Possessed

Настя проснулась от того, что солнечный свет бил прямо в глаза. Она не сразу поняла, где находится, и почему все тело болит так, будто ее переехал грузовик. Она попыталась пошевелиться и застонала — мышцы ныли, бедра горели огнем. Она открыла глаза. Комната была пуста. Рядом с ней — смятая подушка, на которой еще сохранилась вмятина от головы Глеба, и холодная простыня. Он ушел. Настя медленно села, придерживая одеяло у груди, и посмотрела на свои руки. Запястья были красными. Багровые полосы опоясывали их, как браслеты, — четкие отпечатки его пальцев. Она провела по ним дрожащей рукой и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она откинула одеяло и посмотрела на бедра. На бледной коже темнели синяки — там, где его пальцы сжимали ее, вдавливая в матрас. Огромные, фиолетовые пятна, которые будут болеть еще несколько дней. — Господи... — прошептала она, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — Что он со мной сделал... Она попыталась вспомнить. Вчерашний вечер. Вино. Его руки. Зеркало. Его самодовольная улыбка. Она закрыла глаза, и картина вспыхнула перед ней — он нависает над ней, ее запястья прижаты к кровати, она просит его остановиться, а он только сильнее сжимает пальцы и шепчет: «Тихо. Я знаю, что тебе нужно». А потом — она просит его быть нежнее. Она помнит, что просила. И помнит, как он сжал ее запястья еще сильнее в ответ. Слезы подступили к глазам, но она не позволила им пролиться. Не сейчас. Сначала она должна встать. Должна проверить, заперта ли дверь. Должна понять, сможет ли она выйти. Она встала, пошатываясь. Ноги дрожали, и каждый шаг отдавался болью в бедрах. Она накинула халат — его халат, большой, пахнущий его парфюмом, — и вышла в коридор. Квартира была тихой и пустой. Только часы на кухне мерно отсчитывали секунды. Солнечный свет заливал гостиную, делая ее уютной и безопасной. Но Настя больше не чувствовала себя в безопасности. Она подошла к входной двери и проверила замок. Заперто. Но ключ висел на крючке. Она могла взять его и уйти. Могла просто выйти за дверь и больше никогда не возвращаться. Она взяла ключ в руку. Он был холодным и тяжелым. Она сжала его в кулаке и сделала шаг к двери. И замерла. А что дальше? Куда она пойдет? У нее нет денег, нет вещей, нет документов. Она не знает, где находится ближайшее метро. И если она уйдет, Глеб найдет ее. Он же нашел ее квартиру. Он знал, где она живет. Он будет искать. А если она позвонит Еве? Ева поможет. Но что, если Глеб узнает? Что, если он сделает что-то с Евой? Настя опустила руку. Ключ звякнул, ударившись о крючок. — Я не могу, — прошептала она. — Пока не могу. Она пошла на кухню. На столе ее ждал завтрак: яичница, тосты, свежевыжатый сок. Рядом лежала записка, сложенная треугольником. Настя взяла ее дрожащими пальцами и развернула. Аккуратным, чуть резким почерком было написано: «Настенька. Ты была великолепна этой ночью. Я давно не чувствовал ничего подобного. Ты — самая красивая, самая нежная, самая желанная. Спасибо, что ты есть. Я ушел на работу, но буду думать о тебе каждую минуту. Пожалуйста, не выходи из дома без меня. Город опасен, а я волнуюсь. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Жди меня, я вернусь к вечеру. Мы будем пить вино и смотреть на закат. Люблю тебя. Твой Глеб». Настя перечитала записку два раза. Потом третий. Слова были нежными, заботливыми, почти идеальными. Если бы она не знала, что было ночью, она бы улыбнулась. Она бы почувствовала себя особенной. Любимой. Желанной. Но она знала. Она помнила его руки на своих запястьях. Помнила его улыбку в зеркале. Помнила, как он не слушал ее, когда она просила остановиться. Она сжала записку в кулаке и швырнула в угол. Бумага бесшумно упала на пол. — Великолепна, — прошептала она с горечью. — Он называет это великолепным. Она подошла к раковине и посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледная, растрепанная, с красными глазами. И синяки на запястьях, которые виднелись из-под рукавов халата. — Кто ты? — спросила она себя. — Кто ты теперь? Ответа не было. Она села за стол, механически откусила кусок тоста. Еда была безвкусной. Она жевала и смотрела в одну точку, пытаясь вспомнить. Она говорила ему, что не любит, когда сжимают запястья? Да. Она была уверена. Она помнила, как они сидели на диване и она говорила о своей работе, о съемках, о том, как однажды на площадке коллега схватил ее за руку слишком сильно, и у нее остались синяки. Она помнила, как сказала: «Я ненавижу, когда меня трогают так. Особенно запястья. Это меня пугает». Но когда это было? До той ночи? Она не могла вспомнить. Может, она рассказала это Еве? Или это просто приснилось? Или она так хотела, чтобы он знал, что ее тело не выносит этого, что выдумала этот разговор? Она закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти их разговоры. Вечер, когда он приехал. Вино. Его вопросы о сценарии. Она помнила, как говорила о женщине, которая сбегает от абьюзера. Она помнила его ответ: «В реальности так не бывает. От прошлого не сбежишь». Но она не помнила, чтобы говорила ему о своих страхах. О том, что боится, когда мужчина сжимает ее запястья. — Я не говорила, — прошептала она. — Я не говорила ему. Но тогда откуда он знал? Откуда он знал, что именно так будет больнее всего? Что именно это вызовет в ней ужас? Она снова посмотрела на свои запястья. На багровые полосы. На отпечатки его пальцев, которые уже начали менять цвет — от красного к фиолетовому. Он знал. Он знал, что она боится. И он использовал это. Намеренно. У нее перехватило дыхание. Внутри поднялась волна тошноты, и она едва успела добежать до раковины. Ее вырвало. Она стояла, согнувшись над раковиной, и тряслась, чувствуя, как слезы смешиваются с рвотой. Когда приступ прошел, она умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало — мокрое лицо, красные глаза, синяки на запястьях. — Ты в ловушке, — сказала она своему отражению. — Ты в ловушке, и ты не знаешь, как выбраться. Но внутри нее, где-то глубоко, зажглась искра. Маленькая, почти незаметная. Она вспомнила свой сценарий. Свою героиню. Женщину, которая нашла силы бороться. — Я не буду жертвой, — прошептала она. — Я не буду. Она выпрямилась, взяла полотенце и вытерла лицо. Потом надела джинсы, свитер с длинными рукавами, чтобы скрыть синяки, и собрала волосы в хвост. Она подошла к двери. Взяла ключ. Открыла замок. Она выйдет. Она должна выйти. Даже если потом вернется. Она должна знать, что может. Она открыла дверь и шагнула на лестничную площадку. Воздух был прохладным и свежим. Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как страх немного отступает. Она вышла из подъезда. Солнце светило ярко, и она зажмурилась. На улице было много людей — кто-то шел на работу, кто-то гулял с детьми. Мир продолжал жить своей жизнью, не зная, что она только что сбежала из клетки. Она пошла по набережной, глядя на Москву-реку. Вода была темной и холодной, но на поверхности танцевали солнечные блики. — Я вернусь, — сказала она себе. — Я вернусь сегодня вечером. Но я вернусь с планом. Она будет притворяться. Она будет улыбаться, когда он говорит о любви. Она будет пить вино, когда он наливает. Она будет лежать с ним в постели, когда он зовет. И она будет ждать. Ждать, когда он ослабит бдительность. Ждать, когда появится шанс. Она найдет выход. Она обязательно найдет. Настя остановилась у перил и посмотрела вдаль. Где-то там, за горизонтом, была свобода. Она была далеко, но она существовала. И Настя доберется до нее. Даже если это займет недели. Месяцы. Она выживет.