Таких как ты вон - только к кровати и привязывай

2015 год, 23 декабря, 19:45 — Славное кафе — Наташа посмеивается, наслаждаясь местным угощением «Ласкового павлина» — шоколадно-зефирным десертом, подражающим классическим роллам филадельфия. Приятное послевкусие от щедрого заработка всё ещё ласково щекочет подсознание, улучшая настрой после тяжёлого дня — Кажется, это именно то, чего тебе в последнее время не хватает? Ты словно сам не свой, я беспокоюсь. — Вишницкий уже неделю не появлялся в театре — даже не согласившись с довольным комментарием по поводу нового времяпрепровождения, вздыхает младший Раздобреев. Он всё так же тревожился, как и до этого, вот только теперь моральное самоизнасилование по поводу догадок о гомосексуализме сменилось беспокойством за Олега, причём вполне обоснованным. Парень никуда не выезжал на своей чёрной ладе, как студент мог наблюдать во время своих участившихся бесцельных прогулок (Валентин упорно не хотел признавать, что прогуливался зачастую с целью встретить где-нибудь на городских улицах Олега и наконец успокоиться). Улыбка на лице Наташи медленно преобразилась в выражение тоски, словно она вспомнила что-то очень неприятное и неприятно волнительное для себя. Её рука дрогнула и лакомство развалилось, как и её безупречное довольство жизнью. — Да… Это меня немного… Пугает… — девушка с сосредоточенным видом стала ковырять зефирно-шоколадную кляксу в тарелке навязчивым нервным движением — Олег не писал мне ровно с того дня, как ты не застал его в театре, а он, ну… У нас сложилось такое общение, что он как минимум считал нужным поздравлять меня с добрым утром или делиться музыкой… Что-то точно было не так: Олег не был тем человеком, который мог бы без причины так внезапно и радикально отказаться от занятия, которое вызывало в нём, казалось, такой трепет, и от общения с близкими людьми. Раздобеев был уверен: произошло что-то невероятное, хотя и не был уверен, что именно. Фантазия милостиво обделяла его в те моменты, когда Валентин мог бы представить пожар в доме Вишницкого или дтп во всех красках с его участием, но неизвестность взращивала ещё большую волнующую его тревогу. Он просто не мог ждать новостных хроник или некролога в группе города — он медик! Если Олег дома и испытывает какие-либо серьёзные физиологические проблемы — Валентин сможет как максимум оказать первую помощь. Как минимум — будет знать к какому по специальности врачу его определить. — Пожалуй, я поеду к нему — младший Раздобреев встал, вынув деньги чтобы оплатить сестре угощение. — Зачем?.. В плане… — неуверенно произносит девушка, как будто нарочно осаживая себя — Что ты сможешь сделать? — Успокоить тебя и, в первую очередь, себя. Вишницкий — мой друг, и я не могу просто мучиться догадками, что с ним происходит. Я хочу хотя-бы узнать. За более точным адресом, чем «получается, около универа» Валентину пришлось обратиться к Савелию. Дорогу он выбрал пешую — уж слишком невыносимо было ждать какую-нибудь маршрутку чтобы узнать, что она едет в противоположном направлении. Он просто не чувствовал, что может позволить себе терять время сейчас. Дом Олега не был прямо особняком, но выглядел достаточно прилично и дорого из-за свежего ремонта и габаритов, хотя занимал почти весь участок, не оставляя места для просторного двора. И, тем не менее, не был заперт: потянув за ручку роскошных ворот с окрашенными под золото металлическими кленовыми листьями, Валентин и не встретил никакого сопротивления. Это было странно для владельца столь обширного имущества, но вполне естественно для ветреного Вишницкого (и, к слову, лада стояла на месте — на удивление уровень преступности в городе был довольно низок). Студент-медик прошёл в незапертую металлическую дверь, которая тяжело бахнула при закрытии, но не пробудила ничьей жизни. Хотя нет — к ногам Раздобреева тут же вынырнула ласковая британская кошка тёмного окраса и с белым пятном на грудке. Питомец охотно принимал поглаживания и даже ластился сам, настойчиво и звучно мурча, похоже, требуя угощения. Дома у Олега было много изысканных вещей уже в прихожей: сбоку, перпендикулярно стене с окном, стоял старый и немного пыльный трельяж, который в одном из зеркал забавно искажал и удлинял ноги отражения Раздобреева (из-за возрастных свойств зеркала) и был захламлён всякой мелочью на тумбочке. На одном из его зеркал висело пальто, которое Валентин периодически наблюдал на Вишницком в театре, так же бесхозный шопер, из которого свешивался модный шарф, тоже немного пыльный — чей-то старый подарок. В доме приятно пахло какой-то особой атмосферой ленивой роскоши, немного духами Олега и кальяном, смешиваясь в тот особенный запах, который и задаёт нам настроение, когда мы впервые приходим к кому-то в гости. Пройдя дальше, Раздобреев успел оценить обстановку более детально: Олег ценил искусство и всякие творческие поделки малоизвестных авторов, но был склонен к лёгкому накопительству и не любил уборку. Обои приятного оттенка, пусть и скрытые картинами, отдавали характерной желтизной, что выдавало явную привычку жильца покурить в помещении либо в больших количествах, либо на протяжении многих лет. Так же были вещи, позволяющие проследить некоторые временные увлечения Вишницкого, вроде фортепиано или распластанного на столе незаконченного плаката какого-то недорисованного пейзажа, что выполнял теперь функцию скатерти, где-то в углу небольшие гантельки и даже скакалка, совершенно невпопад расположившаяся тут же недоделанная инсталляция из колеса от велосипеда и каких-то уже давно сухих цветов… Было много разных вещей, которыми он, очевидно, не на шутку загорался, но каждая из них была незакончена (если это слово применялось к рукотворному творчеству) и было захламлено какой-то посудой, упаковками, мелкими предметами быта и просто дарёными или скупленными безделушками. Вишницкий как будто интересовался когда-то всем на свете, и в то же время ему не подходило ничего — ко всему он остывал и бросал, оставляя на месте и приступая к следующему. Хотя его дом и не поддавался описательному слову «безобразие». Образ ведь был — образ некоторых постоянных творческих поисков, образ беспечности и стихийности, лёгкости и гибкости, свойственных Вишницкому. Был тут и кальян, которым пропах весь дом. У стола стоял диван со следами активной деятельности неусидчивого питомца — царапины и даже кое-где маленькие сгрызанные кусочки обивки не портили особо внешний вид предмета мебели, скорее придавали ему некоторый «жилой вид». И вот на этом диване в беспокойном сне вертелся и сам Вишницкий. Раздобреев, если быть честным, по началу сильно испугался: Олег выглядел как типичная жертва дуэта пищевого отравления и гриппа — лицо его как будто похудело за эту неделю и побледнело: выделялись только родинки и лунки синяков под глазами. Губы его были бледными и сухими, как у покойника, разгрызанными с запёкшимися ранками, и на уголках рта также виднелись какие-то корочки. Волосы Олега спутались, сбившись в немытые кудрявые прядки. Многое указывало на то, что он проводит в этом положении всю эту неделю своего отсутствия. — Олег!.. — как-то без особой интонации, просто судорожно воскликнул Валентин полушёпотом. Нужно было оказать помощь другу, ведь он — медик! Дело было не только в клятве Гиппократа, но и в чувстве особого волнения именно за этого человека. Приводить Олега в сознание не пришлось долго. Удивительно, но у Вишницкого дома был даже ношатырь, хотя тот, едва почувствовав чужие руки на щеках вдруг вздрогнул, перепугав Валентина до полусмерти, и с дикими глазами уставился на него. — Раздобреев? — сухие губы дрогнули в улыбке, почти нервной. Тот кивнул, держа руку на пульсе товарища. Тот был заметно взволнован, почти неестественно — Друг, дай воды, а… Дорогой, печёт горло, умру… Сейчас… Вода была оперативно подана в пятилитровой баклажке, что стояла рядом. Дрожащими руками Олег вцепился в полупустую бутыль и принялся жадно пить, большую часть разливая на себя и особо не беспокоясь об этом. Кошка испуганно зашипела, боясь за состояние хозяина. А сам он, ничуть не смущаясь сидящего сверху Валентина, словно немного отрезвел, глядя на кошку. — Бариста? И ты здесь, милая — он хотел было погладить питомца влажной рукой, но вот никак не мог попасть и в итоге рука его безвольно опустилась, а Бариста стала её заинтересованно нюхать. Рука Вишницкого привлекла и внимание Раздобреева в том числе. Всё открытое его взору предплечье было усеяно небольшими красными крапинками, в чьей природе он не мог сомневаться как студент-медик, уже тренировавшийся ставить прививки манекенам и шарикам — просто целая куча следов инъекции, причём не всегда успешной. Половина явно была немного воспалена, вероятно, от расчёсывания. Глаза Раздобреева тут же снова потускнели от внезапного столкновения с таким явлением: такой несостыковкой образа Вишницкого, который он нарисовал у себя в голове, начиная знакомиться и испытывать чувства, и внезапно открывшихся ему низменных аспектов его настоящего существования. В голове вихрем завертелись мысли о неправильности, нереальности этого развития событий: как так? Неужели это действительно перед ним тот самый Олег Вишницкий, который так страстно полюбил сцену, который излучал такую жизнеутверждающую атмосферу лёгкости, обладатель тех живых и радостных глаз? Неужели это именно он прямо перед ним, в этом исхудалом и отравленном теле, смотрит на Раздобреева теперь какими-то слишком бешенно-возбуждёнными, уже не живо, а лихорадочно, глазами? Профессионализм сменил управление в обескураженном состоянии когда Олег дрогнул от дискомфорта и полез руками к воспалённым ямочкам на предплечье. Оценкой врача Валентин быстро прикинул, что Вишницкий может очень просто занести инфекцию (было заметно, что следы уколов Олег раздирал до ранок), если уже этого не сделал, и мало понимал это одурманенным наркотиками сознанием. Так что, отбросив свои сожаления, студент-медик схватил подрагивающие руки Олега и отвёл их выше, за голову. Забавно, но «связать» их своей же резинкой для волос оказалось достаточным, чтобы новоявленный наркоман немного завис в замешательстве. Помутнённое сознание, должно быть, смутилось ощущения скованности и решило, что руки более не доступны (а возможно такое простое действие, как снятие резинки с запястий не далось ему из-за проблем с концентрацией в перемене положения). — Не рассчёсывай — спокойный и строгий голос, словно Раздобреев проработал в больнице с особо буйными, как-то сразу утихомирил пыл кудрявого парня и тот вновь сосредоточенно уставился на него — Будь тут, а я вернусь и продезинфецирую твои руки. Следуй моим указаниям и будешь в порядке. Аптечка у этого кадра дома, конечно, была (уж если нашёлся ношатырь). Так что, студент вернулся быстро и вновь уселся на удивительно послушного Олега, согнав кошку, ранее уместившуюся на его впалом животе. Иногда досадливо качая головой, Раздобреев вновь поражался наблюдаемому явлению: Олег и правда выглядел как форменный торч, пах как торч, бессмысленно улыбался, опять же, как безнадёжный деградант. Он так и не сказал ничего после возгласов о кошке и самом Валентине, лишь смотрел на друга этими миндальными, всё такими же пронзительными глазами. А сам Раздобреев чувствовал характерный запах всех пакостей Олега, ибо в приходе он явно не заглядывал в ванную, видел эти спутавшиеся тонкие и маслянистые кудри, видел его синяки под глазами и в местах, где тот мог стукнуться, по тупняку и в нетрезвом состоянии ползая где-то по дому. Это вызывало отвращение к зависимости, но по-странному не отвращало от самого Вишницкого. Валентин чувствовал себя глупо, но ему будто… Было его жаль. Помня его лучшее состояние, помня его далеко не примитивно поставленную речь, его интерес к искусству, просто его сердечную доброту и лёгкость, Раздобрееву было жаль видеть этот распад. Он почти почувствовал, как начинают болеть глаза от подступающих слёз нехарактерной для него эмоциональности, но его вновь ошарашил Вишницкий: — Ты плачешь? Его голос звучал сипло, словно Олег был простужен и прокурен, но до этого блаженное лицо с лихорадочным возбуждением теперь было по-настоящему сосредоточенным и обеспокоенным. Видя потуги Вишницкого высвободить руку, которые через полминуты таки увенчались успехом, и почувствовав на руке худые и дрожащие пальцы, Раздобреев невольно заплакал, не понимая причины такому внезапному порыву организма. Заплакал искренне, беззвучно и безутешно, судорожно всхлипывая, но совершенно немо, отворачиваясь. Переживания? Возможно толчком к всплеску стала именно осмысленная речь Вишницкого, снова наложение светлого образа на такое совершенное социальное падение, как твердил внутренний ориентир Раздобреева. Хотя он и не ловил себя на явном презрении к вредным привычкам впринципе — иногда студент покуривал без особого фанатизма, а сон и приём пищи вовсе мог считать довольно переоценённым процессом (исключительно в период сессии, но болезненный трудоголизм был частью его самоидентичности до погружения… В Олега), но наркотики вызывали отвращение как явление. Во-первых он был студентом-медиком и знал все красоты последствий, но, опять же, в том же курении рак и слепота его не могли напугать. А вот во-вторых, он имел чёткую установку для себя, что наркотики — в основном всегда болото и деградация, прежде всего, умственная. Возможно имел место его опыт видеть последствия употребления лишь среди людей с выраженно маргинальным образом жизни, а возможно и личное бессознательное отторжение. Но этот образ зависимости, накладываясь на образ такого близкого ему человека, которого он не просто знает, но и испытывает сложные чувства, очень глубоко задевал. — Тише… Тише, ну… Ну чего ты… — растерянно залепетал Олег. Его язык сильно заплетался, но он был по-настоящему осознан и взволнован состоянием товарища. Даже больше: именно слёзы Валентина, кажется, вырвали его из беспамятства, вернули в относительную трезвость — Не плачь, Разд… Бреев… Всё б… Будет хорошо, ну чего ты… — дрожащие руки обняли студента, который безутешно закрывал лицо руками, но охотно прижался в ответ. Они просто сидели и молчали, пока один всхлипывал, а второй не мог найти позицию чтобы поглаживать, но обнял как сумел. Постепенно всхлипы стихли, а вытирал Раздобреев слёзы, стекающие не только с глаз. — Почему?.. — студент смог лишь выдавить по-детски глупый и риторический вопрос. Вишницкий многозначительно молчал, продолжая утешать друга невербально. Голос Раздобреева ещё дрожал — Ты же… Ты можешь… — Умереть? — сухие губы трогает улыбка — Ну да… Кхе… Могу сторчаться и умереть так же, как и ты… Можешь… Кхмх… Ты же вот когда на автобусе… Он может разбиться? Понимаешь… И я тоже могу… Голова брюнета гудела, а язык всё ещё не слушался. Он старался звучать легко и весело, как всегда звучит, но сейчас почему-то его улыбка не могла ободрить и утешить Раздобреева. Неуклюжая попытка сделать вид, что ничего не происходит, не могла работать теперь. Это была уже не та непринуждённая компанейская обстановка, и Раздобреев сейчас не улыбался с лёгким розовым румянцем — он плакал в непонимании и безысходности. — Извини… — снова отпив из баклажки и вернув голосу, может быть, хотя-бы одну пятнадцатую той приятной звучности, Олег усиленно собрал разорганизованную и нетрезвую часть мозга, отвечающую за речь, в кучу чтобы конструктивно продолжить диалог — Ну… Вх… Теперь ты знаешь… — он грустно, но смиренно вздохнул, трогая чуть волнистые за загривке длинные белоснежные волосы — У меня наркотическая зависимость… Вот… Валентин молчал, держа свободную неспокойную руку, которая до этого обнимала его, а Вишницкий продолжал говорить. — И моё вдохновение к театру, оно… Не совсем полное… То есть как… Не всегда… — теперь он звучал немного сбивчиво, заговариваясь и путаясь в мыслях, пытаясь понятно изъясниться — Скорее… В один момент я вдруг ощутил, что… Я уже не могу полноценно… Радоваться… Да… Да, радоваться… Получать удовольствие от окружающей меня действительности… Словно ничего настоящего и ценного для меня больше не существует… И я… Словно оказался один среди всего… Всего… Всего хаоса, всего беспорядка, но уже не такого очаровательного… И не такого очаровательного, и потрясающего меня, как… Как раньше очаровательного… Я… Понимаешь, у меня не было другого выбора — последнюю фразу он произнёс наиболее собранно и сосредоточенно — Сцена мне не помогает, хотя я продолжаю любить её… Но я просто не могу иногда чувствовать себя живым… Я… Много пробовал вещей, которые полюбил, но… Но ничего уже не помогает, у меня не было выбора… Олег говорил сбивчиво и взволнованно, оправдывая себя, но не без некоторого сожаления. Его сердце билось судорожно не только от искусственной стиммуляции веществами, но и от переживания, что парень делился очень личной тайной, как казалось. И он выбрал того человека, который пусть и не мог понять его выхода, но мог сочувствовать его состоянию, который ощущал нечто похожее, если Вишницкому можно было верить. — А ты… — чуть помолчав, Олег робко поинтересовался — Почему? — он невольно скопировал совершенно детский вопрос Раздобреева, но быстро дополнил его — Почему ты обеспокоился? То есть, именно ты?.. Игорь писал, но удалил сообщение через сутки, и Соня, Савелий догадался, Ната… Ох, Наташенька… — он тихо выругался, потянулся было к телефону, но тот уже и не был заряжен — Блять… А ты? Почему ты бросился искать меня и узнавать, что случилось? Раздобреев молчал, чувствуя, как начинает крупно дрожать. К горлу подкатил ком, но уже не слёз. Если бы он начал говорить, он бы не смог остановиться, он бы выдал всю тайну о своих переживаниях. — Я… — горло словно сжалось, не пуская слова. Но они же и давили, пекли во внутренности речевого аппарата и уже нельзя было умолчать. Нельзя было просто скрыть, словно ничего не происходило — Я переживал за тебя… Я хотел помочь… — Хотел помочь… — Олег усмехается, но не зло. Его глаза добрые и ласковые, словно видят Раздобреева засквозь и без всяких объяснений. Родинки под глазами чуть подпрыгнули от напряжения мимических мышц — от догадки улыбка стала шире — Ха-хах… Ты хотел удостовериться в моём здоровье, потому что боишься меня потерять, да? — Что?.. — ошарашенно прошептал Валентин. Вишницкий сипло засмеялся и закашлялся, пытаясь приобнять того крепче. — Ты… Хе-хе-хе, ты хотел… Ты боялся моей смерти, чтобы не остаться наедине? Кхах… С этими терзающими тебя чувствами? — Раздобреев не кивнул, но в его подтверждении не было нужды. Щёки его горели ярче, чем когда-либо. Сердце судорожно билось и от трепета кульминации этого противоречивого чувства, но, в то же время и от страха, от отрицания и от неприязни к этому аспекту своей личности — Бедный… Не бойся же, не бойся, Валентин. Обьятия Олега были всё ещё неуклюжими, но такими тёплыми, вызывали доверие. Раздобреев лишь молча приник к нему и обессиленно вздохнул, ничего не отрицая. От его спокойной и лёгкой реакции на сердце стало как-то легко и радостно, пусть и болезненно от общей обстановки и от уже прожитых переживаний. — Я… Долго шёл к этому… — И всё ещё не можешь принять себя — успокаивающе проговорил Вишницкий — Ведь ты — человек. Ты не скован законами природы чтобы выполнить инстинкт, размножиться, и умереть… Тебе дано право на счастье в осознанности, и ты не должен его умалять угрызениями… В тебе выросло одно из лучших чувств человека — любовь… Пальцы Олега чуть прошлись вверх по спине, начиная перебирать белоснежные волосы. Таким ласковым он сделался в момент, когда догадался и поднял эту тему, что успокоил друга… Нет, успокоил обожателя только этим. — И… Ты… Тоже? — Я ещё не знаю… — неопределённо бросил Олег, но продолжил уверенно гладить студента — Но разве я помешаю человеку быть счастливым, когда ему нужно? Когда он имеет такое право… Когда в нём такое чувство… Рука скользит выше, поглаживая и щупая уши. — И давно ты знал о моих чувствах? — всё ещё осторожно спрашивает Валентин. — Я не уверен, но я уловил большинство из твоих порывов… Но я не хотел мешать тебе прожить и открыться мне, а ты не смог — он улыбается, продолжая играть с раздобреевыми волосами — Все твои взгляды, все твои стеснения и румяна, я… Ну, я давно хотел поговорить с тобой об этом, вот только… Только всё забыл… О чём я… Рука оглаживает бледную щёку и берёт подбородок, помогая себе второй рукой. Студент чуть прогибается от характерных мурашек тактильной ласки, что сползают вниз, к нутру живота, располагаясь внизу. Кажется, это лёгкое возбуждение, но оно может оказаться и обычным трепетом от давно необходимых прикосновений любимых рук. Валентину не принципиально. — Я могу не быть как ты, но разве я могу помешать человеку быть счастливым… Дай ему любовь — и он будет счастлив… Вдруг сухие губы ложатся на бледные губы Раздобреева. Тот вздрагивает вновь, словно испугавшись, но неторопливо отвечает. Вишницкий пахнет не как раньше и действо можно было бы назвать почти неприятным: влаги не хватало, язык проходился по чужим зубам и чувствовал, как сказалось на них недельное отсутствие обслуживания, да и в целом поцелуй был неловким из-за неопытности Раздобреева и невполне трезвого состояния Вишницкого. Но этот поцелуй был очень значимым для первого, и полностью затянул, будучи прикосновением губ любимого человека. Стыд и страх отступили, даже отвращение к себе и моральные тяготы. Раздобреев словно почувствовал лёгкий эффект передавшегося дурмана от слюны Вишницкого его губам. Поцелуй был быстрым и нескладным, но Раздобреев почувствовал его глубоко, остался под сильным впечатлением. Это было первое ощущение того самого состояния любви. — Человек будет счастлив… — продолжил фразу Вишницкий с неловкой улыбкой — Когда любит… Он было предпринял неловкую попытку повалить Валентина на тот же диван, но студент мягко, хотя довольно настойчиво и применив физическую подготовку военнообязанного медика, отпихнул любимого от себя. Всё таки он был нетрезв, предметов защиты от небезызвестной планеты солнечной системы не нашлось бы (да и Олег не показывал заинтересованности в поисках, а Валентин боялся новых сюрпризов от этого человека), на них смотрела кошка да и просто впечатлений было слишком много для сегодняшнего дня. Так же никто не отменял вполне скверного самочувствия Олега — от резкого передвижения он схватился за виски. — Тебе нужно поспать — объяснил Валентин, применив всё тот же мягкий, но серьёзный голос специалиста-доктора — Я никуда не уйду и среагирую, если тебе понадобится помощь. Но ты истощён: нет даже большого смысла тебя кормить, а я уверен, что ты не ел. Олег лишь вновь улыбнулся и покорно улёгся. Этой ночью Раздобреев остался дома у Вишницкого и мирно, вполне целомудренно спал с ним на одном диване. Ночь была спокойной. Казалось, сейчас его неясное бытие начало налаживаться впервые за период неопределённости.