Змея в траве, волк у двери

Глава 2 — Ты. Сакумо поднимает глаза и едва успевает проглотить смешок. Возможно, для кого-то другого надвигающийся злобный Змеиный Саннин, был бы чем-то из кошмара. Но Сакумо ничего не может сделать, кроме как ухмыльнуться, когда Орочимару подходит к нему в дежурной станции джонинов, золотые глаза прищурены в ярости, а его острая чакра бурлит вокруг него, словно буря. Конечно, ужас образа немного смягчается тем, что двухлетний малыш льнет к его плечу. — Детеныш! — радостно восклицает Сакумо, бросаясь вперед, чтобы подхватить сына и подбросить его в воздух. Какаши смеется, размахивая руками, и требует: «Еще, еще!» — и Сакумо подчиняется. Это дает ему время взять свое веселье под контроль, чтобы безопасно вернуться к другому человеку. Орочимару выглядит совершенно невозмутимым, руки скрещены на груди, а пятно того, что Какаши ел раньше, красуется на плече его прекрасной синей юкаты. — Хатаке, — цедит он сквозь зубы. — Где ты был? Сакумо невинно моргает, глядя на друга. — Что ты имеешь в виду, Орочимару? — бесхитростно спрашивает он. — О! Ты пытался найти меня раньше? Извини, я, наверное, был в лесу. Мы с Даем работали над новыми приемами, — он широко улыбается, потому что Орочимару выглядит так, будто его вены вот-вот начнут пульсировать, и он физически не может сопротивляться даже секунду больше. Орочимару безмолвно рычит на него, протягивая руку, чтобы вырвать Какаши из его рук. Мальчик тянется к нему с радостным криком, хватая волосы Орочимару, как он всегда делает, и по-обезьяньи цепляясь за его плечо. С легкостью почти годичной практики, Орочимару игнорирует его и, сузив глаза, смотрит на Сакумо. — Хокаге вызвал меня на встречу, — выпаливает он. — И из-за того, что ты бродил по лесу, мне пришлось целый час терпеть, как Сарутоби-сенсей улыбается мне. Он не делал этого с тех пор, как я перестал приносить домой диких змей, и я был этому рад. Теперь он будет просто невыносим. Улыбка не исчезает. Сакумо ничего не может с собой поделать. Он легко может представить себе ребенка Орочимару, заботящимся о гнезде — кладке? — о детенышах змей, улыбающимся им так, как он иногда улыбается Какаши, когда думает, что никто не видит. Это восхитительный образ, потому что Орочимару, которого все видят, — холодный, страшный и хитрый, а этот… более человечен. Более доступен. Это… хорошо. Но тишина становится опасной — Сакумо видит, как рука Орочимару тянется к оружейной сумке. Чтобы отвлечь его, он поднимает руки, защищаясь, и старается говорить как можно более успокаивающим тоном. — Эй, эй, в этом нет необходимости, милый. Мне жаль, что меня не было рядом, но именно поэтому я попросил тебя присмотреть за детенышем, — услышав свое прозвище, Какаши поднимает взгляд от волос Орочимару, которые он с серьезным выражением лица заплетает в узлы, и Сакумо улыбается ему. Какаши сияет улыбкой в ответ, всегда более веселый, когда у него есть доступ к его любимому взрослому/товарищу по играм/большой кукле, и возвращается к своей задаче. Это наводит Сакумо на мысль. Хотя ему и не нужен повод, чтобы вытащить Орочимару на прогулки. — Эй! — радостно восклицает он. — Ты упоминал, что хочешь посетить кондитерскую у рынка, верно? Угощаю, чтобы искупить вину. Орочимару хмуро смотрит на него. — Я выразил заинтересованность в том, что они сумели пережить большую часть своих конкурентов, — резко поправляет он, и Сакумо закатывает глаза, потому что там, где дело касается Орочимару, это почти то же самое. Это вызывает у него тихое шипение. — Хатаке- — Давай, давай, — Сакумо хватает его за локоть — предусмотрительно, за руку, поддерживающую Какаши, чтобы не потерять собственную руку, — и тащит за собой. — Я бывал там раньше. Думаю, тебе понравится их яичный крем. Орочимару позволяет себя вести, хотя выражение его лица все еще смесь обиды и раздражения. — Ты платишь, — предупреждает он, но в голосе не хватает яда, и Сакумо смеется. (Он видел, как люди смотрят на Орочимару сейчас, по сравнению с тем, как они смотрели раньше. Очень, очень трудно бояться человека, даже печально известного Змеиного Саннина, когда видишь его с веселым малышом, подпрыгивающим на бедре, и Сакумо полностью удовлетворен тем, как все обернулось. Это, хорошо. Это почти идеально.)

***

Джирайя возвращается в Коноху, преследуемый бурей, первые капли дождя начинают падать на пыльную землю. Стражники у ворот с усмешками и веселыми приветствиями впускают его домой, глаза блестят чем-то, что может быть либо поклонением герою, либо облегчением, и Джирайя машет в ответ, подмигивая хорошенькой брюнетке. Она закатывает глаза, но не может сдержать улыбку, и Джирайя неторопливо уходит со свистом, потому что, да, все еще есть. Даже после трех лет в глуши с парой ребятишек. Нагато, Конан и Яхико — с ними все будет в порядке. Более чем в порядке. Джирайя сам обучал их, знает, на что они способны. Более того, он знает, на какие перемены они способны. Они готовы следовать своим собственным мечтам, найти свой собственный путь, и Джирайя готов вернуться к своей обычной жизни. Или, ну, настолько обычной, насколько вообще может быть жизнь шиноби. Коноха все та же, видит он со смутным облегчением, хотя и несколько ярче, чем раньше. Над этим местом нависла меньшая тень войны, и люди выглядят счастливее, даже когда бегут от надвигающейся бури. Шиноби не носят столько оружия, сколько было в прошлый раз, когда он и его команда уходили в Аме. Меньше оружия и меньше напряжения, и они идут легче, уже не напряжены. Это… хорошо. Было бы лучше, если бы они не оставили от Аме разрушенные войной руины, полные травмированных гражданских, но Джирайя отталкивает эту мысль и хоронит ее. Он сделал все, что мог, чтобы помочь, дал надежду следующему поколению, и этого должно быть достаточно. С дребезжащим стуком по черепице крыш дождь начинается всерьез, прежние редкие капли превращаются в ливень в мгновение ока. Джирайя чертыхается и меняет направление, ныряя в ближайший ресторан, прежде чем он успеет полностью промокнуть. Несмотря на то, что Аме оправдывает свое название, дождь там ровный и легкий, скорее тяжелый туман. Это не имеет ничего общего с хорошим ливнем Конохи. Но ничего, отчет может подождать, и Джирайя все равно голоден и более чем готов посмотреть, будут ли пирожные в этом месте соответствовать его воспоминаниям о них. Официантка усаживает его с улыбкой и предлагает меню, затем уходит, чтобы поприветствовать следующих клиентов, когда звенит колокольчик над дверью. Это мера предосторожности в деревне ниндзя — чаще всего, если нет звонка, шиноби проскальзывает внутрь совершенно незамеченным и либо устанет ждать, пока его увидят, либо обеспечит рабочим сердечный приступ, появившись, казалось бы, из ниоткуда. Джирайя, как всегда, краем глаза осматривается, хотя в самой Конохе чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы не быть таким бдительным, как где-либо еще. — Проклятье, это сильный шторм, — говорит мужчина, но его тон совершенно жизнерадостный. — Появился из ниоткуда. — Только если ты не читал утреннюю сводку погоды. Или каким-то образом пропустил угрожающие черные тучи, которые двигались по небу последние восемь часов, — парирует другой мужчина, более легкий голос, чем первый, тенор вместо баса и… знакомый. Джирайя замирает, его пальцы сжимают меню, потому что это очень знакомо, и все же слышать этот голос здесь, в публичной обстановке, когда он шутит с кем-то, кто не является Цунаде или им самим- — Вот, возьми его на секунду, а я посмотрю, есть ли у них лишнее полотенце или что-нибудь еще, — говорит первый еще веселее, чем раньше, как будто едкий сарказм в словах другого забавляет, а не унижает и режет. Джирайя думал, что он единственный, кто может так. — Я, — резко отвечает знакомый голос, — вовсе не твоя нянька, неблагодарная дворняга. Это вызывает смех, яркий и теплый — удивительно теплый, учитывая, для кого он. — Но ты ему нравишься больше, чем я, — радостно отвечает первый голос. — Смотри, смотри, он перестал хмуриться. Вздох, наигранный и несущий в себе тонкий, почти полностью скрытый подтекст веселья. — Ну что ж. По крайней мере, он не похож на тебя по темпераменту. Я не сомневаюсь, что общение с двумя счастливыми идиотами доведет меня до самоубийства. Или убийства. — Ты же знаешь, что обожаешь нас, прелесть. Когда-нибудь я даже заставлю тебя признать это вслух. — Это тоже почти умопомрачительно тепло, и нежность в словах безошибочна даже без (немного ужасающего) прозвища. — Назови меня так еще раз, и я... — радостный детский лепет прерывает угрожающее шипение, и мужчина вздыхает. — Очевидно, ты унаследовал от отца навыки самосохранения, малыш. Я уже оплакиваю тебя. — Еще один счастливый звук, еще несколько слов, которые Джирайя, не очень хорошо разбирающийся в детском лепете, не может разобрать, и еще один вздох. — Иди, приведи себя в порядок и принеси полотенце. Мы оставляем лужу на полу. — Да, командир, — это звучит по-прежнему весело, по-прежнему легко, как никто никогда не бывает рядом- Не в силах этого вынести, Джирайя наконец поворачивается в кресле настолько, чтобы увидеть дверь, и вынужден подавить возглас полного и абсолютного шока. Там действительно стоит Орочимару, такой же бледный и жуткий, каким он был, когда они с Цунаде покинули Аме, одетый в свою обычную рубашку-кимоно и темные брюки. Волосы у него длиннее, почти до пояса, а на руках — ребенок. Малыш в возрасте от пяти месяцев до пяти лет — у Джирайи никогда не было большого опыта общения с детьми младше этого возраста, и он не может определить это более точно — с копной серебристых волос, цепляется за Орочимару с довольно загадочным энтузиазмом. Орочимару наблюдает за ним с хорошо скрытой улыбкой, лишь слегка приподняв уголки губ, но это больше, чем обычно получают все, кроме Цунаде и Джирайи. Гораздо больше и… немного тревожно. Ребенок протягивает руку и, ухватившись за блестящую прядь черных волос, с серьезным видом дергает ее. — Хочу, — говорит он. — Oрo. Я хочу сока. — Он наматывает прядь волос на свой маленький кулачок и снова дергает. Орочимару морщится, а Джирайя напрягается и уже думает вскочить и спасти малыша от грядущего возмездия, но потом Орочимару просто вздыхает и накрывает ладонь малыша своей. — Осторожно, — журит он. — Будь помягче, Какаши. Мы принесем тебе сок, обещаю, как только вернется твой отец. (Джирайю вдруг пронзает ужасающая мысль: если у этого ребенка есть отец, значит ли это, что Орочимару — мать?) — Оро, — снова говорит малыш, но на этот раз скорее весело, чем требовательно, и хватается за волосы. Орочимару закатывает глаза и отпускает его. — Жду не дождусь, — говорит он мальчику, — когда ты станешь полноценным человеком. А это значит, что ты не можешь пойти в отца, иначе я не смогу вести с тобой настоящий разговор, пока тебе не исполнится шестьдесят. — Как коварно, — раздается уже знакомый басовитый голос, когда его обладатель присоединяется к ним. Хатаке, думает Джирайя, хотя он не может вспомнить его имя, все еще слегка ошеломленный попыткой соединить «Орочимару» и «маленького ребенка» со словом «терпит» между ними. Это просто… не складывается. — Ты ругаешь меня перед моим сыном за моей же спиной, Орочимару? Это подло и чрезвычайно коварно. — Шиноби, — напоминает ему Орочимару, ничуть не смущаясь, и это все еще намного добрее, чем то, что Джирайя когда-либо слышал от него в адрес кого-либо за пределами их команды. — Спустя почти тридцать лет можно было бы надеяться, что ты привыкнешь к таким вещам, псина. Хатаке снова смеется, свободно и ярко, протягивает руку и опускает толстое полотенце на голову Орочимару. Джирайя готовится к кровавой бойне. Вместо этого он получает раздраженный вздох, и Орочимару сдергивает с себя полотенце, чтобы посмотреть на мужчину, хотя его руки нежны, когда они начинают вытирать ребенка. — Почему я вообще терплю тебя? Ну, Джирайя это тоже хотел бы знать. — Пойдем, — мягко говорит Хатаке, беря Орочимару за локоть и направляя его к столику, где ждет официантка. Она смотрит в сторону, когда Орочимару проскальзывает мимо нее, но не отшатывается, и… Джирайя тоже удивляется этому. Всегда было плохо, когда Орочимару появлялся на людях — это одна из причин, почему он такой одиночка, всегда уединялся в своей лаборатории или библиотеке. Но это- Либо у женщины исключительные для гражданской нервы, либо что-то успело измениться. Это тоже ошеломляющая мысль, потому что, конечно же, Джирайя не отсутствовал так долго. Конечно. Хатаке снова смеется, хотя Джирайя пропустил мимо ушей то, что сказал Орочимару, чтобы вызвать смех, и тянется через стол, чтобы легко и явно нежно сжать запястье Орочимару. И Орочимару не заставляет его отпустить. Если бы Джирайя сам попытался это сделать, он, вероятно, получил бы кунай в руку или, по крайней мере, сюрикен, пришпиливший его рукав к столу, если бы Орочимару был в особенно благодушном настроении. Он ненавидит, когда к нему прикасаются. За исключением, по-видимому, Хатаке Сакумо и его маленького сына, который даже сейчас сидит на коленях у Орочимару, как будто это его самое любимое место в мире. Это безумно. Это безумно, но до смешного привлекательно. Тогда все это будет иметь смысл, верно? — Оро, — повторяет малыш — Какаши? Но кто в здравом уме назовет своего сына пугалом? Он протягивает руку и цепляется за что-то помимо волос, и Орочимару морщится. — Oрo. Не сладкое. Нет. Орочимару протягивает руку и осторожно берет маленькую пухлую ручку. Джирайя видит вспышку синего камня между их переплетенными пальцами — значит, Орочимару все еще носит серьги-томоэ. Он всегда их носил, с первого дня, когда Джирайя подарил их ему, и это так же загадочно, как и все остальное, потому что Орочимару вряд ли склонен к сантиментам. — Осторожно, Какаши, — снова упрекает он, оттаскивая мальчика. — Или тебе придется сидеть с отцом. Хатаке улыбается им, явно забавляясь, хотя у него мягкий взгляд. — Мне нравится, что ты говоришь так, будто это наказание, — шутит он, но отпускает запястье Орочимару, чтобы наклониться над столом и отвлечь сына. — Эй, детеныш. Все еще не любитель сладостей? Все в порядке. Мы можем принести тебе булочку или что-нибудь еще, а? Хлеб с карри? — Ты не можешь дать ему хлеб с карри, у него будет расстройство желудка, — Орочимару снова раздражается. Он переводит Какаши в другое положение, затем достает из оружейной сумки квадратный лист бумаги и мягко машет им. — Хочешь животное, Какаши? Мальчик выглядит невероятно серьезным, когда смотрит на бумагу, а затем требует: — Сделай собаку! — Пожалуйста, — напоминает ему Орочимару. — Ты должен говорить «пожалуйста», когда о чем-то просишь. — В ответ он получает совершенно равнодушный взгляд и закатывает глаза. — Мы будем работать над этим. Но, несмотря на это, он кладет бумагу на стол и начинает складывать ее быстрыми и ловкими руками. — Я не понимаю этой собачьей одержимости, — говорит Хатаке с ноткой оскорбленной гордости в голосе. — Волки — это животные нашего клана. Разве они не круче? — Последняя фраза звучит почти жалобно. Орочимару снова закатывает глаза. — Собачьи — это животные твоего клана, — напоминает он, когда оригами обретает форму под его пальцами. — И он имеет право выбрать любой тип, какой захочет. Только потому, что ты так хорошо ладишь с этими блохастыми- — У моих волков нет блох! — Этими дикими зверями, которых ты призываешь, не означает, что твой сын тоже должен это делать. Хатаке фыркает, откидываясь на спинку стула теперь, когда внимание Какаши сосредоточено исключительно на быстрых руках Орочимару. — Ты человек, чей главный призыв пытается съесть тебя каждый раз, когда ты его вызываешь, так что кто бы говорил, — протестует он. — Манда… самоуверен, — мягко говорит Орочимару, что, черт возьми, очень сильно преуменьшено. Этот змей безумен. — Он также очень надежен и не пускает слюни, в отличие от некоторых призывов, которые я мог бы назвать. — Он с размаху ставит маленькую собачку-оригами перед Какаши, потому что Орочимару всегда был и всегда будет великим, эффектным ублюдком. — Вот. Как ты назовешь это, детеныш? Джирайе требуется секунда, чтобы понять, что Орочимару разговаривает с малышом. У него есть прозвище для кого-то, и не просто ублюдок или идиот. Какого черта? Какаши берет игрушку поразительно осторожно для малыша и изучает ее с напряженной концентрацией. После долгой паузы он смотрит на Орочимару и улыбается. — Гав, — объявляет он. — Очень хорошее имя для собаки, — серьезно соглашается Орочимару и поднимает глаза. Его взгляд встречается с взглядом Джирайи, золотые глаза расширяются, когда он безмолвно застывает. Хатаке мгновенно вскакивает на ноги, напрягаясь так, что это говорит о защите, выходящей за рамки обычного для простого товарища, о регулярных встречах с угрозами, и он не расслабляется, когда понимает, на кого смотрит Орочимару. Вместо этого он бросает на Джирайю острый, почти сердитый взгляд, что противоречит его прежнему веселому выражению. Затем размытым движением он хватает Орочимару за локоть, поднимает его на ноги, в то время как Змеиный Саннин хватает Какаши, чтобы не уронить его, и почти тащит их прямо за дверь, не обращая внимания на все еще бушующую бурю. Джирайя наблюдает, как маленькая группа — семья? Но ему как-то больно думать об этом слове, связывая Орочимару и ребенка, — исчезает, а он остается на месте. Голова кружится, а мысли путаются. Что?

***

Этот беспорядок не становится лучше, когда он тащится докладывать Хокаге, потому что, по-видимому, Дан мертв, а Цунаде ушла, покинула деревню без всякого намерения возвращаться. Сарутоби, который выглядит лет на десять старше, чем помнит его Джирайя, а не на три, пытается следить за ней и племянницей Дана, которая ушла с ней, но Цунаде не просто так одна из саннинов и продолжает сбрасывать хвосты. Дан мертв. Джирайя любил его, он нравился ему гораздо больше, чем любой другой кавалер Цунаде, и он был твердым, надежным и мудрым не по годам. Но теперь он мертв, а Цунаде ушла и не вернется. Джирайя потирает лицо ладонями и пытается привести мысли в порядок, потому что это чертовски много. Она связана с двумя Хокаге, была обучена третьим, и в глубине души Джирайя всегда ожидал, что она будет, по крайней мере, женой Хокаге, так как Дан был в значительной степени готов к этой должности. Но теперь… Теперь ее нет, и его здесь даже не было. Он даже не знал. Может быть, он и не смог бы ничего сделать, но… может, и мог. Может быть, это он виноват, что ушел, что оставил своих товарищей по команде. Черт возьми. — И… Орочимару? — спрашивает он через мгновение, потому что не может не спросить. — Я… видел его в деревне. С ребенком. (Еще одна тревожная, смутно пугающая мысль: неужели Орочимару и Хатаке встречаются? Они женаты?) Это смягчает морщины на лице Сарутоби хотя бы немного, и он постукивает трубкой по губам, чтобы скрыть легкую улыбку. — Ах, да. Сакумо и его сын, кажется, приняли его в семью. После смерти Дана и ухода Цунаде он был не в лучшем состоянии, но они помогли ему. Скорее всего, сильнее, чем кто-либо из них догадывается, — выражение его лица теплое и нежное, потому что Орочимару всегда был гением в их команде, вундеркиндом. Всегда пользовался благосклонностью. Джирайя обижался на него за это один раз, пока не увидел, как остальная Коноха относилась к нему. Это довольно быстро отрезвило его. — Но, — продолжает Сарутоби, и в его голосе есть мрачная нотка, которая заставляет Джирайю снова поднять глаза и обратить внимание, потому что это тон Сарутоби «я-волнуюсь-и-злюсь-что-я-должен-волноваться». — В последнее время были… инциденты на заданиях Орочимару. Не на каждой миссии, но их достаточно. Промахи, вводящие в заблуждение или ложные разведданные, информаторы, которые становятся предателями, двойные агенты — ничего особенного по отдельности, но все вместе… Либо Орочимару везет меньше всех шиноби, с которыми я когда-либо сталкивался, либо кто-то пытается саботировать его миссии. Джирайя вспоминает почти мгновенную защитную реакцию Хатаке, то, как он встал перед Орочимару, словно блокируя удар, и чувствует, как что-то сжимается в животе. Кто-то вредит Орочимару? Это… плохо. И не только из-за вероятной реакции Орочимару, когда он найдет преступника. Знания о миссии ограничены горсткой шиноби и всегда хранятся в деревне. Так что, скорее всего, его пытается убить кто-то из своих. Неуловимо, косвенным путем, но это определенно покушение на его жизнь, и кто знает, сколько раз им это уже почти удавалось. Тогда еще одна порция вины ляжет к ногам Джирайи. Черт возьми! Джирайя понятия не имеет, что делать, как все исправить. Тщетно, гневно, с достаточным количеством отвращения к себе, чтобы задохнуться, Джирайя задается вопросом, сможет ли он, даже если попытается.

***

Какаши спит, свернувшись калачиком в гнезде из одеял, как он всегда делает, независимо от того, как его укладывают. В остальном доме царит тишина, если не считать тиканья часов и мягкого скрипа оседающего фундамента, и Сакумо… сожалеет об этом. Он никогда не был хорош в словах. (Проклятие клана Хатаке, так всегда называла его мать, смеясь над отцом, который смущенно смеялся вместе с ней.) Орочимару сидит на полу перед его креслом, откинувшись на подлокотник, и почти год назад Сакумо посчитал бы это своей величайшей победой — надменный и пренебрежительный змей достаточно оттаял, чтобы расслабиться в его компании, выпить с ним саке, как любой другой человек. Но за эти десять месяцев он понял, что Орочимару не такой, как все — он гений, плохо ладит с людьми и почти зависит от того, чтобы рядом был кто-то, кто будет действовать как буфер. В противном случае он — змея, которым он подражает, ковыряя больные места в психике, скручивая слова людей, вызывая реакции, потому что они очаровывают его, и он не может понять, почему неправильно потакать своему любопытству. Сакумо был этим буфером с тех пор, как Орочимару неохотно принял его присутствие как нечто, что нельзя изменить или уничтожить. Он заставил Сарутоби включать Орочимару в его отряд, когда это было возможно, пытался убедиться, что их отпуска совпадают, и что Орочимару знает, что он всегда, всегда в стае. Это работает, думает он, рассматривая темную голову, длинный водопад черных как вороново крыло волос, скрывающих любой намек на выражение лица. Или это работало, и в его груди вспыхивает искра гнева, волна защиты из-за того, что один вид Джирайи мог отправить Орочимару обратно в его раковину, заставить его так задуматься. Потому что Джирайя бросил своего товарища по стае, ушел, неважно, насколько важна была причина. Может быть, другие люди, не Хатаке, думают об этом по-другому, но Сакумо не может себе представить, почему они так думают. Потому что, конечно же, отказ от кого-то — это плохо, верно? Конечно, нехорошо оставлять товарища по стае одного на опасной территории. (А Коноха опасна для Орочимару. Это его дом, но только смутно. Место для отдыха, место для еды, место, где хоронят предков — но этого недостаточно, не для того, кто привык к стае.) Сакумо считал, что он преуспевает, вводя Орочимару в свою собственную стаю. Орочимару любит Какаши, хотя сначала он не знал, что делать с ребенком. Но Сакумо говорил правду, когда говорил, что Какаши больше нравится Орочимару — детеныш плачет чаще, когда Орочимару нет, его не так легко успокоить. Орочимару относится к нему как к маленькому человеку, а не как к ребенку, и Какаши, который уже намного умнее, чем он должен быть в два года, явно наслаждается этим. Ему нравятся животные-оригами саннина, его красивые печати и то, как он может управлять ветром и землей простыми движениями. И со своей стороны, Орочимару, кажется, принимает Какаши так, что это больше, чем просто терпимость, хотя он еще не признал ничего похожего на любовь. Они — стая. Они — стая, установившаяся и устойчивая после почти целого года, и теперь Джирайя вернулся и вверг все в хаос. Сакумо подавляет рычание, которое хочет вырваться, подавляет его и вместо этого поднимает взгляд, когда человек перед ним шевелится. Медленно, тщательно обдумывая, Орочимару ставит свой бокал на стол и поворачивается, пока не оказывается почти прижатым к коленям Сакумо. В выражении его лица нет ничего, что кричало бы, что он пьян, и чрезвычайно раздраженный Змеиный Саннин достаточно раз тащил его из бара домой, чтобы Сакумо знал, что терпимость Орочимару взращена Цунаде и практически непобедима. Но… но в выражении его лица больше открытости, чем Сакумо когда-либо видел. Не уязвимость, потому что Орочимару, вероятно, никогда в жизни не был уязвим ни к чему, но… Чувствительный, грустно думает Сакумо, поднимая руку, чтобы погладить невероятно густые шелковистые волосы. Орочимару слегка наклоняется к нему, будто хочет что-то сказать. А потом приподнимается, чуть ли не скользя вверх по телу Сакумо, а затем устраиваясь у него на коленях, Сакумо не сопротивляется. Даже когда Орочимару протягивает руку, обнимает его за шею и притягивает к себе в медленном, нежном поцелуе. Сакумо не закрывает глаз, потому что знает: если он это сделает, все выйдет из-под контроля. Уже сейчас, даже когда все доказательства буквально перед ним, слишком легко представить, что губы напротив его губ полнее, прижавшаяся к нему грудь мягче, а бедра под руками более округлые. Орочимару теплый и худой, и его волосы тяжелым шелковистым грузом ложатся на тыльную сторону ладоней Сакумо, лежащих на талии Саннина. И он целуется так, словно это самая захватывающая вещь в мире, исследование, вызов, изучение неизвестного. А значит, опасно легко попасться, сдаться и сделать что-то, о чем они оба потом пожалеют. С тихим, покорным вздохом у настойчивых губ Сакумо скользит рукой по бледной щеке Орочимару и мягко отстраняется. Он качает головой с грустной улыбкой и наклоняется, чтобы прижаться лбом к лбу Орочимару, чувствуя давно забытое, ностальгическое щекотание чужого дыхания на своей коже и вдыхая слабый аромат жасмина с нотками зеленого чая и хорошего саке. Следует долгая мрачная пауза, а затем Орочимару тоже вздыхает. — Я… извини, — говорит он наконец, как будто эти слова ему совершенно незнакомы. Вероятно, так оно и есть, надменный ублюдок, думает Сакумо с оттенком нежного веселья. Но его тон напряжен, вот-вот превратится в скованность, а этого он не допустит. — Нет, — мягко возражает он. — Не стоит. Орочимару, ты мой лучший друг. Ты красивый, умный и могущественный, и любой в мире был бы счастлив быть с тобой. Но меня просто не привлекают мужчины. Мне жаль. Если бы это было иначе, то это был бы ты, но... Орочимару прижимает палец к его губам, стараясь, чтобы прикосновение было легким, но хотя бы несколько морщинок вокруг его глаз расслабились. — Обижаешь, Хатаке, — говорит он, хотя в его золотом взгляде хорошо скрыто веселье. — Пожалуйста, позволь мне замять этот инцидент, сохранив хотя бы часть моего достоинства и самоуважения. Сакумо застенчиво улыбается ему. — Верно. Язык быстрее ума. Мои извинения, Орочимару. Это, по крайней мере, приносит ему слабую улыбку в ответ, фиолетовые отметины вокруг глаз Орочимару ловят тени и превращают его лицо в нечто еще более экзотическое, чем обычно. Он действительно красив, и на мгновение Сакумо задается вопросом, может быть... Но нет. Нет, это ужасная идея, поэтому он просто тянет голову Орочимару вниз, чтобы положить ее себе на плечо, одной рукой обхватив его затылок. Это странно нежное прикосновение, странно интимный жест, который, тем не менее, имеет больше отношения к дружбе, чем к чему-то сексуальному. — Я не тот, кто тебе нужен, — мягко говорит он, и ему не нужно смотреть на лицо Орочимару, чтобы увидеть, как его глаза резко сужаются. Он закатывает глаза, потому что они были друзьями достаточно долго, чтобы он мог сказать, когда Орочимару собирается закатить истерику из-за семантики. — Я не хочу этого тупого болвана, — фыркает Орочимару, как по команде, хотя и не пытается отстраниться. Сакумо позволяет себе еще одну улыбку, на этот раз более широкую, потому что если Орочимару может возмущаться, то он будет в полном порядке. — Значит, он тебе нужен, — согласился он. — Может быть, ты и не хочешь его, но после последних трех лет ты не можешь отрицать, что нуждаешься в нем, Орочимару. Не стоит лгать себе. Потому что Сакумо заботится об Орочимару, и он знает, что независимо от того, насколько он скуп на слова, независимо от того, насколько он холоден и резок с остальным миром, Орочимару заботится и о нем, и о Какаши. Но Сакумо по-настоящему знает его всего несколько месяцев, все еще пытается лучше понять его. Он не может знать Орочимару так хорошо, как его старые товарищи по команде, не без лет учебы. И Орочимару нужна эта постоянная поддержка, это понимание, порожденное знакомством, чтобы оставаться сильным. Сакумо может быть так много для него, так много для него, но даже он и Какаши не могут быть всем.