Possessed

Прошла неделя. Настя почти привыкла к новой квартире. Она знала, где что лежит на кухне, запомнила, как включается кофеварка, и даже научилась не путаться в трех ванных комнатах. Каждое утро она поливала цветы — ровно по стакану воды каждому, как было велено, — и каждый вечер сидела у панорамного окна, глядя на Москву-реку и думая о том, как странно устроена жизнь. Еще месяц назад она съезжала с квартиры, которую снимала три года, а теперь жила в апартаментах, о которых раньше могла только мечтать. И все благодаря Еве и ее таинственному начальнику. Но сегодня вечером что-то изменилось. Ева написала днем: «Глеб возвращается сегодня. Рейс в 20:00. Я предупредила его, что ты там. Он не против, даже сказал, что рад, что есть кому присмотреть за квартирой. Короче, будь как дома, он мужик нормальный)». Настя прочитала сообщение три раза. Сердце забилось быстрее, и она не могла понять — от волнения или от страха. В глубине души она знала, что этот момент наступит. Она жила в его квартире, и рано или поздно он должен был вернуться. Но она почему-то надеялась, что это случится не так скоро. Она переоделась несколько раз: сначала в джинсы и футболку, потом в платье, потом снова в джинсы. Волосы распустила, собрала в хвост, снова распустила. В конце концов она остановилась на простом темном свитере и джинсах — так она выглядела более естественно, не слишком "подготовленной". Хотя, конечно, она готовилась. Идиотка. К восьми вечера она сидела в гостиной с ноутбуком на коленях, делая вид, что работает. На самом деле она уже полчаса смотрела в одну и ту же строчку и не видела ни слова. Она ждала. Когда часы показали 21:03, она услышала шаги. Тяжелые, уверенные, приближающиеся к двери. Затем звук ключа в замке. Настя затаила дыхание. Дверь открылась, и в прихожую шагнул Глеб. Высокий, в темном пальто, с дорожной сумкой через плечо. На вид он был уставшим — под глазами залегли тени, на скулах легкая щетина, — но при этом он выглядел так, будто только что сошел с обложки журнала. Он снял пальто, повесил на крючок, перевел взгляд на Настю, и на его губах мелькнула легкая, почти неуловимая улыбка. — А, Настя, — сказал он, и голос его был низким, хрипловатым с дороги. — Привет. А я думал, ты уже спишь. Настя заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла нервной, но она надеялась, что он не заметит. — Добрый вечер. Я не знала, когда ты приедешь. Ева сказала... — Ева много говорит, — перебил он мягко, и его темные глаза блеснули. Он прошел в гостиную, бросил сумку на пол и опустился в кресло напротив нее. — Как тебе квартира? Не скучаешь? — Очень уютно. Спасибо, что разрешил пожить. Я через неделю найду что-то другое, — ответила она слишком быстро. — Не торопись, — откинулся он на спинку кресла, потянулся, и за спиной хрустнули позвонки. — Я рад, что здесь кто-то есть. Честно. Иногда одному быть в такой большой квартире... скучно. Настя не знала, что ответить. Его слова звучали искренне, но в глубине души зашевелилось что-то странное. Он поднялся и направился на кухню. — У тебя есть вино? Я купил по дороге, но, кажется, забыл в машине. — Он обернулся, и в его взгляде мелькнула тень усмешки. — Или ты не пьешь? — Пью, — ответила Настя, сглотнув. — В холодильнике есть. Ты оставлял. — Отлично. — Он открыл холодильник, достал бутылку, налил два бокала и вернулся в гостиную. Сел рядом с ней на диван — слишком близко, так, что она чувствовала тепло его тела. — Расскажи о себе. Ева говорила, ты режиссер. Что снимаешь? Настя взяла бокал, отпила глоток. Вино обожгло горло. — Работаю над сценарием. Пока не решила, сериал или полный метр. Он кивнул, и его взгляд скользнул по ее лицу. Не по-деловому, а по-другому. Как мужчина смотрит на женщину. Настя почувствовала, как внутри все сжалось. — Я скучал по дому, — сказал он вдруг. — По этой квартире. По тишине. По Москве. — Он помолчал, глядя в окно. — Там, в Штатах, все чужое. Даже воздух. — Ты был в командировке? — спросила Настя, чтобы что-то сказать. — Да. Работа. Переговоры, контракты, бесконечные встречи. — Он усмехнулся. — Вроде все, что я люблю, но иногда хочется просто сидеть дома, пить вино и смотреть на город. Он перевел взгляд на нее, и в его темных глазах появилось что-то глубокое, почти нежное. — Я очень рад, что ты здесь, — сказал он тихо. — Правда. Когда я вернулся и увидел свет в окнах, я подумал: "Хорошо, что дома кто-то ждет". Знаешь, каково это — возвращаться в пустую квартиру? Настя сглотнула. Его слова проникали в душу, согревали. Она чувствовала себя особенной — единственной, кто ждал его, единственной, кто был здесь. — Я тоже рада, что ты вернулся, — выдохнула она. И в этот момент он наклонился к ней.

***

Поцелуй был неожиданным. Глеб не спрашивал разрешения, не проверял, хочет ли она. Он просто взял ее лицо в руки и прижался к ее губам. Сначала мягко, почти невесомо. Настя замерла, а потом — сама не поняла, как это произошло — ответила. Она давно не была с мужчиной. Она забыла, что такое — чувствовать чужое тепло, чужие руки, чужое дыхание. Ей хотелось тепла. Хотелось забыться, почувствовать себя живой, желанной. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в поцелуе. Но через секунду он стал другим. Глеб углубил поцелуй, и его рука сжала ее затылок, притягивая ближе. Грубо. Жадно. Слишком сильно. Настя охнула, но он не обратил внимания. Он продолжал целовать ее, почти кусая губы, и его другая рука уже сжимала ее талию так, что пальцы впивались в кожу даже через свитер. Она попыталась отстраниться, но он не позволил. Он подхватил ее, поднимая с дивана, и она вскрикнула от неожиданности, когда он понес ее в спальню, не переставая целовать. — Глеб, подожди... — выдохнула она, когда он опустил ее на кровать. — Может, не так быстро... Но он не слушал. Он навис над ней, стаскивая свитер, и его дыхание было тяжелым, почти звериным. — Я так ждал этого, — прошептал он, опускаясь губами к ее шее. — Ты даже не представляешь, как я хотел тебя. Настя замерла. Его слова смутили ее. "Так ждал"? Они виделись всего один раз, мельком, когда он уезжал. Или он говорил о чем-то другом? Она не успела обдумать это, потому что его руки уже сжимали ее бедра, и он был слишком сильным, чтобы сопротивляться. Она пыталась следовать за ним, но внутри уже нарастал холодный, липкий страх. — Пожалуйста, нежнее, — прошептала она, когда он сжал ее запястья и прижал их к кровати над головой. — Мне больно... — Тихо, — прошептал он в ответ, и его голос был ровным, почти спокойным. — Я знаю, что тебе нужно. Ты просто не хочешь в этом признаться. Но я вижу тебя насквозь. Он вошел в нее резко, грубо, и Настя вскрикнула — не от удовольствия, а от боли и неожиданности. Она попыталась отодвинуться, выскользнуть из-под него, но он держал ее запястья железной хваткой, не давая двинуться. — Не надо... — прошептала она, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Пожалуйста, Глеб... Но он не останавливался. Он двигался быстро, ритмично, и каждый толчок отдавался болью в ее теле. Настя закрыла глаза, пытаясь отстраниться от происходящего, уйти в себя. Она повторяла про себя, как мантру: «Это просто страсть. Он устал. Он соскучился. Это пройдет. Это просто страсть». Она не могла смотреть на него. Но в какой-то момент она приоткрыла глаза. Глеб не смотрел на нее. Он смотрел в зеркало на стене напротив кровати. В темном стекле отражались они двое: он — сильный, накачанный, властный, нависающий над ней, и она — маленькая, хрупкая, распятая под ним. Он любовался собой. Тем, как он ею владеет. Его губы растянулись в самодовольной улыбке, и в его глазах блестела не страсть, а что-то другое. Что-то темное, холодное. Настя поняла: он не чувствует ее. Он не видит в ней человека. Он видит только собственную силу, собственную власть. Этот момент длился секунду, но для нее он стал вечностью. Когда он кончил, он тяжело рухнул на нее, придавив всем весом. Настя не могла дышать, не могла пошевелиться. Он лежал на ней, тяжелый и влажный от пота, и его дыхание было хриплым. Через минуту он перекатился на бок и притянул ее к себе. — Ты была великолепна, — прошептал он в ее волосы. Голос звучал мягко, почти нежно, как будто ничего страшного не произошло. — Я так скучал по тебе. По этому теплу. Настя лежала неподвижно, глядя в потолок. Она чувствовала боль в запястьях, в бедрах, в груди. Она чувствовала, как его рука сжимает ее талию — слишком сильно, но она не смела пошевелиться. Внутри было пусто. Только в голове билась одна мысль, холодная и четкая, как лезвие: «Это ненормально». Ее тело помнило его руки. Его дыхание. Боль. Унижение. И то, как он смотрел на себя в зеркало, наслаждаясь своей властью. Она снова закрыла глаза и попыталась забыть. Забыть зеркало. Забыть его улыбку. Забыть то, что она чувствовала — страх и отвращение. Но она не забывала. Когда Глеб заснул, она лежала рядом, глядя в темноту, и не могла пошевелиться. Его рука все еще сжимала ее талию, и каждое прикосновение обжигало кожу. Она думала о том, как убежать. Но у нее не было сил.