Змея в траве, волк у двери

Орочимару возвращается из миссии на север через двадцать восемь дней после возвращения Джирайи в Коноху и обнаруживает, что его бывшему товарищу по команде дали команду генинов. — Он уже доказал, что достаточно хорошо справляется с детьми, — говорит Сарутоби во время доклада Орочимару, когда тот спрашивает о новостях. В его голосе звучит настороженная покорность судьбе, но это мало успокаивает Орочимару. Он ушел, — хочет сказать Орочимару. — Он уехал на три года, бросил Коноху, даже не спросив разрешения, и теперь, когда он вернулся, ты награждаешь его? По правде говоря, он даже не может сказать, почему эта мысль его тревожит. Джирайя еще не разыскал его — хотя, конечно, для чего-то подобного почти не было времени между появлением Джирайи и уходом Орочимару — и он уже дал понять, насколько мало внимания он уделяет их старой команде. Возможно, не стоит удивляться, что Джирайя движется дальше, его взгляд уже устремлен на следующую яркую возможность, а не на тень, которой является его бывший сокомандник. Сарутоби все еще наблюдает за ним, его глаза темные и слегка сочувствующие, хотя, к счастью, он не произносит банальностей. — У тебя не возникло никаких проблем? — спрашивает он, потому что Сарутоби всегда распознает признаки работы мозга Орочимару, знает, когда ему нужно время и пространство для размышлений. Орочимару с благодарностью принимает смену темы, склонив голову. — Только немного, — подтверждает он, и после полного провала его последних четырех одиночных миссий это достаточно близко к «без проблем». — На аванпосте была усилена охрана, и я предполагаю, что кто-то предупредил их о попытке проникновения, но я смог войти и выйти незамеченным. Сарутоби озабоченно хмурится, а Орочимару более чем способен понять, что происходит, это тихий саботаж. Кто-то хочет, чтобы он умер или был опозорен, хотя он и не может понять почему. — Ну, — говорит Сандайме с деланной легкостью, — у тебя есть обязательный трехнедельный отпуск после этой последней серии заданий, и я думаю, что у Сакумо тоже есть свободное время. У тебя есть планы? Орочимару бросает на него острый взгляд, ясно давая понять, что старик далеко не так хитер, как ему кажется, а затем отводит взгляд в сторону широких окон кабинета Хокаге, туда, где видны выходящие из Академии дети. Они… очень маленькие. Трудно вспомнить, что когда-то он был одним из них. (Теперь, правда, легче, когда рядом Сакумо и Какаши.) — Я думал поискать Цунаде, — признается он после долгой паузы, сознавая, что между ними повисла тяжелая тишина — невысказанные слова, как ему кажется, хотя он понятия не имеет, какими они могут быть. — Я слышал упоминание о блондинке-картежнице, которой постоянно не везет… Я думаю, что она... Она хотела бы знать о благополучном возвращении Джирайи. Как всегда, Сарутоби не окликает его на полуслове. Он хорошо знаком с привычками Орочимару после почти двадцати лет, проведенных в непосредственной близости. — В самом деле, — говорит он серьезно, и в чертах его лица мелькает легкая ирония. — Мне было бы гораздо легче, если бы ты нашел ее, Орочимару. Пропуск будет ждать тебя завтра утром. Но… пожалуйста, сообщи Сакумо перед уходом. Последний раз, когда ты ушел, не сказав ни слова, был… довольно волнующим для всех участников. И маленький Какаши будет ужасно скучать по тебе без должного прощания. Орочимару делает гримасу, потому что слова Сарутоби на самом деле больше похожи на «пусть Сакумо сопровождает тебя, или я буду посылать тебя на дипломатические миссии до конца года». Только Сарутоби никогда не был бы так откровенен в этом вопросе и поэтому чувствует себя полностью оправданным, используя низменный эмоциональный шантаж. Есть причина, по которой он один из немногих шиноби, которых Орочимару действительно уважает. — Я… дам ему знать, — неохотно соглашается Орочимару, борясь с гримасой. Ему двадцать пять, он один из сильнейших шиноби в любой из Элементарных Стран, и ему не нужна нянька. Однако после года знакомства с Хатаке Сакумо Орочимару понимает, что если он исчезнет, то Сакумо, скорее всего, перевернет всю деревню и окрестности в его поисках, и не очень деликатно. Особенно учитывая последние четыре миссии, в которых участвовал Орочимару, и то, что все они пошли к черту по-настоящему впечатляющими способами. Сарутоби не говорит «я приготовлю еще один пропуск», но это четко читается в улыбке, которую он не может скрыть за своей трубкой. — Очень хорошо, — только и говорит он. — Считай, что ты свободен и находишься в отпуске. Спасибо, Орочимару, за хорошую работу. Орочимару поднимается на ноги, тщательно скрывая онемение в ноге от последнего близкого промаха. Неглубокая рана, но именно поэтому он не протестовал против своего долгого отпуска. Если Сарутоби — или, не дай бог, Сакумо — заметит, эти три недели, скорее всего, превратятся в три месяца, и Орочимару действительно сойдет с ума. Он не собирается проводить больше времени в деревне с Джирайей и другими существами, чем это необходимо. Цунаде узнает, если он найдет ее. Цунаде всегда знает. Он… скучал по Джирайе последние три года, думает Орочимару, останавливаясь у административного здания. Он скучал по Джирайе, но всегда с добавлением если бы. Потому что при всем том, что Джирайя для него — был — как ребенок, Орочимару всегда хотел большего: больше его внимания, больше его времени, больше его соперничества — это что-то очень похожее на то, чем Орочимару считает дружбу. Просто — больше. Но с Цунаде все совсем не так. Между ними все гораздо проще, и так было всегда. Цунаде часто бывает раздражительной и иногда жестокой, и она никогда не относилась к Орочимару с таким страхом-изумлением-благоговением, как остальные жители деревни. Еще при первой встрече она взглянула на него, уперла руки в бока и спросила, какого черта он такой бледный и никогда не выходит на солнце. Потому что витамин D очень важен, и она не собирается оставаться с идиотом, который даже этого запомнить не может. Орочимару ошеломленно уставился на нее, а Сарутоби рассмеялся. Как и его мать, когда он рассказал ей позже. Это… низменная ассоциация — думать о своей матери, когда он думает о Цунаде, хотя они занимают разные места в его жизни. Его мать была высокой, бледной и стройной, как ивовая ветвь, с бронзовыми глазами, похожими на золотые глаза Орочимару, и такими же черными волосами. Совсем не похожа на Цунаде внешне, но они обе заботились, обе улыбались одинаково, пока что-то не украло их улыбки. Ноги Орочимару сами собой несут его к кладбищу, как это всегда бывает из-за мыслей о родителях. Он безостановочно пробирается между алтарями, уверенный в своем пути после стольких визитов сюда, и это… облегчение. Другие могут посчитать это место жутким, особенно в сгущающихся сумерках, но Орочимару не может, не тогда, когда здесь находятся его родители. Он любил их до такой степени, что это почти сломило его, когда они умерли — вместе, как они и хотели бы, но тем тяжелее для восьмилетнего мальчика, независимо от (или, возможно, из-за) его гениальности. Иногда ему трудно вспомнить их лица. Еще труднее вспомнить запахи и звуки, хотя он знает, что голос отца был низким и мягким, но глубоким, что его мать пахла сухой чешуей и олеандром от ядов, которые она варила. Она была чистокровной, последней такой в клане, и его отец был из Кири, но они были счастливы вместе, сильны и устойчивы, несмотря на то, что всегда стояли немного в стороне от остальной части Конохи. Орочимару был не по годам развитым ребенком, тихим и склонным больше к книгам, чем к социальному взаимодействию, и они дали ему пространство, позволили ему быть самим собой и все же всегда были рядом, когда он в них нуждался. Всегда, вплоть до миссии, которая забрала их у него. Он присаживается на корточки перед могилой, радуясь тому, что на ней все еще нет сорняков и грязи, и нежно проводит рукой по ирисам, растущим по обе стороны от памятника, фиолетовым, таким темным, что они почти черные. К тому же слегка ядовитым — ему нравится думать, что его мать одобрила бы это. Она всегда так любила природные яды. Белая змеиная кожа, которую он нашел здесь в то первое ужасное утро, когда проснулся один, все еще с ним, все еще бережно хранится под стеклом как символ его решимости. Даже сейчас, семнадцать лет спустя, он больше всего на свете хочет снова увидеть своих родителей. Мудрые, добрые, прекрасные и смертоносные — он скучает по ним, и ему больно, когда он думает об их отсутствии, независимо от того, сколько времени проходит. Но когда-нибудь, когда колесо снова повернется, они возродятся, и Орочимару найдет их. Так и будет. А до тех пор он будет шиноби, как и они, как они всегда хотели, чтобы он был, и он поднимется так высоко в рядах, как только сможет, и заставит их гордиться. С саботажем они разберутся. Орочимару не из тех, кто оставляет все на волю случая. Шаги хрустят опавшими листьями, и Орочимару поднимает голову, сузив глаза в едва скрываемом недовольстве. Это кладбище, едва ли подходящее место для разговоров о делах, и ничего другого здесь быть не может. В конце концов, у него и Шимуры Данзо нет других причин разговаривать. — Тебя трудно найти, Орочимару, — говорит Данзо приветливым голосом, хотя есть что-то скрытое, что Орочимару может услышать, но не совсем разобрать. — Я вижу, Хирузен не дает тебе покоя. Орочимару задается вопросом, поймет ли человек намек, если он будет молчать, склонившись перед могилой, но он сомневается в этом. Данзо проявляет такт только тогда, когда ему это выгодно. — Я шиноби, — говорит он после долгого молчания, наполненного чем-то похожим на предвкушение. — Я иду туда, куда нужно, когда меня посылают. — Еще мгновение, и он плавно поднимается на ноги, прежде чем повернуться лицом к старейшине, борясь с желанием скрестить руки на груди. Это жест Джирайи, и он никогда не имеет такого эффекта, когда его использует Орочимару. — Значит, я вам для чего-то понадобился? Данзо улыбается ему, и жест, который должен быть теплым и мудрым, всего лишь равнодушный и жесткий. Орочимару полагает, что он привык к улыбкам Сакумо и Какаши — теплым, открытым и явно счастливым. — Я слышал, — говорит он голосом, полным беспокойства, — что у тебя были… неприятности во время твоих миссий, Орочимару. После оценки ситуации единственный вывод, к которому я могу прийти, действительно печален. И я боюсь, что виновником может быть только шиноби Конохи, кто-то из отдела записей или распределения заданий. Я подумал, что лучше предупредить тебя, прежде чем ты снова рискнешь собой. Рана на бедре Орочимару, где кунай от предположительно верного информатора глубоко вонзился в мышцу, вспыхивает болью. Он не показывает этого ни лицом, ни телом, но ему требуется больше усилий, чтобы не вздрогнуть. За последний год больше миссий резко сбились с курса, и Орочимару очень, очень устал от этого. Он хорош в том, что делает, блестящ в том, чтобы быть шиноби, даже если быть человеком труднее, и обычно ему удается выкрутиться и выполнить свою задачу, но часто это было слишком близко к провалу, чтобы быть комфортным. Все началось с миссии по возвращению команды Сакумо, и Орочимару до сих пор видит это в своем сознании: Сакумо на земле и истекает кровью из раны на животе, его лицо лишено цвета, а глаза слишком темные. Это был первый инцидент, но не последний. Слишком близко, слишком много раз, как для Орочимару, так и для тех, кто его окружал. Он еще не разобрался с ситуацией, не пытался более чем поверхностно выследить преступника, и по большей части потому, что он не хочет обнаружить, что это действительно шиноби Конохи — один из его товарищей — замышляет все это. Но Орочимару подозрителен не только из-за профессии, но и по своей натуре. Ему нравится искажать слова, давить на людей, пока они не начнут действовать так, как он хочет, и поэтому он всегда ожидает того же от других, пока не докажет обратное. Сакумо, пожалуй, единственный человек в деревне, от которого он ожидает прямолинейной честности, так как он проявлял эту особенность много раз. Но Данзо совсем не похож на Сакумо, и Орочимару уже чувствует, как у него встает дыбом шерсть. (Слишком много времени провел с кланом Хатаке и их проклятым призывом, думает он про себя со слабой иронией.) Может быть, если бы он был ранен во время той первой миссии с Сакумо, как он явно должен был, ему было бы слишком больно, он бы слишком глубоко погряз в своем гневе, чтобы задуматься, почему Данзо пришел к нему. Но Сакумо принял этот удар на себя, мог умереть от него, и прямо сейчас Орочимару совершенно трезв и способен на возможно более чем здоровую дозу подозрительности. Данзо не должен был задавать эти вопросы. Он не должен иметь доступа к записям, не должен приближаться к Орочимару вместо Следственного отряда. Это не так, как должна работать Коноха, но, с другой стороны, Данзо всегда обходил самые границы законов — Сарутоби не раз жаловался на это. Но он ничего не говорит, сохраняет спокойствие и ждет. И действительно, не проходит и десяти секунд, как Данзо приближается и кладет широкую твердую ладонь на плечо Орочимару отеческим жестом, который Орочимару ненавидит, особенно здесь, перед могилой его настоящего отца. — Я хотел бы пригласить тебя присоединиться к моему спецотряду, — тепло говорит Данзо, хотя эмоции в голосе не достигают его глаз. — Он называется Корень. Мы заботимся о своих, Орочимару. Если ты согласишься, мы найдем этого предателя и уничтожим его. Ах, думает Орочимару, прищурив глаза, когда кусочки соединяются. Так вот что ему нужно. Он видит это, понимает манипуляции так, как обычно не мог. Возможно, ему все-таки было полезно проводить столько времени рядом с Сакумо и теми, кого Сакумо называет своими друзьями. Теперь Орочимару может узнать, что должно быть на лице, какие эмоции типичны. Что еще более важно, он также видит их отсутствие. Единственное, что есть в глазах Данзо — это жадность. — Я подумаю, — бормочет Орочимару, делая шаг назад и плавно выскальзывая из-под руки Данзо. — Если вы позволите, у меня есть еще одна миссия, к которой нужно подготовиться. — Подумай хорошенько над моим предложением, — говорит Данзо, почти упрекая, когда его глаза слегка прищуриваются. — Я верю, что ты прекрасно справишься в Корне, мой мальчик. У тебя есть потенциал, но сейчас ты — тупой клинок. Корень заточит тебя, сделает тебя большим, чем ты есть сейчас. Ты мог бы быть великим, намного сильнее, чем твои сокомандники. Я буду ждать твоего ответа. Он вежливо наклоняет голову, затем поворачивается и уходит, уверенно ступая по неровной земле, несмотря на трость в руке. Орочимару смотрит ему вслед, пока Данзо не исчезает из виду и не выходит за пределы досягаемости всех чувств, а затем поворачивается, делает четыре шага и исчезает в вихре листьев.

***

Небо фиолетово-серое, горизонт чуть тронут золотом там, где солнце опускается за горизонт, и ночной бриз поднимается, прохладный и благоухающий жасмином. Сумерки превращают растения и дорожки сада в позолоченные тени, и Сакумо знает, что должен забрать Какаши и отправиться спать, но он слишком расслаблен, слишком спокоен. Какаши тоже выглядит вполне довольным, растянувшись на животе в мягкой траве и играя со стаей собачек-оригами, которые сделал для него Орочимару. Сакумо наблюдает, как он лает и тихо рычит, перемещая маленькие бумажные фигурки непонятными узорами, и улыбается про себя, потому что это момент внутреннего покоя, который он никогда не думал, что у него когда-нибудь будет после смерти жены. Члены клана Хатаке, как правило, находят пару на всю жизнь и имеют привычку следовать друг за другом в могилу. Когда она умерла, Сакумо почувствовал себя так, словно у него забрали весь его мир, и он… запутался. Только Какаши, новорожденный и беспомощный, удерживал его на твердой земле, потому что Сакумо любил ее, да, но это была не единственная проблема. Он нуждается в том, чтобы в нем нуждались, нуждается в этом так сильно, что это заставляет его шататься и задыхаться, особенно после смерти жены. Без этого, без какой-либо формы принятия со стороны своих собратьев, без знания того, что он в некотором роде важен и ценен... Хорошо. Без этого Сакумо полагает, что он вообще был бы ничем. Может быть, это нелепо, может быть, это верх глупости, но волк, лишенный своей стаи, быстро исчезает совсем. (Он помнит, что видел, как это происходило раньше с его матерью после смерти отца. Он только что стал чунином, считался взрослым в деревне и, следовательно, больше не нуждался в родителях, а она с каждым днем становилась все тише и тише, проводила ночи, бродя по слишком большому, слишком пустому дому вместо того, чтобы спать. И вот однажды она пришла к нему, одетая в свою одежду АНБУ, с маской шакала на поясе, улыбнулась ему, поцеловала в щеку, попрощалась и ушла на задание. Вернули только труп.) Но он больше не тонет. Теперь кроме Какаши у него есть Орочимару. Орочимару, который вспыльчив и надменен, но все еще верен, с хитро скрытым и часто жутким чувством юмора. Который нежен с Какаши, когда думает, что никто не смотрит, и искусен в исцелении, независимо от того, насколько талантлив в убийстве. Который нуждается в том, чтобы кто-то заботился о нем, даже если он сам этого не понимает, нуждается в якоре, привязи и какой-то связи, чтобы напомнить ему, что он тоже человек, а не просто отстраненный наблюдатель, играющий в бога. Сакумо вытягивает руки над головой, слегка изгибаясь, чтобы потянуть спину, а затем с довольным фырканьем откидывается назад, наслаждаясь прохладой травы на своей коже. Он с нетерпением ждет трехнедельного отпуска, даже больше, чем обычно, потому что впервые за два года у него есть кто-то, кроме маленького сына, с кем он может разделить это время. Это будет хорошо, и это будет как раз в нужное время. Еще немного, и Сакумо придется сесть на Орочимару или что-то в этом роде. Гордый ублюдок думает, что он хорошо скрывает свою усталость, но Сакумо знает его и видит морщины стресса вокруг глаз, которые глубже, чем обычно. — Оро на ужин? — спрашивает Какаши, и Сакумо моргает, открывая глаза, чтобы посмотреть на своего сына, стоящего на поразительно устойчивых ногах над ним и смотрящего вниз. Ему требуется некоторое время, чтобы обдумать слова мальчика, потому что он совершенно уверен, что Какаши не выступает за то, чтобы Змеиный Саннин был их основным блюдом, но как только он это делает, он улыбается. — Возможно, — подтверждает он, протягивая руку Какаши. — Но сначала у него встреча с Хокаге, так что нам придется немного подождать. Какаши смотрит на руку с явным презрением, затем поворачивается и идет (слегка неуклюже) обратно к своим игрушкам, где тяжело садится, делая вид, будто это было намеренно, и возвращается к своей игре. Сакумо посмеивается про себя, потому что это определенно было выражение, перенятое у Орочимару, и бормочет себе под нос: — Как жестоко. — Ты нянчишься с ним и ожидаешь чего-то другого? — говорит низкий, резкий голос, знакомый и желанный, когда столь же знакомая фигура выходит из-за водопада глицинии. — Разве не ты утверждаешь, что он будет потрясающим шиноби? Попробуй обращаться с ним как с шиноби, болван. Сакумо садится и открывает рот, чтобы возразить, но тут же снова закрывает его, когда его глаза сужаются. Орочимару еще бледнее, чем обычно, настолько бледен, что Сакумо видит, как бешено бьется пульс на горле и висках, кровь темнеет под кожей. Зрачки расширены, золотистые глаза пусты, когда Орочимару уже несколько месяцев ничего от него не скрывает. Руки у него не дрожат — слишком уж он шиноби для этого, — но Сакумо подозревает, что они бы дрожали, будь у него хоть на унцию меньше железного контроля. Сакумо никогда не видел его таким за весь год дружбы, и он может с уверенностью сказать, что ему это не нравится. Вообще. — Орочимару? — требовательно спрашивает он, плавно поднимаясь на ноги, и совсем не удивительно, что его голос звучит почти как рычание. — Что случилось? — Оро! — говорит Какаши, прежде чем Саннин может ответить, поднимаясь на ноги и почти бросаясь к ногам Орочимару. — Оро, останься на ночь? Поиграй со мной! Следует долгая, долгая пауза, а затем очень медленно Орочимару наклоняется и подхватывает Какаши на руки, поднимая его в обычное положение на бедре. Какаши смеется, вцепившись в волосы Орочимару, а затем добавляет: — Поиграй в прятки! Пожалуйста, Оро? Еще мгновение пустая маска Орочимару держится. Затем с долгим, тихим вздохом он крепче обнимает маленького мальчика и бормочет: — Не сегодня, — он поднимает глаза и встречает взгляд Сакумо поверх головы Какаши. — Я… ухожу. Кое-что случилось, и у меня есть зацепка о местонахождении Цунаде, которую я должен проверить. От внимания Сакумо не ускользает, что Орочимару совершенно не ответил на его вопрос. Он понятия не имеет, что могло произойти, хотя после событий прошлого года у него уже нет такой веры в то, что их присутствие в деревне что-то предотвратит. И то, как ведет себя Орочимару... На любом другом языке Сакумо мог бы назвать это «потрясением». Решение принимается легко, в одно мгновение. Он делает шаг вперед, ловит Орочимару за локоть со своей лучшей добродушной улыбкой и тянет его к дому. — Ужин ждет, — говорит он и идет дальше, в то время как Орочимару напрягается еще больше и открывает рот, чтобы возразить. — Давай поедим, а потом я соберу вещи Какаши, и мы сможем отправиться в путь до полной темноты. — Хокаге... — Не будет возражать, если мы уйдем без пропусков только на этот раз. А если и будет, ты можешь просто свалить все на меня и мою прихоть. Не волнуйся, прелесть моя. Это не займет много времени, и тогда ты отправишься в путь сытым и с двумя грозными воинами, которые будут прикрывать твою спину. — Он подмигивает Какаши, который хихикает в ответ и обвивает руками шею Орочимару. — Мы идем? — с интересом спрашивает ребенок, и Сакумо ухмыляется. Какаши всегда был авантюрным, хотя он еще ни разу не выходил за пределы окраин Конохи. Обычно Сакумо оставляет его с нянькой во время своих длительных поездок за пределы деревни, и Какаши довольно легко переносит такие вещи. Однако, учитывая нынешнее состояние Орочимару, Сакумо подозревает, что некоторый буфер от неприятных мыслей может быть кстати, а мало что может быть лучше, чем вечно любопытный малыш. Орочимару долго изучает Сакумо, оценивающе прищурив глаза, а потом вздыхает, протягивает свободную руку и нежно ерошит волосы Какаши. — Да, детеныш, — говорит он тоном где-то между смирением и юмором. — Мы уходим.

***

Верный своему (несколько бесящему, с точки зрения Сакумо) характеру, Орочимару вообще ничего не говорит об их внезапном уходе, пока они не оказываются в нескольких часах пути от Конохи, быстро направляясь на северо-восток. Какаши слишком мал, чтобы они могли регулярно подниматься на деревья, и он почти слишком большой, чтобы терпеть переноску, но дополнительный стимул ехать на спине Орочимару — с постоянным доступом к его волосам и ясным видом того, что впереди — держал его довольным, пока поздний час не взял свое. Сакумо немного обижен на то, что он не так интересен по мнению сына, но его унижение затмевает юмор картины. В конце концов, страшный Змеиный Саннин лишь немного менее страшен, когда идет со спящим малышом, который пускает слюни ему в волосы. Требуется очень, очень много усилий, чтобы не рассмеяться, но Сакумо точно знает, что Орочимару может сделать с его шкурой, если он не сдержится. Однако, если отбросить в сторону прелестное зрелище, Сакумо не позволит своему другу просто отмахнуться от происходящего, и убеждается, что Орочимару знает это, посылая ему короткие, острые взгляды всякий раз, когда они оказываются рядом, пока бегут. И после нескольких повторов Орочимару, наконец, сдается, с отвращением закатывая глаза. — Ты ничуть не хитер, не так ли, Хатаке? — ворчит он, но Сакумо понимает, что единственная причина, по которой Орочимару жалуется, заключается в том, что он чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы сделать это, а не сохранять отчужденный и ледяной фасад, который он держит перед остальной части Конохи, и воспринимает это как комплимент. — Не думаю, что знаю это слово, — весело соглашается Сакумо, потому что вдали от деревни напряжение наконец-то спадает с плеч Орочимару, и это определенно шаг в правильном направлении. — Оно ведь иностранное, верно? — Для тебя — безусловно, — бормочет Змеиный Саннин, но это сказано с некоторой долей хорошо скрытой нежности, Сакумо знает, что, кроме него и Какаши, только Сарутоби, Джирайя и Цунаде заслужили ее. Наступает пауза, пока они идут по порогам разбухшей от дождя реки, а затем Орочимару издает горлом звук, который, как знает Сакумо, он перенял от одного из призывных волков, и говорит: — Я… Кажется, я знаю, почему мои миссии шли так плохо. «Плохо» — это еще мягко сказано. Будь Орочимару кем-то другим, он бы умер десять раз за последний год, и это только считая одиночные миссии. Сакумо следит за тем, чтобы у Орочимару их было как можно меньше, но даже такой профилактики недостаточно. Он стискивает зубы, сдерживая очередной рык, и кивает, показывая, что слушает. Не похоже, чтобы он мог сделать что-то еще, если честно. Орочимару смотрит на него, негромко фыркает и отводит взгляд — смущенно, понимает Сакумо. Или, ну, настолько близко, насколько Орочимару может когда-либо быть смущен, скорее слегка огорчен. — Ко мне подходил Данзо, — решительно продолжает он, хотя в его тоне явно что-то не так. Потрясенный, снова думает Сакумо, хотя, возможно, это не совсем так. — Он хотел, чтобы я присоединился к его отделу АНБУ, Корню, чтобы раскрыть предателя. Сакумо требуется мгновение, чтобы соединить кусочки — в его защиту уже за полночь, а предыдущий день был очень длинным. Но Орочимару кривит губы, что почти шепчет о недоверии, и есть намек на подозрение в том, как он пристально смотрит прямо перед собой. И все легко сходится. Сакумо уже встречался с Данзо. Он видел моральные принципы этого человека в действии как на поле боя, так и вне его — Данзо не видит никакой разницы, насколько он может судить. Если он действительно работает над тем, чтобы заграбастать Орочимару в свои лапы… Он сжимает кулаки, пытаясь сдержать свой гнев, защитную ярость и возмущение. Если Данзо удалось вонзить свои когти в Орочимару, который на пять лет моложе Сакумо, но способен стать еще более могущественным, который, похоже, не совсем понимает необходимость морали, сдержанности или милосердия — Сакумо даже не хочет думать о том, во что Данзо может превратить Орочимару. Он и так ходит по лезвию ножа. Добавить к этому манипуляции Данзо, его стремление к власти — чтобы сохранить Коноху в безопасности, говорит он, но Сакумо видел войну, видел мир и знает, в каком мире он предпочитает, чтобы вырос его сын — и Орочимару после обучения в Корне будет мало похож на Орочимару до него. Выдох, вдох, снова и снова, пока Сакумо не сможет полностью контролировать себя, и он говорит мягко, но неумолимо: — Скажи ему нет. Орочимару не смотрит на него. — Почему-то, Сакумо, я сомневаюсь, что Шимура Данзо способен легко принять такой ответ. Сакумо не настаивает. Он не отрицает и теплоты, которая поднимается в нем при упоминании имени — это первый раз, когда Орочимару назвал его так. Действительно, шаг в правильном направлении. Он бросает еще один быстрый взгляд на своего лучшего друга, на Орочимару и его бескостную грацию, и то, как он осторожничает, чтобы не задеть Какаши. На то, как Какаши наклонился вперед через плечо Орочимару, чувствуя себя комфортно со Змеем Конохи, как никогда не бывает с их нянями, одна рука сжата в кулак в темных, как ночь, волосах, как ему мечталось. Это его стая, его стая из трех человек, с трудом собранная, немного потрепанная и очень, очень дорогая, и если Данзо захочет отнять у него хоть что-то, Сакумо будет сражаться с ним до последней капли крови и даже дольше. Он делает вдох, выдыхает, делает два шага вперед и бежит плечом к плечу с Орочимару. — Так могу я спросить, куда мы идем? — весело говорит он. — Или это должно быть очевидно? Это, как обычно, заставляет его закатить глаза. Конечно, Сакумо всего лишь недолго общался с Джирайей и Цунаде, но он вроде как удивляется, как эти трое выжили в одной команде генинов, и кто-то не оказался похороненным в лесу. Сухая язвительность и отчужденность Орочимару, недостаток терпения и чудовищная сила Цунаде, жизнерадостная извращенность и экспансивность Джирайи — что ж, их, должно быть, было очень интересно тренировать, если не сказать больше. Если бы раньше он не испытывал никакого уважения к Сандайме, то одного этого было бы достаточно, чтобы заслужить его. — Там есть город, — через мгновение решается Орочимару. — На границе Страны Рисовых Полей. Довольно известный, а Цунаде имеет привычку топить свои печали в выпивке. И если верить слухам, она там и проигрывает свои деньги в игорных притонах. Это лишает Сакумо хорошего настроения, и он хмурится. Он… предвзят, наверное, но ему кажется жестоким, что Цунаде оставила без внимания своего сокомандника и теперь потакает своим порокам в попытке забыть, в то время как Орочимару преследует кто-то, кто охотится за его здравомыслием, если не за жизнью. Не то чтобы Сакумо скажет вслух что-то подобное — он знает мягкость, которая появляется в глазах Орочимару, когда он упоминает свою подругу по команде, помнит их первый настоящий разговор, помнит, что сказал Орочимару и с какой любовью он смотрел, когда говорил о том, что она учила его медицинскому ниндзюцу. Цунаде настаивала на том, чтобы мы с Джирайей изучили хотя бы основы, прежде чем она разрешит нам отправиться на одиночные миссии. Это больше всего привлекло внимание Сакумо. Мягкость там, где ее не было раньше, не слабость или что-то в этом роде, а человечность в человеке, который должен был быть бездушным чудовищем. И он подумал: «Если они ошиблись в этом, что еще может быть ложным?» Потому что это была тайна, загадка, что-то новое, окаймленное запахом металла-смерти-сухой-чешуи-леса, что само по себе было загадкой. Орочимару в равной мере пах убийством и преданностью, и это не соответствовало тому, что о нем говорили. Теперь Сакумо это точно знает. — Так мы собираемся тащить ее обратно в Коноху? — спрашивает он, стараясь говорить непринужденно. Орочимару смотрит на него, явно пораженный, когда они огибают утес и выходят на одну из главных дорог. Саннин слегка замедляется, поправляя перевязь с Какаши, пока обдумывает свой ответ. — Я… не думал об этом, — говорит он, прищурившись и глядя на убывающую луну. — У Цунаде были свои причины для исчезновения. После смерти Дана в деревне для нее ничего не осталось. К тому же воспоминаний было слишком много. Я не виню ее за то, что она ушла. И все же слабый изгиб его рта говорит, что он не понимает этого, не совсем. После многих лет, когда ему говорили, что верность деревне — это все, Сакумо не винит его. Орочимару видит вещи в странной смеси оттенков серого с вкраплениями черного и белого, пронизанными поразительным контрастом. Большая часть этого, кажется, его собственная странная мораль, допускающая то, что ему говорили, мораль Сарутоби, принимаемая за непоколебимую истину, когда, если бы его оставили в покое, Орочимару не соизволил бы заботиться о таких вещах. Здесь и сейчас, наблюдая, как его лучший друг говорит о своей бывшей сокоманднице и ее исчезновении, видя резкий наклон его бровей и темноту его золотых глаз… Ладно. Сакумо решает сделать все, что в его силах, чтобы Цунаде отправилась домой с ними. Не ради него и не ради Конохи, а ради Орочимару, который нуждается в ней так же, как компас нуждается в севере. Это чувство Сакумо слишком хорошо понимает. (Но он задается вопросом, совсем немного, потому что он всегда был немного эгоистом, что это будет означать для его дружбы с Орочимару, и что произойдет, когда Орочимару вернет все, что потерял. Может быть, тогда Сакумо станет… заменяемым. Ему совсем не нравится сама мысль об этом.)