Таких как ты вон - только к кровати и привязывай

2015 год, 16 декабря, 12:33 Прошло чуть больше месяца с момента, когда Раздобреевы познакомились с коллективом Кубикова и стали его полноправными участниками. Интегрироваться не было сложно, особенно учитывая местное дружелюбие и любовь ко всяким посиделкам с историями на перерывах между репетициями или съёмками: Наташа, уже полностью раскрепостившись, уверенно и величественно ходила по театру, любуясь результатом своей работы как визажиста, и просто совершенно украшала коллектив (чему вполне осознанно была рада и довольна) своей внешней и духовной красотой. Валентин же чувствовал себя… Немного спорно. Если Наташе на первый взгляд удавалось одинаково близко и заинтересованно взаимодействовать со всем коллективом, от чего она всегда казалась естественной и лёгкой в общении, то её брат ощущал себя подобно неловкому школьнику, который из всей своей компании действительно хочет общаться лишь с одним близким себе человеком. И, такое сравнение максимально подходило к его положению, потому что Вишницкий, который больше всего интересовал студента-медика среди остальных, очень сильно напоминал такого вот школьного балагура, который вызывает восхищение всей своей лёгкой и весёлой, немного бунтарской натурой; а Раздобреев был подобен такому себе необщительному заучке, который черпал из товарища любовь к жизни и некоторую уверенность. Они на самом деле много времени проводили вместе в ДК, как минимум, потому что играли двух основных и интригующих персонажей (Игорь всегда гнался за интересом зрителей и максимально эксплуатировал новое лицо в постановке, а Раздобреев просто радовался, что у него много времени для взаимодействия с объектом своего восхищения). Помимо сцены, студент-медик почти неосознанно держался Вишницкого и на перерывах: садился рядом, начинал разговор, порой даже просто стоял рядом при бурном обсуждении чего-либо и улыбался. Он ощущал какое-то… Окутывающее его спокойствие и удовлетворение, когда перед глазами так или иначе колыхались эти тёмные кудри, а взгляд встречался с озорными миндальными глазками. Даже какое-то… Волнение? Действительно: Валентин замечал, как порою приятно подкашиваются ноги от какой-нибудь особо искромётной шутки или выходки Олега, хотя, казалось, так незначительно, что даже хватало сил делать невозмутимый вид. Но вот щекам это не помогало, и они горели от мягкого розового румянца, что так же не оставалось без внимания товарища. — Я никогда бы не подумал, увидев тебя на сцене в первый раз, что твоё лицо может быть таким цветным — улыбался Вишницкий, и Раздобреев глуповато улыбался в ответ — Ты вроде и не замёрз: нос сухой и такой же бледный — и он слегка щипал кончик носа друга, заставляя того легонько отпихнуться и слегка выгнуться от мурашек. — Это грим, не придумывай — усмехался он, но постепенно всё чаще с такими случаями погружался в раздумья. Ведь никто ранее не вызывал у него подобных ярких переживаний и чувств? Если прилив вдохновения и уверенности Раздобреев просто списывал на то, что Олег сам по себе очень заразителен в своём энтузиазме, то волнение и физические ощущения его напрягали. Было похоже на страх своим напряжением и лёгкой осторожностью, как он это понимал, при обращении с Вишницким после шутки… Неужели он… Смущался? Наташа тоже достаточно много внимания уделяла Вишницкому, и делала это, естественно, более открыто. Её жесты никогда не были вульгарны, скорее она лишь была обаятельной и имела такой своеобразный, немного ласковый и игривый стиль общения. Она могла много времени уделять работе с Олегом даже просто из-за интереса к его выразительной внешности и того, что он как собеседник был ближе ей по духу. Раздобреев всё чаще вслушивался в их разговоры, чем решался говорить сам. Он словно… Чувствовал себя неловко и немного лишним, хотя понимал, что это всё-таки глупо. — Ты замазала родинки? — удивлялся Олег, чувствуя похлопывания кистью под глазами и немного хмурясь, но лишь играюче. — Не совсем — улыбалась Наташа, набирая уже немного румян, дабы подчеркнуть «выражение оживления» которое требовалось Шерлоку в сцене, хотя по отношению к Вишницкому как будто бы было совершенным перебором рисовать ещё большее оживление — Я делаю их немного менее выразительными, ты же сейчас не Олег Вишницкий? — Ну, ну — улыбался актёр — Я сейчас бужу в себе Шерлока Холмса, но это же не значит, что и от меня не должно ничего остаться? Это мои родинки и я люблю их, Игорь ничего не говорил по этому поводу. — Он не говорит, потому что знает твой нрав — девушка проводит кистью по одному из ушей Вишницкого с улыбкой — Хотя иногда ты бываешь не так грозен, когда орудует дама с инструментом, верно? — Ой, ха-ха! — Вишницкий ёжится, но не убегает от внезапного нападения кисточки — Стой же, это не честно! Ха-ха-хах! Раздобреев абсолютно непроизвольно и громко чихает, прерывая «парочку». Когда он смотрит на Наташу, он видит в её спокойных дымчатых глазах странное выражение, которое она обычно устремляет на кого-то, кто задевает честь «любимого младшего брата». Она добавляет пару небрежных штрихов смущённому, но, кажется, всё равно довольному Олегу, и произносит: — Вот и готово. Вам, кажется, пора на сцену. В её голосе некоторая враждебность, словно брат прервал некоторый интимный момент своим присутствием, хотя пришёл за кулисы вместе с ними. Ему неловко и как-будто немного некомфортно в душе, от чего он не берёт руку Вишницкого, когда тот подаёт: он не хочет усугублять ситуацию. В целом такие мысли сильно сбивали Валентина с толку. Казалось, Олег был ему лишь источником вдохновения, близким другом в чужой компании, с которым удалось сдружиться раньше, чем с остальными. Но беда была в том, что студент не имел никаких соответствующих знаний и опыта чтобы отрицать, что Вишницкий на самом деле не вызывает у него более интимного чувства. Чувства симпатии, что так бережно огибало Раздобреева всю его юность до театра, о котором Валентин много слышал, но совсем не вдавался в понимание сути, принимая его существование как существование чего-то, что не предназначено для него самого. Так что теперь он был в смятении. Копаться в себе приходилось в сконфуженном одиночестве, хотя ранее (почти с детства) он мог очень многие личные вещи доверить Наташе. Их связь была не очень заметна чужому взору, но от этого не теряла своей надёжности и здоровой близости. Она всегда была союзницей и защитником, даже когда он этого смущался, но нынешнее положение сотворило с этими взаимоотношениями нечто странное и некомфортное. Если свои чувства Валентин не мог понять, то чувства сестры читал легко, словно срисовывал схемки из раскрытого ему по умолчанию, по-товарищески, конспекта по анатомии.

Наташе нравился Вишницкий.

Она вела себя тактично, но младший брат был наблюдателен, да и знал все её повадки и характер, который успел тщательно изучить и понять за прожитую с ней в одном доме жизнь. Старшая Раздобреева более открыто улыбалась Олегу, позволяя себе не всегда выглядеть безупречно, делилась с ним некоторыми переживаниями, которые бы предпочла скрыть от простого друга, но не слишком очевидно-личными, а также просто неосознанно перенимала некоторые его характерные реплики и незначительные привычки. В присутствии Олега она становилась более благосклонна не только формально, даже заметно начинала светиться искренней радостью времяпрепровождения с ним. Похоже, она так же стала замечать противоречивое отношение брата к своему предмету обожания, от чего стала вести себя с Валентином более отстранённо и холодно. Не откровенно презрительно, так как она по-родственному любила и уважала его (или привыкла выказывать любовь и уважение как было принято в семье), но словно более обычного раздражалась любым его ошибкам или просто неудачному присутствию. Раздобреев же, охваченный лёгкой тревогой за её расположение, и сам старался осаживать себя, когда замечал немного неуместный близкий контакт с Вишницким. Это было проблематично, ведь тот, как казалось, понятия не имел о сложившихся вокруг своей персоны противоречиях у сиблингов, и от этого всегда улыбался с дружелюбным недоумением, вновь сбивая Раздобреева с ног очередным забавным замечанием. — Я же не кусаюсь? С чего ты так резко отпрянул от моей руки? Избегать Вишницкого не представлялось возможным, хотя Валентин и пытался. Во-первых он находился с ним на одной сцене, играя дуэт антагонистов и постоянно невольно взаимодействуя с волнующей персоной. А если же он старался при свободной минуте выбирать между остальным коллективом и предметом своего волнения, то сталкивался с мгновенно окутывающей его тоской и скукой: о чём говорить с остальными? Говорить с Савелием? Он очень добрый и искренний, но в той же мере и очень прост, неловок и приземлёнен. Соня всегда занята и просто мало заинтересована пустыми разговорами, к тому же: стоит ей заговорить о работе, она сводит всё к жалобам либо на производственный ад, либо на Олега (и вновь триггер сложных чувств). Игоря же снова захлестнёт вдохновением и он точно утянет в какую-нибудь авантюру, скорее всего не без участия Вишницкого. А вот подойти к Наташе — уже совсем неловко и глупо теперь, да и она явно хочет провести время именно с Олегом. И разве это не естественно? Молодые люди, увлечённые одной средой — девушка и парень — общаются сначала дружески, затем сближаются и любят друг друга, как и все остальные люди? Нормальные люди? А ему это общение не должно быть столь важно, ведь это лишь очередной товарищ, которых он и без того часто встречал по жизни: в песочнице, в школе, в университете, и теперь здесь. Наташа злится на него, ведь для неё это общение важнее, Олег ей дорог как предмет воздыхания…

Или же…

К горлу от таких мыслей всегда подкатывал комок отвращения, хотя, больше тревоги. Живот крутило уже не только от странного волнения к Вишницкому, но и от нарастающей неприязни к догадке. Может Вишницкий действительно его волнует подобным образом? Как и Наташу? Конечно, Раздобреев рос не в вакууме. Он имел представление о таком понятии как «гомосексуальность», но никогда и не думал даже мысленно примерять его на себя. Думая сейчас о такой возможности, становилось тошно от ощущения неправильности. Он не мог быть таким. Не должен быть. Хотя-бы потому что Олег не просто какой-то человек в его жизни — Наташа полюбила этого человека. И полюбила искренней, подлинной любовью. Его сестра, которую он любит и уважает, с которой прожил столько лет вместе. Это просто низко и неправильно.

А что если бы мог?

Как-то очень не к стати вспомнился тот щекотливый факт, что Валентин всю свою осознанную жизнь был как-то равнодушен к прекрасному полу. Вспомнились те неловкие случаи, когда в гости как-бы невзначай наведывались мамины подруги со своими дочерьми, которых будущий врач оценивал эстетически привлекательными, но которые интересовали его не больше, чем собеседники. Может дело не в искусственном характере знакомства и не в чёрствости, которую он привык себе приписывать? Может дело было в том, что несостоявшиеся пассии не были обладательницами тёмных кудрей, пронзительных миндальных глаз, обаятельной и немного бестолковой улыбки, крепких смуглых рук и выразительных двух родинок под глазами? И мужского тела со всем его срамом…

НЕТ.

Нет, нет, нет, нет…

Никак. Никак и точка.

Раздобреев бледнел сильнее, чем обычно, от одной только мысли. Он не мог оказаться геем. Никаким образом. Что бы не происходило с его странным телом и с его разумом. Как бы не пришлось извернуться, он не хотел признавать и был твёрдо уверен — кто угодно, но не мужелюб. Хотя эти уверенные мысли вряд ли могли унять копившееся раздражение и неприязнь к себе, зародившуюся с приходом в голову первой же подобной мысли. Не с Вишницким. Он просто не мог опорочить этот образ в голове, связывая мысли о нём с представлениями о гомосексуализме. С Вишницким даже не как с кавалером сестры, а с Вишницким как с тем светлым образом энтузиазма и энергии, той особой атмосферы куража и лёгкости. С Вишницким как с непорочным образом своего друга, что подарил ощущение жизни, настоящей жизни. Раздобреев приобнимает плоскую от времени подушку, забываясь беспокойным сном с неясными образами. Лицо Вишницкого преследует его и там, недостижимое, словно прекрасная полная луна в ночном облачном небе. Его образ высокий и чистый, а Валентин лишь вязнет в тёмных водах переживаний. Студента опутывают змеи с пульсирующими венами, впивающиеся укусами вины и беспокойства в обессилевшие и ватные конечности. Во сне трудно дышать. Преобладает чувство собственной беспомощности, отсутствия власти над ситуацией, отвращения и стыда. Беспокойный сон, вопреки ожиданиям, не приносит ни бодрости, ни облегчения. Трещит не только голова: руки неприятно пронизывает колющее ощущение от лёгкого оненемия (последствия сна в неудобной позе), глаза слипаются, но до смерти не хочется возвращаться в противный сон. В объятия жутких жилистых змей с сильным запахом тела и сырости. Хочется скорее влиться в нормальную, хоть и богатую на противоречивые чувства жизнь. К чёрту пары — скорее в театр, скорее к Олегу. Но вот она беда: на месте Игорь, Соня, Савелий… Но Олега на месте не оказалось, как и Наташи. — А где Вишницкий? — растерянно спрашивает Раздобреев, отчаянно бегая глазами по залу: вдруг кудрявая физиономия в наушниках невзначай выглянет с последних рядов или из-за кулис, или из другого входа? Но даже духа Вишницкого не присутствовало. — И тебе привет — дружелюбно отзывается Игорь — Отвечая на вопрос о Вишницком: хрен его знает. Я рад, что ты не забил на роль. — В-всмысле? — ошарашенно произносит Валентин, чуть не потеряв равновесие. Его поразило равнодушие и обыденность Кубикова, когда он заговорил об актёре, играющему главную роль — Как… Забил? Вишницкий? — Он вообще очень стихийно появляется в театре — фыркнула Соня, с остервенением пытаясь поставить камеру в нужную позицию — Ты думаешь, почему серии выходят с такими перерывами при наших нехитрых подготовках? Это всё его вдохновение: бывает, находит на него вдохновение на определённый период… Да что же ты за… — девушка выругалась, чуть не уронив саму камеру со штатива, который снова разъехался в стороны — О чём же я… Ах, Олег… Да, находит на него порой вдохновение и он месяц снимает, а потом он вдруг увлекается чем-то ещё и убегает как последняя… Блин, ну Игорь, ну помоги же! — Почему вы так спокойно говорите об этом?! — в Раздобрееве вдруг вскипело раздражение, когда Игорь, цокнув, неспеша поплёлся помогать со штативом. Почему-то только сейчас его эта манерность и дутая важность начинала действовать на нервы как недостаток характера, а не казаться частью образа. — Мы привыкли — вздыхает Савелий. Всё такой же мирный и спокойный, такой же смиренный и пассивный — Олег правда талантливый, это да… Но он очень непостоянный: он быстро загорается идеей и так же быстро угасает… Раздобреев и сам раздражённо вздыхает, с нервной резкостью встав и подойдя помочь двум коллегам. Штатив таки поддался и камера была установлена в нужное, как оказалось, изначальное положение. Соня облегчённо выдохнула: — Теперь нас не оштрафуют. Без Олега театр вдруг словно утерял свои краски и чарующую атмосферу. Обедневший на два человека коллектив стал Раздобрееву совершенно неинтересным и серым, нескладным и немного нелепым. Настроиться на образ для репетиции достойным образом так и не получилось: Валентин произносил реплики чётко, не ошибаясь и не меняя даже порядок слов, но произносил речь как-то монотонно и рефлекторно, без куража. Дымчатый взгляд постоянно отвлекался на декорации, поражаясь, насколько бедными они выглядели теперь, без главной изюминки сцены, как оказалось. Даже Наташи не было чтобы в разуме производилась деятельность по поиску безопасной стратегии общения и избегания Олега, для тех сложных и пугающих его мыслей и догадок. Он просто ощущал себя полусонным и скучающим, без цвета — его глаза казались не дымчатыми, а просто-напросто серыми и невзрачными, как и их владелец без Вишницкого. Как унылый и бедный театр без Вишницкого. Как и несуразный коллектив, состоявший из трёх калек и Раздобреева, такого же унылого и бедного, как и театр. — Раздобреев, ты плохо выглядишь — совершенно внезапно заметил Игорь, подойдя к сцене — Что-то случилось? — Я… — студент-медик немного помолчал и отвёл стыдливые тусклые глаза, ощущая всю тяжесть своей тоски — Так… Ты вряд ли поймёшь… Кубиков никогда не поймёт. Никто не поймёт. Как может кто-то понять, если даже сам Раздобреев не в состоянии понять, что же с ним случилось? Когда он стал таким? Может был рождён с такой тенденцией изначально? Бежать от себя было некуда, как бы не хотелось. Он сам не заметил, как начал нуждаться в обществе Вишницкого, по крайней мере в местах, связанных с ним и в общении с людьми, которые входили в их общий круг общения. Студент просто чувствовал себя самого несуразным и потерянным среди собственных чувств, желаний и страхов. Уже просто не хотелось думать ни о чём: оказаться в блаженной тишине и темноте. Вырвать сердце, которое наставляло его на ложный путь. Он не может быть геем. Но кем может быть? Когда от вида Вишницкого ноги подкашиваются, а при его отсутствии хочется просто не сходить с одного и того же места, покорившись окружающей серости и тоске. — Ты рано вернулся? — Наташа впервые за это время обращается к брату первая без претензии, исходя из интонации — Всё в порядке? Брат лишь садится рядом, не смея приблизиться сильнее. Он не смотрит на сестру, стыдясь содержимого своего предательски тяжёлого сердца. Та тоже садится рядом, избегая тактильного контакта, чувствуя лёгкую неловкость. — Знаешь… В последнее время мы немного отдалились — неловко начинает она. Робко подняв взгляд, Валентин увидел, что она тоже избегает смотреть на него — Потому что я очень увлеклась общением с коллективом и… Ты мог чувствовать себя немного чужим… — Наташа помолчала — Я беспокоюсь за тебя. Валентин тоже выдержал паузу и тихо спросил: — Тебя не было на репетиции… Гистология? — прозвучало с какой-то застенчивой надеждой, как будто он боялся, что причиной отсутствия Наташи в ДК был именно Вишницкий. Как будто он боялся личного счастья сестры, или совершения этого счастья за счёт предмета его сложных чувств. — Анатомия — пожимает плечами старшая из Раздобреевых — Я много пропустила в этом семестре, так что некоторые лабораторные работы мне приходится досдавать, чтобы не было проблем — Наташа глуповато улыбнулась — И… Нужно всё-таки поговорить кое-о-чём важном… Душа Валентина почти ушла в пятки. Было бы славно, если бы её не сдерживала кожа, носочки и линолеум, и она бы выскочила, покинув бренное бледное тело, так и не вступив в волнующий разговор. И всё же, где-то на краю своего изведённого переживаниями сознания прояснилось понимание, что этот разговор необходим, если Валентин не ошибается в его теме — его волнение к Вишницкому. — Я слушаю? — неуверенно соглашается он, рефлекторно съёжившись, словно защищаясь. Голос высокий и сильно дрожит, что Наташа безусловно замечает. Младший Раздобреев предчувствует смерть (либо сердечный приступ от слишком страшной своей необратимостью и влиянием на дальнейшую жизнь темы разговора, либо же нравственная смерть от горя решения сестры — полноправной партии для Олега). Но вот только тему Наташа трогает совсем другую: — Ты знаешь… — повторяется она в формулировке, заметно нервничая — Отдалившись от тебя, я стала… Более раздражительной и нервной, когда дело касалось тебя. Я могла сказать и повести себя как-то не так, не пойми меня неправильно… Ты мой брат, и ты, кажется, дороже мне всех на свете людей, что бы ты не сделал и каким бы не оказался — она немного помолчала и почти шёпотом выдала, затрудняясь, но считая необходимым — Я люблю тебя. Её рука всё же ложится на руку брата, а тот, в свою очередь, неловко берёт её в свою. Этот неожиданно тёплый жест немного облегчил его нравственные страдания, даже если и на время. Вернулось одно необходимое в его жизни положение: Наташа — его союзник. Как бы там ни было.