол рядом с креслом своего нового друга. Да, хотя они познакомились меньше часа назад, Анжел уже считал Генезиса своим другом: на каком-то подсознательном уровне он чувствовал, что их встреча неслучайна, и что это его далеко не последний визит в мэрский особняк. — Ты очень сильный человек, Генезис, раз живешь с этим, — признался Анжел, улыбнувшись, когда Рапсодос закатил глаза. — Нет-нет, правда. Многие бы не выдержали. — У меня не было нормальной жизни, и я просто привык, — Генезис отрешенно покачал головой. — Я совсем не сильный, скорее наоборот. До четырех лет я не мог ходить. Видишь, — он кивнул в сторону шкафов, где в промежутке между ними стояло инвалидное кресло, а рядом — еще что-то непонятное. — Это ходунки, — назвал странную штуковину Рапсодос. — Помогают передвигаться, если ты уже встал с коляски, но еще не готов встать на костыли. В моем доме полно всякой дряни: лифты, подъемники, пандусы… У меня даже кровать особенная, со встроенным механизмом плавного опускания на случай реанимации, — с какой-то дикой гордостью произнес Генезис, правда, уловив во взгляде Анжела искреннее беспокойство, добавил: — Но я уже не помню, когда мне в последний раз это пригождалось. Я взрослею и понемногу прихожу в норму. Может, однажды я полностью излечусь… — И станешь героем, — закончил за него Анжел. Генезис улыбнулся. — Да. Чтобы защищать мир. Ненависти нет, одна лишь радость, ибо ты любим Богиней, Герой рассвета, Целитель миров, — задумчиво проговорил он, покосившись за окно, где сгущались сумерки. — Это из «Отверженного»? — Да, акт второй. — Ты что, выучил поэму наизусть? — Анжел удивленно хмыкнул, вспоминая, как мучился на уроках литературы, если им задавали учить стихи. — Почти. Но я стремлюсь к этому, — скромно отозвался Генезис. Тряхнув своей нечесаной шевелюрой, он вдруг прищурился. — Анжел, ты голоден? У меня есть яблочный пирог и травяной чай. Мы можем перекусить, пока мои родители не вернулись. — Мне лучше не попадаться им на глаза, — хмуро заметил Анжел, старательно игнорируя свой живот, который начал урчать сразу, как только Анжел услышал о пироге. Пирог из свежих банорских яблок был его любимой вкуснятиной, той, от которой он никогда не мог отказаться. Но сейчас ситуация складывалась слегка иначе. — Они не знают меня и вряд ли будут довольны, встретив здесь незваного гостя. — Наоборот, они обрадуются, если поймут, что их нелюдимый сын с кем-то подружился, — возразил Генезис. — Мама накормит нас ужином, а отец подбросит тебя домой: у него классная машина, — сынок мэра подмигнул Анжелу, который устало охнул. — Я не сомневаюсь, что глава нашего города ездит на крутой тачке. Но я пока не готов объяснять ему, как я попал в его имение. — Кажется, ты прав, — немного подумав, согласился Генезис. — Тогда давай по-быстрому перекусим, и ты пойдешь. А то с пустым брюхом ты до дома не доберешься. Спорить было бесполезно: хозяин шикарных апартаментов, никого не слушая, подобрал свои костыли и поковылял к лифту. На порыв Анжела он ответил, что сам все привезет: в кухне якобы есть тележка. Но Анжел все равно вмешался, и вскоре ребята сидели за столом внизу, уплетая свежайший яблочный пирог авторства миссис Рапсодос и запивая горячим, даже обжигающим чаем. Чай Анжелу понравился очень: он был чарующе ароматным и будил воспоминания о лете, ночевке в палатках и звездном небе. Как выяснилось, Генезис сам выращивал травы для него и постоянно придумывал новые и новые сборы, которыми угощал домашних. «Папа считает, что мне пора ими торговать», — смеялся Генезис. Пирог тоже был вкусным, правда, хотя Анжел и похвалил угощение, такой же пирог у его мамы, по мнению Анжела, получался лучше, чем у супруги мэра. Когда за окнами стало совсем темно, ребята спохватились. Рапсодос-младший принялся настойчиво требовать, чтобы Хьюли дождался взрослых, но так и не сумел его переубедить. Пришлось идти через сад, правда, когда Анжел заикнулся о спрятанном в заборе лазе, через который он и пробрался на территорию имения, Генезис тут же расплылся в хитрой улыбке. — Это я его сделал, когда за светлячками ходил, — гордо заявил узник собственного дома. — Потом я выпускал их в саду. Знаешь, мне всегда казалось, будто бы я тоже один из них… маленький и слабый… — он помолчал. — Пошли, я знаю короткую дорогу. В отличие от событий старого анекдота, где, как известно, после этих слов началось долгое и захватывающее путешествие, друзья дошли до лаза очень скоро. Генезис вручил Анжелу его мяч, который они оставляли ждать их на лавочке вместе с «Отверженным», и скромно попросил иногда приходить сюда.  — А разве мы не можем встретиться в другом месте? — спросил Анжел, прижав мяч к боку. Генезис опустил голову и сделал отрицательный жест. — Я боюсь надолго покидать дом, — признался он, стушевавшись. — Меня травят каждый раз, даже когда издалека меня видят, а я слишком слаб, чтобы дать отпор. Анжел почувствовал, как кончики его ушей покраснели. В силу привычки или, может, характера, он часто стыдился за других. Недаром же говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. А он водился с теми, кто дразнил монстром ни в чем не виноватого человека, кто издевался над слабым, значит, в каком-то смысле тоже был таким, как они. Еще вопрос, кто тут монстр… — Вот засранцы, — буркнул Анжел. Нет, он положит этому конец! Он один выступит против всех, чтобы прекратить эту позорную травлю, иначе попросту не простит себя. Если сейчас он пустит это на самотек, если пройдет мимо, то посрамит честь покойного отца и свою честь тоже!.. — Не переживай, что-нибудь придумаем, — пообещал он, осторожно обнимая на прощанье нового друга. Генезис не ответил. Только слабо улыбнулся и махнул куда-то в сторону дома, откуда донесся шум мотора, чуть позже — шаги и хлопки дверей, а еще позже женский голос позвал кого-то: «Генни, где ты?». — Родители приехали. Я пошел. Удачи. — И тебе. Глядя на его удаляющуюся полупрозрачную фигурку, которая, осторожно опираясь на костыли, медленно, но верно терялась среди склонившихся к земле яблонь, Анжел думал, что обязательно вернется сюда. И что он правда хочет защищать Генезиса.