Я все отдам, чтобы приблизиться к твоим губам

А потом его выключили. Как на кнопку нажали. Щёлк — и Арсению стало похуй. На то, что о нем думают. На то, как он выглядит. На то, во что он одевается. Даже на то, чем он питается.       Он мог не есть несколько дней, закрывшись в своей квартире, а потом потратить всю выручку за последнюю дерьмовую картину на пиццу и суши. Он мог носить одну и ту же футболку до тех пор, пока она не начинала разваливаться, а потом купить дорогое пальто и чувствовать себя ебаным графом.       И все потому, что Арсению стало похуй. Сначала на себя, а потом на все, что его окружало. Поэтому он пил до обмороков. Поэтому дымил в окна. Поэтому включал музыку на полную катушку в любое время дня и ночи. Поэтому ходил по краю крыши, не боясь сорваться. Поэтому, периодически заявляясь в ближайший бар, выхватывал первую попавшуюся девушку и вытрахивал из неё душу где-то в углу или туалете, потому что собственной души не осталось.       И сейчас, глядя на восходящее солнце, Арсений понимает, что ему все так же похуй, как и десять лет назад.       Встретив утро родного города, он оставляет бутылку на крыше, спускается по лестнице и рывком открывает дверь квартиры, которую никогда не запирает. У него нечего брать. Он и так нищий.       У него забрали все.       — Господи ж боже ж ты мой, как подфартило-то, сука!       Арсений замирает, дернувшись и содрав о ручку кожу на ладони, и оборачивается, глядя на источник звука.       Высокий, долговязый, нелепый, с оттопыренными ушами, светлыми волосами с пляшущими в них блёстками пробивающегося на лестничную площадку света, в огромной толстовке и с рюкзаком поломанной формы, словно в него вещи засовывали под завязку.       Какой-то слишком яркий для тусклого мира Арсения. Поэтому он жмурится, сдерживаясь от того, чтобы не прикрыть глаза рукой, и кусает сухие губы, видя долговязый силуэт в свете солнца.       — Здоров, я Антон. Шастун, — в поле зрения Арсения появляется рука, унизанная кольцами и заключенная в браслеты едва ли не до локтя. — Я тут квартиру снимаю, но в душе не ебу, куда идти. Весь стояк обошёл — пиздец какой-то. Может, поможешь? Заранее спа… — дверь закрывается перед его носом, но Арсений все равно слышит окончание фразы: — …сибо… Странный какой-то.       Арсений отходит от двери и, взяв кисть, смотрит на изуродованный холст. Рисовать не хочется уже лет восемь, а привычка берет свое. Да и жить на что-то надо. Поэтому он насилует остатки себя, выжимая какие-то жалкие «шедевры», чтобы потом продавать их у Гостиного двора парочкам и пьяным мечтателям.       Главное, что хватает на алкоголь, сигареты и краски. Остальное — похуй.