Жизнь Слепца.

Он слышал шум. Мелкие шорохи, листву, сотнями пальцев которой аплодировали деревья. Сверчков среди ночи у самого уха, пока другие в Хламовнике смотрели свои тревожные сны или, не в силах заснуть, как он, принимались за свои дела. Перекладывали фантики с места на место, пересчитывали мусор, случайно поливали цветы сверх меры, так что вода из горшков просачивалась сквозь мелкие трещинки на дне, упорно собиралась в каплю и падала на паркет слышно для него одного. Жизнь этой стаи проживала себя на три четверти без него. Скрип на чужой кровати – и сверчок убегает в коридор, выманивая Слепого в ночь своей тайной. Один Сиамец просыпается, в слезах жмётся к брату, – Слепой почти чувствует мокрые пятна на футболке Рекса. Холодные и противные в кошмарности того сна, но такие, от которых не открестишься, когда родное впивается пальцами, шепчет на ухо так тихо, что даже вездесущий Слепой не в силах разобрать слов, – только сбивчивое дыхание, только то, как ресницы Макса щекочут лоб близнеца. Как Рекс – сон всё так же клубком сидит на груди, лапами когтистыми держит веки, – ищет его руку, сжимает пальцы, пока сон шершавым языком проводит по горлу изнутри, добывая звук, и у Сиамца не получается ответить брату таким же шёпотом: – Как Белоснежка? Я ведь её поцеловал. Может, это её пробудило? Что за сны снятся маленькому одноногому мальчику, если брат его толкует о мёртвой принцессе, и Макс пугается, опасаясь поцелуев холодных губ? Они вновь переходят в шёпот, затем в молчание – и Слепой, никогда не видевший снов, мысленно ощупывает эту махровую тишину, хочет надкусить, узнать, что же такое прячется в чужом сне, какое оно на вкус, есть ли там запах, и как пахнет пробуждение во сне – так же, как пахнет их настоящее? Обязательно тревогой и поездом с разбитыми окнами; отсутствием сквозняка и улёгшейся пылью; сонной кожей и слабой памятью? Что такое родство, Слепой тоже узнал от них. Лось пытался ему объяснить, что такое семья, и маленький мальчик мог бы глубоко в душе решить, что они с Лосём есть нечто похожее, близкое к новому, чужеродному определению. Но тогда этот мальчик был бы совершенно другим мальчиком, а Лось – кем бы был этот ловец детских душ тогда, если бы Слепой осмелился спросить своего Бога о том, близки ли они к семье? Слепой о таких вещах не спрашивал и лучше других знал ответ на этот вопрос, щенком ночуя у воспитателя под дверью. Нет, семьей они не были. Слепой бесшумно встаёт с кровати, обходит Сиамцев, укрывшихся под одеялом, поближе, будто пытаясь ненароком вдохнуть кусочек их общего воздуха. Эти двое, пожалуй, единственные, кто сумел протащить в Дом семью. Неудивительно, что другие дети были к ним так внимательны. Слепой вышел в коридор за своим сверчком. Ему всё никак не удавалось его поймать, каждый раз набегали помехи, но мальчишка раз за разом шёл следом, касаясь пальцами живых стен. Дом любил оставлять для него подарки. Дом разбрасывал для него сверчков, он дарил ему шум, открывавшийся за слоями отсыревшей штукатурки одному только Слепому, иногда касался его ступней специально подосланной мышью. Знаки внимания мягкие, осторожные, такие желанные каждый раз, что Слепой был готов оступиться, хотя дорога была им исхожена сотню раз. Дом дарил ему подарки, как Рекс тащил Максу каждый найденный ключ. Дом накрывал своим духом Слепого, когда мальчик клубком валялся в его подвалах, как Макс обнимал Рекса каждую совместную ночь. Слепой отвечал Дому, чем мог. Изучал его и берёг, как никто другой. Слушал, как Дом нашёптывает ему о крепчайшей связи. С радостью соглашался. Дом. Маленький мальчик поднялся на пыльный чердак. Он лёг на полу и замер, выставив ладонь. Шершавые доски согревали её тыльную сторону, а Слепой следил за движением в комнате. Ближе к рассвету ему на ладонь мягко приземлился сверчок.