Отверженный. Пролог

— Мама, а знаешь, с кем я сегодня познакомился? — отправив в рот очередной обжигающий кусок овощного рагу, которое в семье Хьюли готовили регулярно, Анжел, запустив руку под стол, потрепал по загривку большого лохматого пса, и тот, радостно помахав хвостом, поставил в благодарность на хозяина лапы. — Надеюсь, не с еще одним несчастным щенком, которому негде жить, — вздохнула миссис Хьюли. Тащил в дом найденышей ее Анжи регулярно, так что сейчас в тесном жилище вместе с людьми обитали сразу две собаки, три кошки и не поддававшиеся учету хомяки, которые, к сожалению, время от времени становились чьим-то обедом. Женщина чувствовала себя вконец вымотанной. Этот вечер уже потрепал ей нервы, и сейчас, крепко отчитав неизвестно где бродившего сына, она чувствовала себя прескверно: она терпеть не могла его наказывать, каждый раз, ругая, ощущала свою вину. Но как иначе? У Анжела нет отца, кто кроме нее объяснит ему, что к чему? Счастье, что все закончилось благополучно, а если бы… — Не, с Генезисом Рапсодосом, — беспечно отозвался Анжел, отдирая от себя слюнявого любимца. — Ну, прекрати! Он и не заметил, как мать мгновенно побледнела, судорожно сжав пальцы. — С кем? — на всякий случай переспросила она, искренне надеясь, что ей послышалось. — С Генни Рапсодосом, — гордо повторил мальчик, даже не подозревая, что разбивает ее надежды. — С сыном нашего мэра. Знаешь, он отличный парень, столько всего знает! Он настоящий гений и классный друг! Он говорил воодушевленно и уверенно, в мыслях уже устремившись в далекие дали, где представлял, как они с Генезисом, точно герои приключенческих фильмов, отправятся в страшно интересное и невероятно опасное путешествие, в то время как мать, вспомнив нечто отнюдь не настолько светлое, осторожно взяла его за руку, заставив посмотреть на себя. Анжел сник. Он не мог не заметить, что она озадачена. — Лучше, если ты не будешь с ним общаться, — тихо проронила миссис Хьюли. Увидев, что сын открыл рот, чтобы что-то сказать, она, слабо улыбнувшись, пояснила: — Пойми, милый, Генезис из состоятельной семьи, он живет в другом мире. К тому же, насколько я знаю, он не совсем здоров… А вдруг с ним что-то случится? — Пока я рядом, ничего с ним не случится, — перебил Анжел. Он ни на йоту не сомневался, что сделал правильный выбор, завязав дружбу с человеком пускай и не своего круга по достатку, зато точно своего — по душевным качествам. В силу возраста Анжел еще не мог понять беспокойства матери. А она, тяжело вздохнув, не стала ему перечить: не хотела оттолкнуть от себя. Он ведь упрямый, запретишь — начнет ходить в поместье назло… Ни к чему усложнять то, что и без того было слишком сложно. *** Анжел навещал Генезиса чуть ли не каждый день, вместе они замечательно проводили время, играя в разные игры, обсуждая все на свете или попросту ничего не делая. Когда шел дождь, друзья забирались на чердак, где, как объявил Генезис, еще до его рождения обитало фамильное привидение, но, к сожалению, отец Генезиса спугнул его, и с тех пор призрак больше не появлялся. «Ух я бы ему показал при встрече!» — хвалился младший Рапсодос, размахивая костылем на манер меча, и Анжел верил, что привидение поступило правильно, решив убраться отсюда до пришествия Генезиса. Со своими родителями единственный наследник градоначальника познакомил товарища сразу. Хотя Анжел и переживал, примут ли его такие важные люди, все прошло гладко. Мэр Баноры, мистер Рапсодос, действительно оказался очень приятным человеком, слегка полноватым, однако удивительно подвижным для своей комплекции, его волосы, по молодости, скорее всего, такие же рыжие, как у Генезиса, серебрила благородная седина, а крупные ладони были теплыми и мягкими, как свежевыпеченные плюшки. Миссис Рапсодос, напротив, была очень худой высокой женщиной, чьи длинные темно-каштановые волосы укладывались в свободный пучок, а светло-голубые, почти прозрачные глаза остужали прыть любого. Она отличалась поистине благородной сдержанностью. Похоже, эта женщина нередко командовала мужем, зато к сыну относилась с теплотой, балуя его порой просто до невозможности, а порой, наоборот, не разрешая даже мелочей, из-за чего Генезис с матерью немедленно ссорился. Мать воспитывала сына строже, чем отец, хотя ответственную миссию наказывать отпрыска всегда перекладывала на главу семейства. Несмотря на обычные дрязги, какие всегда бывают между домашними, Генезис рос в любящей семье. Правда, это не мешало ему все равно чувствовать себя одиноким… до очередного визита Анжела. Сдружились ребята быстро, словно знали друг друга с самого детства. Их дружба сделала их близкими, как братьев, они доверяли один другому все свои тайны, делились самыми сокровенными мыслями, не боясь, что друг не поймет. Одинокий, замкнутый Генезис обрел в лице Анжела единственного товарища и сильно привязался к нему, а Анжел нашел того, кто разделял его взгляды и всегда мог удивить: все то, о чем Генезис читал в книгах и о чем рассказывали ему учителя, вскоре становилось достоянием Анжела, который не уставал восхищаться интеллектом друга. В свою очередь от Анжела Генезис узнавал о жизни вне имения, там, на воле, ему все было неизвестно и потому — страшно интересно. Валяясь плечом к плечу на чердаке на старом топчане, слушая дождь и предаваясь мечтам, друзья вместе сочиняли истории про героев и драконов, магов и ведьм, пиратов и сокровища… Родители Генезиса радушно принимали Анжела, в обязательном порядке каждый раз угощали его обедом, интересовались жизнью его мамы, спрашивали, не нуждается ли в чем-то его семья. Мэр замечал, что, подружившись с Анжелом, Генезис на глазах расцвел, что теперь он и бодрее, и взрослее, и спокойнее, а жена мэра искренне благодарила Анжела, не без слез рассказывая, что ее сын стал куда лучше себя чувствовать. К концу месяца он даже оставил костыли, пробуя передвигаться самостоятельно, и радостно смеялся, когда у него что-то получалось. Но вскоре начался новый учебный год, ребята стали видеться реже. Все утро Анжел проводил в школе, а вечером его поджидала нескончаемая домашняя работа, но все равно хотя бы раз в два-три дня он непременно заскакивал на огонек к Рапсодосам. Миссис Хьюли знала об этом, разумно не вмешиваясь. Только иногда она решалась осторожно спросить про Генезиса, после чего довольный сын вываливал на нее целую кучу информации, хвалясь своим необыкновенным другом. — Может, пригласишь Генни к нам? — однажды предложила она, пересыпая муку в банку и стараясь не заляпать кухонный стол, хотя тот все равно заляпался, как и ее передник. — Я напеку блинчиков с яблочным джемом. Хочу наконец-то посмотреть на твоего героя. — Он еще плохо ходит… — растерявшись, Анжел пробормотал первое, что пришло в голову: выдавать, пусть даже и родной маме, тайну добровольного затворника было бы нечестно. Ведь о том, что младшего Рапсодоса дразнят другие дети, вряд ли догадывались даже его родители: самые влиятельные люди города давно навели бы порядок, а раз нет, значит, они были не в курсе. И это означало, что Генезис не хотел, чтобы его секрет раскрылся. — Тогда занеси ему, угости, — сказала миссис Хьюли, кивнув. Анжел лучезарно улыбнулся. — Спасибо, мама. — И, к удивлению женщины, вдруг крепко обнял ее. — Ты лучшая. *** Хотя теперь Анжел заглядывал в гости реже, Генезис не мучился ожиданием: с началом учебы ему попросту стало некогда. Из-за слабого здоровья он не мог посещать обычную школу, и родители организовали для него домашнее обучение. На растянутое «завидую» Анжела сын мэра смерил его снисходительным взглядом и со знанием дела заметил, что так может только показаться: пускай Рапсодосу никто тут не мешает, можно в любой момент сходить на кухню за пирогом, а учитель всегда объяснит непонятные моменты, он банально не имеет никакой возможности отлынивать, к занятиям нужно готовиться всегда, а спрос с него куда больше. Как-то раз, вздохнув и почесав голову, которая из-за этого стала совсем лохматой, Генезис нехотя признался, что часто ему совсем не хочется заниматься: он куда охотнее почитал бы что-нибудь приключенческое или детективное, а приходилось читать всякую скукотищу, потому что отец, желая дать своему отпрыску блестящее образование, приказал педагогам держать ученика в строгости. — Если я не подготовлюсь, мне тоже ставят плохие отметки, пишут замечания, и, в отличие от вас, нормальных, я не могу ничего скрыть: учитель обязательно сдаст меня родителям, — пожаловался Генезис, ловко сооружая для в кои-то веки явившегося в дом Рапсодосов друга чай с плюшками. — А отец непременно меня накажет. — Он тебя бьет?.. — понизив голос, уточнил Анжел: он плохо представлял, какие порядки царят в богатых семьях, но слышал, что детям в них часто приходится несладко. Думать так про Генезиса он отчаянно не хотел — и без того страданий Генезису хватало за пятерых, — но не выяснить, что к чему, попросту не мог, потому что уже записался в его заступники. — Что ты! — Генезис испуганно замахал руками. — Он в жизни меня пальцем не тронул. — После этих слов Генезиса Анжел облегченно выдохнул, но сам Генезис вдруг вспыхнул, будто вспомнил нечто предосудительное. — Хотя знаешь, — признался он (держать в себе что-то этот яркий человек не умел), — я бы скорее согласился, чтобы меня как следует выдрали, чем снова краснеть, получая выговор, и сидеть потом до ужина под арестом. — Ты заблуждаешься, — сказал Анжел, тоже вспыхнув, потому что перед его глазами тотчас же предстала картинка из недавнего прошлого, когда мать пообещала выдрать его, если он еще раз оставит горячие пироги у открытого окна (собаки, почуяв съестное, благополучно все сожрали, а это была последняя мука в доме). После этого случая Анжел стал проверять, закрыты ли ручки на раме, несколько раз (не столько потому что боялся гнева матери, сколько потому что ненавидел расстраивать ее, а она тогда не только кричала, но и плакала). К счастью, Генезис не стал спорить: видимо, сам понял, что ляпнул лишнее. Чтобы замять неловкость, он вытащил откуда-то из-под стола большую корзину, доверху наполненную ярко-синими яблоками. — Это тебе, — сказал он, игнорируя восхищенье, застывшее в глазах друга, и с гордостью добавил: — Сам собирал. — Ты лазаешь по деревьям? — Анжел недоверчиво сощурился: насколько он знал, Генезис совсем недавно отказался от костылей и все еще заметно прихрамывал, особенно на левую ногу, которая, как и вообще вся левая сторона, была у него слабее — от природы правша, он старался поменьше нагружать ее. Но, вопреки ожиданиям, Генезис в ответ лишь возмущенно фыркнул, словно слыхать не слыхивал ни о каких болячках. — Я прекрасно лазаю по деревьям! Никто из работников не умеет так же ловко забираться на самые высокие яблони. Так что свой урожай я снимаю сам, можешь не сомневаться. Получив такой отпор, Анжел растерянно почесал затылок и ничего не стал говорить. Тем не менее, сын мэра, видимо, посчитавший, что ему не верят, нервно закатал рукава рубашки и повелел, грозно сверля приятеля своими страшными ядовито-зелеными глазами: — Пойдем. Покажу тебе мастер-класс. Анжел не успел и моргнуть, как его грубо вытащили на улицу, а потом младший Рапсодос, опытным взглядом выбрав подходящее дерево, приступил к демонстрации своих навыков непосредственно. — Смотри и учись, покуда я жив, — громко объявил Генезис. Подпрыгнув, он ухватился за большую ветку, легко подтянулся и в мгновение ока влез на нее, затем повторил это еще раз и еще… пока не оказался на самом высоком дереве, где, по идее, росли самые крупные и самые вкусные плоды. Пораженный Анжел аж рот открыл: он никогда бы не подумал, что ослабленный мальчик может быть таким ловким. А Генезис тем временем, нисколько не колеблясь, бесстрашно лег животом на толстую ветку и, уцепившись за нее одной рукой, потянулся другой за румяным яблоком. Его пальцы отделяли от цели считанные дюймы, и если б он был чуть-чуть повыше, глупое яблоко уже лежало бы в его ладони. Рапсодос чертыхнулся, предпринял вторую попытку, но в ту же секунду с ужасом почувствовал, что его что-то держит… Он рванулся. Раздался треск. Анжел от страха зажмурился, инстинктивно закрывшись локтем… Еще через секунду прямо на голову несчастному Хьюли свалился… как ни странно, не вопящий приятель, а твердый и, между прочим, тяжелый плод Банорского Белого, стукнув Анжела по макушке так крепко, что Анжел вскрикнул. Отскочив, яблоко весело запрыгало по траве, а Анжел, потирая ушибленное место, снова посмотрел вверх, чтобы увидеть довольного и взъерошенного Генезиса. Сидя на все той же ветке, слегка перепуганный, но все же умудрившийся не свалиться, сынок градоначальника широко улыбался. Подбросив новое яблоко, он ловко поймал его и сорвал еще несколько растущих на ветке ниже, деловито разместив их на своем локте. За ветку, на которой сидел, теперь он держался только ногами на манер заправского акробата. — Жел, проснись! — ликующе прикрикнул на друга Рапсодос. — Упустишь снова — прибью! Анжелу пришлось проявить чудеса ловкости и вспомнить, как он играл в бейсбол, чтобы не позволить драгоценным синим плодам побиться. Закончив швырять яблоки, Генезис быстро слез с дерева, отряхнулся и подмигнул Анжелу. — Ну что, проспорил, Хьюли? — выпятив грудь, Рапсодос подбоченился. Он чувствовал себя победителем и хотел, видимо, закрепить победу какой-нибудь предурацкой шуткой. — Мы не спорили, — осадил его Анжел. — Но ты меня удивил. Он уже собирался занести в дом собранный урожай, когда заметил широкую прореху в рубашке Генезиса: после мастер-класса по сбору яблок его прежде белоснежная сорочка, с любовью выглаженная руками самой миссис Рапсодос, выправилась из брюк и порвалась, когда зацепилась за дерево, а в образовавшейся дыре алела свежая ссадина. — Ты порвал рубашку, — сказал Анжел, показав на пострадавший бок Генезиса. — Черт. Мне влетит от мамы, — мгновенно побелевший Рапсодос тотчас стал стаскивать то, что осталось от его когда-то аккуратной сорочки. Понурившись, он ругнулся и широким шагом потопал в дом, по пути бросив: — Она терпеть не может, когда я порчу вещи. — Может, лучше не говорить ей? — Анжел потрусил следом. — Друг мой, — внезапно остановившись, Генезис резко развернулся, из-за чего товарищ едва не влетел в него. — Поверь, с женщинами безопасней быть честным! Он сказал это так пафосно и так уверенно, что Анжел не нашел, что и возразить: как ни крути, а Генезис разбирался в столь деликатной теме гораздо лучше. Он вообще был развит не по годам: читал взрослые книги, рассуждал о взрослых вещах вроде политики, учился играть на пианино и сочинял стихи. Стихи эти были странные, все как один возвышенные, подражающие высокой поэзии древности и пронизанные искренним благоговением к той, кому их посвящали… так пишут лишь в юности, когда сердце еще готово любить, а душа окрылена и невинна. Прекрасная леди, к которой обращался Генезис в своих сочинениях, являлась для него всем — светом в окне, путеводной звездой, единственным утешением и наградой. Заботливая, как мать, добрая, как сестра, нежная, как любящая супруга… Он называл ее Богиней. Как-то раз Анжел поинтересовался, кто она такая, получив снисходительную улыбку и не менее снисходительное: — Это собирательный образ. Мой идеал. Когда вырасту и стану героем, я женюсь на такой женщине, куплю дом на побережье, а потом у нас родятся сын и две дочери. — А почему две? — усмехнулся Анжел. Генезис пожал плечами. — Потому что я так хочу. Это был исчерпывающий ответ. Если совсем уж честно, все эти пикантные разговоры про женщин немало смущали Анжела, романтический опыт которого сводился к кудрявой девочке, которая понравилась ему в первом классе. Он помогал ей носить учебники, неуклюже пытался подружиться, но ее пронырливые подружки разболтали о его симпатии раньше, чем он признался, Анжела задразнили… в общем, первая любовь закончилась не начавшись. И все же, когда Генезис, который был всего на год старше, начинал строить из себя великого знатока представительниц прекрасного пола, Анжел с возмущением задавал сам себе вопрос: откуда затворнику, чье общение ограничено родителями и учителями, знать, как общаться с девчонками? Правильно, неоткуда. Значит, он заливает. Рапсодос еще какое-то время доставал Анжела чтением своих стихов, а потом вдруг в один момент заткнулся, больше не желая говорить на эту тему, чему Анжел был, если честно, искренне рад. Если бы он выяснял причины, то узнал бы, что «Баллада о Богине», которую Генезис аккуратно записывал в пухлую тетрадь, попалась на глаза его строгой учительнице по литературе, а та — что было, кстати говоря, отнюдь не педагогично — назвала сочинения юного Рапсодоса «эротическими» и «постыдными», чем довела ребенка до слез… Стихи с того дня Генезис писать не бросил, но больше никому не показывал, принимая любую критику в штыки. Зато он по-прежнему цитировал Анжелу строки из любимых книг, таких, как поэма «Отверженный» или сборник легенд древних народов Гайи. Нередко он выдавал длиннющие цитаты наизусть, чем вызывал у друга восторг. Глядя на Генезиса, Анжел снова и снова ловил себя на той же мысли, которая посетила его при их знакомстве: Генезис — неординарная, очень одаренная личность, совершенно не похожая на других. Его необычность проявлялась во всем — и в увлечении литературой, и в рассуждениях, и даже в умении одеваться, что вообще-то мальчишкам не свойственно. Рапсодос не позволял себе ходить в нестиранной одежде или непричесанным, подражая взрослым, он носил часы и ремни с красивыми пряжками, умел завязывать галстуки, шейные платки и даже шнурки на обуви, что казалось неуклюжему Анжелу верхом мастерства. А Генезису нравился спокойный Анжел, с которым он чувствовал себя защищенным. Хотя порой беспокойной натуре так и хотелось пристукнуть приятеля, когда тот тупил, славный, добрый, простой банорский парень стал для Рапсодоса самым близким человеком на свете. Своим терпением, умением слушать и прощать Анжел, сам того не зная, помогал Генезису справляться со своей природной горячностью, меньше загоняться по пустякам и даже лучше ладить с родителями. Анжел не мог не замечать, как из ощетинившегося зверька, который каждую секунду ждал нападения, Генезис на глазах превращался в человека широкой души, благородного и разумного, как, открываясь, он расцветал, и искренне гордился им, благодаря небеса, что те подарили ему такого друга. Единственным, что все еще беспокоило Анжела, оставался тот грустный факт, что Генезис никуда не выходил дальше родительского сада. — Посмотри вокруг! — как-то, не сдержавшись, предложил другу Анжел. — На дворе весна, вся природа оживает! Пора строить плот, кататься по реке. Скоро поспеют первые в этом году яблоки, станет совсем тепло, можно будет ходить в лес с ночевкой, смотреть на звезды, слушать цикад. Ты не можешь всю жизнь просидеть в добровольном заточении! — Я уже выбирался наружу, и ничем хорошим это не закончилось, — проворчал Генезис, сложив на груди руки и набычившись, тщетно скрывая за надменностью дрожь. — Случилось что-то ужасное? — на всякий случай понизив голос, Анжел попытался взять друга за руку, но тот нервно вырвал ее и отвернулся. — Не спрашивай. Я не хочу вспоминать об этом. «Наверное, ему больно, — Анжел прикусил язык. — Кто знает, что пришлось пережить бедняге, почему он теперь всех сторонится. А я тут лезу со своими прогулками… дурак». И все же его настойчивость принесла плоды: после длительных уговоров Генезис сдался, согласившись-таки зайти в гости к семейству Хьюли — в ближайшую субботу. Правда, уточнив, что его подвезет отец. Анжел помрачнел. — Но тут идти каких-то десять минут, а тебе, кажется, полезно больше ходить! Ну же, Ген, давай прогуляемся! — подергав приятеля за широкий рукав кофты или, как говорил Генезис, пуловера, Анжел виновато улыбнулся. — Я наконец-то выведу тебя хоть куда-то. Генезис бросил на Анжела недовольный взгляд, но смолчал. К счастью, к субботе планы не изменились и, несмотря на все возмущенья Генезиса, друзья на самом деле выбрались в поход. Анжелу пришлось буквально поклясться матери друга, что с ее единственным сыном ничего не случится, то же пообещал и Генезис, изобразив кислую мину, когда мать по привычке прижала его к себе и провела ладонью по его непослушной огненной шевелюре. Прогулка состоялась. От ажурных ворот усадьбы Рапсодосов и до крошечного дома семьи Хьюли ребята не встретили никого, кто бы обратил на них хоть какое-то внимание. Люди шли по своим делам, во дворах мирно играли дети, у домов грелись кошки, подставив ласковому солнцу мохнатые животы. Снег уже сошел, обнажив первую молодую зелень, проклевывающуюся из теплой влажной земли, а на деревьях набухли почки. И среди еще голых ветвей, вперемешку с новыми бутонами мелкие и кислые, так называемые «первачи», ярко-синие банорские яблоки смотрелись истинным чудом. Друзья всю дорогу смеялись, сначала, чтобы меньше нервничать, после, убедившись, что их никто не выслеживает, — от радости. Пихая друг друга, они вспоминали, как сложно было вытащить на свет божий домоседа Рапсодоса, и прямо на ходу придумывали историю про то, как, постарев вместе с имением, жуткий «монстр» спустя много лет наводил священный ужас на мирных жителей города. Так хохотали, что едва не растеряли яблоки, которые несли в качестве подарка от мэра — пара-тройка шустрых плодов таки ускакала. Миссис Хьюли уже ждала их за богатым столом, застеленным белоснежной праздничной скатертью, на которой женщина, казалось, к визиту Генезиса выставила все имеющиеся в их доме запасы: здесь были и грибы, и томаты, и всевозможные домашние заготовки. В чугунках дымилась ароматная похлебка, рядом остывало жаркое — запахи приправ, лука и чеснока кружили голову. Встреча прошла на одном дыхании, Генезис и миссис Хьюли сразу же нашли общий язык, уже спустя минуту бурно обсуждая все на свете — от золотых рук хозяйки до старинной поэзии. Анжел был счастлив, он почти не участвовал в обсуждении, налегая на обед, но все время наблюдал за Генезисом, отмечая, как сияют его глаза, как вдохновленно он кивает на слова миссис Хьюли, как активно жестикулирует и как смущается, если та уговаривает его помолчать и поесть. Анжел искренне радовался за друга. Попрощались вечером. Получив от хозяйки коробку домашних сахарных крендельков, Генезис вежливо поклонился и сообщил, что в доме мэра всегда будут рады принять миссис Хьюли с Анжелом. Солнце висело еще высоко, когда ребята выправились обратно. По дороге, стараясь приободрить Генезиса, Анжел делился с ним историями из своего детства и показывал, где он когда-то впервые играл в войнушку, а где они с друзьями искали пиратские сокровища. Наконец, людные улицы уступили место пустым переулкам: начинались окраины, за которыми, в глубине огромного сада темнел особняк градоначальника. — Спасибо, что пригласил, — наконец, выдохнул Генезис, поежившись: начинало холодать, и он уже немного примерз в своей негреющей модной куртке. Анжел улыбнулся. — Да ладно, Ген, мы же друзья. Он потянулся, чтобы взять приятеля за руку и закрепить тем самым начало нового этапа в их дружбе, но вдруг услышал за спиной громкое: — Куда намылились, мелюзга? Анжел похолодел. Чуть хрипловатый голос, уже слишком грубый для мальчишки, но еще слишком высокий для взрослого мужчины, показался ему ужасно знакомым. Анжел с трудом заставил себя обернуться, а обернувшись, увидел группку из пяти парней весьма помятого вида — школьную шпану, шныряющую всюду в поисках приключений. Вперед вышел самый рослый из них — светлые, почти белые волосы пострижены под машинку, правая бровь разбита, на щеке царапина, полученная в бессчетной драке, а полупрозрачные глаза презрительно сощурены. Ларс Крамер. Говорили, что он альбинос, но никто не мог толком доказать это. Медленно закатав рукава, парень вразвалку приблизился к Анжелу, который был ниже его на целую голову. — Ты что, с этим? — брезгливо фыркнув, он кивком указал на сжавшегося в комок Генезиса. Побелев, точно полотно, тот скукожился и уставился под ноги, страшась поднять глаза, как если бы был виноватым в чем-то. — Не боишься заразу подцепить? — Ларс. — Анжел вздохнул. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас обсуждать что-то с известным на всю округу раздолбаем и уж тем паче — вступать с ним в разборки. Мысленно досчитав до пяти, Анжел хмуро посмотрел на него и сказал как можно тверже: — Иди куда шел. — Затем, демонстративно отвернувшись, он взял за руку онемевшего Генезиса и уже собирался уходить, когда его грубо остановили. — Мы еще не закончили, — прорычал Ларс. — Я не могу поверить, что ты водишься с этим выродком, Хьюли! — изобразив на лице страшнейшее удивление, Крамер подбоченился. — Это ж пугало из мэрского сада. Ты что, берега попутал? Где же твоя хваленая честь? — Мне кажется, это ты что-то перепутал, — остудил его Анжел, сильнее сжимая ладонь несчастного Генезиса, потому что она вдруг стала мокрой и ледяной, и Анжел испугался, что друг вот-вот грохнется в обморок. — Хорош оскорблять других. — Или что? Добрый Анжел встанет на защиту обиженных? А может, полудохлая дрянь снова нажалуется своему богатенькому папаше? Секунду спустя Ларс коршуном кинулся на Генезиса и, резко схватив за воротник, как следует тряханул. — Вот и свиделись, Рапсодос, — торжествующе прошипел Крамер в лицо своей жертве. — Молись теперь, чтоб я не свернул тебе твою вонючую шею, мразь. Что, урод опущенный, только за своим забором ты — страшный монстр? — Оставь его в покое! — потребовал ничего не понимающий Анжел. В его голове один за другим вспыхивали жуткие вопросы: главный хулиган района знаком с Рапсодосом? у него на Рапсодоса зуб? они что-то не поделили?.. — Что у вас тут происходит вообще?! — Что происходит, пускай тебе твой новый дружбан расскажет, — ухмыльнувшись, сказал Крамер и еще сильнее сжал воротник Генезиса. — Пока хватит и того, что эта рыжая гнида — сраный доносчик. — Я не… доносчик, — еле слышно прохрипел бедняга. Только сейчас он решился открыть глаза, и Анжел невольно отшатнулся, увидев, что они горят каким-то нечеловеческим ярко-зеленым светом. На мгновение Анжелу померещилось, что за спиной Генезиса вот-вот распахнутся черные крылья… но лишь на мгновение. Ларс громко расхохотался, разогнав тем самым все миражи. — А кто тогда, твою мать, доложил старому Рапсодосу про нашу вылазку?! — прервав внезапно свой дикий смех, Крамер снова рассвирепел. — Может, полтергейст? Как думаете, а, мужики? «Мужики», стоявшие поодаль, дружно рассмеялись. «Идиоты», — рассудил Анжел. Его мозг сейчас активно прорабатывал план отступления: эти шавки слишком трусливы, чтобы навредить кому-то без приказа своего главаря, но стоит ему лишь свистнуть, как они немедля ринутся в погоню… А с хромым разве далеко убежишь? Значит, нужно отделаться от Ларса. Сейчас же. Вот только… как? Додумать он не успел, потому что Крамер завопил как бешеный: вывернувшись, юркий Рапсодос укусил его за руку, да так крепко, что от его зубов тотчас же остались следы. — Ах ты, скотина рыжая, падла конченая, да я тебя! — орал главарь отпрянувшей банды. В конце своей тирады он прибавил несколько непечатных эпитетов, правда, его уже никто особо не слушал. — Беги, — шепнул Анжел Генезису. — Я тебя не брошу! — запротестовал тот. Его глаза горели прежним огнем, а сам он, злой, всклоченный, смотрел на товарища в упор, словно ждал команды. Это было какое-то безумие, Анжел едва удержался, чтобы не огреть Генезиса по голове: неужели тот не понимает, что толку от него в драке нет и что чем раньше он даст отсюда деру, тем лучше?!. — Тогда бежим вместе, — времени спорить не было. Схватив друга за запястье, Анжел рванул прочь. — За ними! — услышал он за спиной. Друзья неслись быстрее ветра. Вот уже вдалеке замаячил знакомый забор, оставалось совсем чуть-чуть — и они были бы спасены, но Генезис вдруг споткнулся, упал, и покуда Анжел помогал ему снова подняться на ноги, ребят окружили. Посмеиваясь, Ларс и его подельники торжествовали. Правда, недолго: секунда — и самоуверенный главарь получил прицельный удар в челюсть. Пока Анжел, собрав в кулак всю волю, пытался нокаутировать заметно превосходящего его по силе соперника, Генезис тоже не терял время: вытащив из кармана своей модной куртки зажигалку, он чиркнул ею, а затем, вдруг криво ухмыльнувшись, извлек из другого кармана цветной баллончик. — Я ж монстр, забыли, что ли? — процедил Рапсодос, наступая на остальных и, ловко подбросив баллончик, тотчас же поймал его — в точности так, как в его знаменитом фокусе с мячом или с яблоками, — а затем решительным жестом… — ОН ПСИХ! ВАЛИМ! — напуганная шпана в мгновение ока разбежалась. Погасив зажигалку, Генезис оглянулся. Ларс, отвлекшись на шум, был успешно сбит с ног Анжелом, который теперь сидел на нем и отвешивал ему удар за ударом. С трудом сбросив с себя навязчивого сопляка, главарь дворовой банды, грязно выругавшись, бросился за своими. Друзья остались одни. Тяжело дышащие, лохматые, вымазавшиеся, как черти, зато счастливые, с минуту они смотрели друг на друга, а потом обнялись — крепко-крепко. Наконец, вдоволь выплакавшись, они разжали объятья и уселись рядом, плечом к плечу, прямо на траву. Вытирая глаза, Анжел заметил на белой, как снег, щеке Генезиса ярко-алую кровавую ссадину — от рта почти до самого уха. — У тебя кровь, — сказал Анжел, инстинктивно потянувшись, чтобы дотронуться до раны, но Генезис опередил его и, пощупав кожу на своем лице сам, тихо выругался. — Сраный Ларс, — порывшись в карманах, сын мэра вытащил платок, принялся тереть саднящую отметину, ворча что-то про плохо заживающие синяки… Анжел, который по-прежнему мучился в неведении, внимательно посмотрел на друга. — Откуда ты знаешь Ларса? — наконец, осторожно спросил он. Генезис мотнул головой. — Я его не знаю. — Зато он тебя знает. Между ними повисла пауза, в которой Рапсодос проиграл. Не выдержав выпытывающего взгляда, он потупился, взъерошил рукой волосы на затылке… — Это старая история, — наконец, судорожно сглотнув, пробормотал он так потерянно, как невиновный на скамье подсудимых, — но уверяю, Анжел, я тут совершенно не при чем. Однажды ночью Крамер с его шайкой хотели обворовать наше имение, а мне в ту ночь было плохо, не спалось, и я решил открыть окно в комнате. Я случайно заметил их, а они — меня. Наш сторож поймал этих придурков с поличным, приволок к отцу, Ларс валялся в его ногах, умоляя, чтобы он не заявлял… — Генезис обреченно выдохнул. — Отец сжалился. А Крамер запомнил, как я открывал окно, и подумал, что я их сдал. Но я не доносчик, правда. На его глазах опять выступили слезы. Он попытался как можно скорее избавиться от них, но все равно всхлипнул. Анжел взял друга за руку, пытаясь утешить: парень весь дрожал, словно от решения Анжела зависела его дальнейшая жизнь. — Не плачь, Ген, я верю тебе, — сказал Анжел совершенно искренне и, возможно, именно потому сумел заставить своего перенервничавшего товарища чуть-чуть успокоиться. — Я переживаю за тебя, — прибавил Анжел чуть позже, когда Генезис уже немного пришел в себя и теперь просто сидел, время от времени прикладывая к раненой щеке в несколько раз сложенный платок. — Крамер — та еще сволочь. Раньше он посещал нашу секцию борьбы, куда я хожу с пяти лет, и даже завоевал чемпионский титул. Потом у него умер отец, парня понесло во все тяжкие… Так что сейчас он, конечно, уже далеко не в лучшей форме, но все равно противник серьезный. Думаю, нам еще предстоит объяснять ему, как следует с тобой разговаривать, Рапсодос, — заметил Анжел мрачно и холодно, правда, уловив на лице Генезиса страх, тут же с улыбкой хлопнул приятеля по плечу. — Да не дрейфь, справимся! Мы уже вон как им врезали — на всю жизнь запомнят. Считай, это было наше боевое крещение. Кстати, — Анжел заговорщицки подмигнул Генезису, — круто ты разогнал этих чмошников! Что было в том баллончике? Слезоточивый газ? Снисходительно вздохнув, сын мэра тоже улыбнулся, любезно показав Анжелу яркую карманную упаковку средства, из которого получился неплохой ручной огнемет. — Лак для волос, — пояснил Рапсодос с видом знатока. — Одолжил у мамы, потому что без него ни хрена не держится, — и показал на свой яро взъерошенный затылок, где неровно постриженные пряди дерзко торчали в разные стороны, напоминая перышки рыжей птички. Анжел присвистнул. Может, в другой момент он бы и подтрунил над другом, который, как девчонка, трясся над своей фирменной укладкой, но каких-то полчаса назад эта чертова укладка спасла им здоровье, а может быть, даже жизнь. — Я совсем не умею драться, — признался Генезис, смущенно покрутив в руках баллончик. Правда, Анжел не позволил Рапсодосу снова раскиснуть. — Я научу тебя, — уверенно пообещал он. — Я сам не люблю это дело, но иногда, как видишь, приходится вправлять кому-то мозги. Знаешь, мой тренер говорит, что добро должно быть с кулаками. А я прибавлю, что тебе, как будущему герою, умение защищать себя и других пригодится особенно. Услышав такие речи, Генезис встрепенулся и растерянно посмотрел на Анжела. Бледное лицо наследника дома Рапсодосов вдруг порозовело, в глубине глаз блеснула надежда. — Ты правда считаешь, что это не блажь? Что я стану героем?.. — неверяще прошептал он. — Правда. Обязательно станешь, — Анжел кивнул, по-мужски крепко пожав руку Генезису, а тот в ответ возвышенно процитировал строки из любимой поэмы: — Друг мой, твое желание несет жизнь, дар Богини, — и прибавил уже от себя: — Спасибо. Расстались возле ворот имения, потому что Анжел хотел убедиться, что друг доберется домой живым и здоровым. Назад Хьюли шел той же дорогой, никого на пути не встретив, впрочем, он не боялся на кого-то наткнуться: несмотря на юный возраст, единственный мужчина в семье уже заслужил авторитет среди банорцев своей предельной честностью и справедливым отношением к каждому. Уже дома, лежа в постели, он думал обо всем, что сегодня произошло, только сейчас вдруг осознав: а Генезис-то не испугался! Хотя он много лет страдал от насмешек и издевательств, он не стал забитым и жалким, трудности не сломали его. И именно потому все сложилось так, как сложилось: решительный взгляд, горящий ненормальным огнем, смелый выпад против толпы подонков, уверенное «я тебя не брошу»… «Из него получится отличный герой, — восхищенно подумал Анжел. — Самый лучший на свете». *** Когда Генезис, собираясь незаметно проскользнуть в свою комнату и, таким образом, не вызвать у родителей излишних расспросов, открыл парадную дверь, то — как назло! — прямо на пороге столкнулся с матерью. «Вот черт», — мысленно выругался он, а она, и без того взволнованная, ахнула, схватив Генезиса за плечи. — Мальчик мой, что это?.. У тебя кровь… Ты подрался? Тебя избили?! — Мама, дай мне пройти! — потребовал Генезис, своевольно выкрутившись из ее рук, чем, конечно, только еще сильнее напугал женщину. Запричитав, она попыталась остановить его, на шум и возню в прихожую вышел отец семейства с кружкой кофе в руках. — Вы чего кричите? — спросил он, непонимающе глядя на жену с сыном. — Сам посмотри! — огрызнулась миссис Рапсодос. Мистер Рапсодос, сощурившись, молча оглядел отметину на лице Генезиса, как-то странно хмыкнул и пространно заметил: — Интересно, кто посмел полезть к сыну главы нашего города? — Да какая разница! — всплеснула руками обычно сдержанная женщина, сейчас, когда ее малышу, по ее мнению, угрожала реальная опасность, она попросту превратилась в фурию. Муж ее такой, если честно, всегда побаивался и всегда отступал от греха подальше. — Отпустили ребенка на свою голову — и он тотчас же ввязался в драку! Вот говорила я тебе, что ему еще рано… Последняя фраза буквально насквозь прожгла Генезиса. Так, значит, в нем сомневается родная мать? Значит, несмотря ни на что, она считает, что он… он… — Мама, я уже не ребенок! — Генезис громко перебил ее возмущенную речь, а потом, резко повернувшись к отцу, огорошил его грозным: — Папа, это мои проблемы, и отныне я буду решать их сам. Он испугался своих же слов, бросившись вверх по лестнице, буквально взлетел на второй этаж. Вбежав в свою комнату, захлопнул за собой дверь, защелкнул замок и без сил рухнул на пол, не в состоянии даже доползти до постели. Там, на полу, уткнувшись в колени, он плакал — долго и горько: вихрь эмоций захлестнул мальчика с головой, бедняга просто не справился с подобным напором. Нет, счастливый обладатель вздорного нрава, разумеется, не раз ругался с родителями, но прежде все их ссоры были какими-то другими… несерьезными, что ли?.. Генезис не знал, но слезы катились и катились из его воспаленных глаз, а когда слез, наконец, не осталось, он осторожно, по-прежнему колотясь, выбрался из своего укрытия и проскользнул к лестнице: подслушать, о чем говорят родители. Сидя в кресле, мать все еще что-то выговаривала отцу, правда, ее глаза при этом странно блестели. В руке она держала стакан с водой, время от времени делая глоток: похоже, пару минут назад она тоже плакала. Отец держал ее за руку. — …Он ведь такой хрупкий, такой болезненный, такой впечатлительный, чуткий мальчик… — донеслось до слуха притаившегося за углом Генезиса, который старался унять дрожь, мешавшую ему сосредоточиться. — Я всегда до ужаса боюсь за него. Авель, он же наш единственный ребенок, — женщина вздохнула, умоляюще посмотрев на мужа. — Я даже не представляю, что со мной будет, если он попадет в беду… — Сара, послушай, — негромко сказал отец, погладив своей пухлой ладонью ее маленькую сухую руку. — Ты права, но постарайся понять: он взрослеет. Для нас с тобой он остается маленьким Генни, но для других он уже становится Генезисом. И мы должны разрешить ему стать собой. Под ногой Генезиса скрипнула половица. Встрепенувшись, родители тут же посмотрели вверх, и их сын, понимая, что его рассекретили, медленно покинул свое укрытие. Впрочем, ему почему-то впервые не было обидно за то, что шпионский план провалился, — другие мысли заботили его ум. Поддавшись порыву, миссис Рапсодос резко поднялась с кресла, и сын молча обнял маму, уткнувшись в нее, как в детстве. Мистер Рапсодос светло улыбнулся, кивнул, положил руку на плечо сына, желая выразить поддержку без ненужных слов. — Спасибо, папа, — в слезах пробормотал Генни, прячась в складках одежды матери. Он чувствовал, как от пережитого стресса его ноги опять становятся ватными: так всегда бывало, если он нервничал слишком сильно. Перед глазами все плыло, хотелось спать, зато в сердце разливалось особое тепло, дарящее веру… веру в себя.