Змея в траве, волк у двери

Когда Орочимару проскальзывает обратно в дом, душ уже работает, и на плите стоит кастрюля мисо-супа и парит рис. Клон уже подготовил одежду для Орочимару, и он с благодарностью переодевается, радуясь, что избавился от запаха реки, в которой провел так много времени на пути к Аме. Он как раз бросает форму в корзину с бельем, когда Сакумо идет по коридору, с его волос все еще капает вода, а на плечи наброшено полотенце. Со вздохом, в котором три части раздражения и одна часть веселья, Орочимару подходит к Сакумо, крадет полотенце и набрасывает его ему на голову. — Ты заболеешь, — сообщает он ему, — и я не буду заботиться о тебе. Сакумо смеется, наклоняясь, чтобы быстро поцеловать Орочимару, и нежно ловит его запястья, когда тот начинает насухо растирать ему волосы. — Ложь, — возражает Сакумо. — Из тебя получилась бы отличная нянька, прелесть. — Не для тебя, — Орочимару приподнимает бровь, стараясь больше не показывать веселья. — Ты ужасно ноешь, когда простужаешься, Сакумо. Я бы без сожаления оставил тебя на милость Цунаде. Еще один смех, на этот раз мягче, и Сакумо делает шаг вперед, мягко приподнимая подбородок Орочимару, и их губы сливаются в медленном, исследующем поцелуе. — В самом деле? — бормочет он, откидываясь назад. — Ты сомневаешься во мне? — парирует Орочимару. На лице Сакумо появляется серьезное выражение, хотя, к счастью, в нем нет ничего мрачного. Он немного отстраняется, положив руки на бедра Орочимару, и просто… долго смотрит. Затем он улыбается, легко и тепло, и притягивает Орочимару к себе. — Никогда, — шепчет он в волосы Орочимару. — Только не в тебе, Орочимару. Я скорее усомнюсь во всем свете, чем в тебе. Орочимару чувствует слабую боль, которую не может точно определить. Он кладет голову на плечо Сакумо, осторожно обнимает его за спину и не решается закрыть глаза. Только на мгновение он не думает о потере, о том, что могло бы быть, что могло случиться, если бы Сакумо поддался горю. Что могло случиться, если бы Сакумо не спас его в той давней миссии? Только на этот раз в голове Орочимару нет никаких возможностей, никаких размышлений, никаких мыслей. Просто… тепло, душевное и мягкое, и большая рука Сакумо нежно скользит вверх и вниз по его позвоночнику. Орочимару — создание смерти, крови и холодного, острого, как лезвие клинка, интеллекта. Он никогда не был другим, никогда не хотел быть другим, и Сакумо никогда не просил его измениться. Бывали моменты, секунды, когда Сакумо просто смотрел на него и улыбался, а Орочимару оглядывался назад и видел, что, может быть, только может быть, в нем было нечто большее. Маленькие кусочки чего-то большего, прилегающие к его зазубренным краям и сглаживающие их, не совсем делая его целым, но… чем-то. Чем-то хорошим, чего не было бы без этого человека. Пальцы убирают волосы с его лица, приглаживая их по плечам, и Орочимару поднимает взгляд, чтобы увидеть, что Сакумо улыбается ему. Его серебристые волосы все еще слегка влажные, а взгляд — мягкий. Орочимару выдерживает его взгляд, наклоняя щеку к этому осторожному прикосновению, и, наконец, говорит: — Я не стеклянный, Сакумо. Тебе никогда не удастся навредить мне. Потому что он ясно, как день, видит беспокойство в Сакумо — острый край из все разбивается, а что, если и это тоже? Это зудит в нем, как открытая рана, что Сакумо должен чувствовать себя так, потому что Орочимару никогда не уйдет. Он достаточно силен, чтобы несмотря ни на что стоять и продолжать бороться, и чувства, что он нужен этому человеку, достаточно, чтобы подтолкнуть его вперед. Следует нерешительная пауза, а затем Сакумо тихо смеется. Его прикосновение становится сильнее, он скользит ладонью к затылку Орочимару, чтобы вплести пальцы в его волосы и запрокинуть ему голову. — Я полагаю, это просто ассоциация, — говорит он с некоторым юмором и еще большей теплотой. — Драгоценные вещи обычно очень хрупкие. Ты просто исключение из правил, прелесть. Никогда в жизни никто не называл Орочимару драгоценным. Он даже не помнит, чтобы его родители произносили это слово, и он думает, что услышав его от любого, кроме Сакумо, он бы возненавидел это. Но в его груди есть что-то, маленькое и раскаленное добела, и он может только ошеломленно покачать головой. — Ты не должен говорить такие вещи с невозмутимым лицом, дворняга, — жалуется он, хотя и не имеет это в виду. Это вызывает громкий смех, яркий и счастливый, и Сакумо наклоняется, чтобы поцеловать фиолетовые клановые знаки вокруг глаз Орочимару. — Что я могу сказать? — спрашивает он, и хотя это не совсем его обычное веселье, он уже в тысяче миль от сломленного человека, к которому вернулся Орочимару. — Ты вдохновляешь меня, прелесть. — Пауза, а затем он наклоняется с явным намерением. Орочимару подается навстречу, и поцелуй уже не такой нежный, как раньше, но все еще мягкий. Это благодарность, почти, тронутая признательностью, нежностью и дружбой, связанная чем-то, что Орочимару очень уверен, что мог бы назвать любовью. Но у него нет навыков в таких вещах, и его заявление в саду — самое близкое, что он когда-либо говорил. Он думает, что Сакумо все равно понимает. Орочимару не мягкий человек, не добрый. Он — оружие, направленное против мира, в котором и так слишком много оружий, и единственный способ выжить — быть сильнее, лучше, жестче, чем все остальные. Он режет глубже, ранит смертельно, и он никогда не научится быть другим. Сакумо — ножны. Сакумо не притупляет его, но держит, сохраняет, не меняя того, кто он есть, дает ему некоторую сдержанность, которая делает его… приемлемым. Желанным. Вот так, с Сакумо рядом, Орочимару может быть и человеком, и оружием, и это все, чего он когда-либо хотел или в чем нуждался. Из передней части дома доносится звук открывающейся двери, затем шаги в холле. Следует пауза, немного обеспокоенная и настороженная, а затем Какаши тихо зовет: — То-сан? Оро? У Сакумо перехватывает дыхание, и он поднимает голову, широко раскрыв глаза, чтобы встретиться взглядом с Орочимару. Орочимару лишь слегка улыбается в ответ, отступая назад, и наклоняет голову в молчаливом указании. Улыбка, которая расцветает на лице Сакумо, ярче, чем любая, которую Орочимару когда-либо видел прежде, сияет благодарностью, надеждой и глубоким облегчением, и он смеется, громко и свободно. С воплем он ныряет вперед, обхватывает Орочимару за талию и поднимает его прямо с земли, закручивая вокруг себя. Орочимару удивленно вскрикивает, хватая Сакумо за плечи. Руки, обнимающие его за талию, крепче прижимают его к Сакумо, и тот шепчет отчаянное «Спасибо» ему в губы, за полминуты до того, как кричит в ответ: «Секунду, детеныш!», а затем закидывает Орочимару прямо через плечо, как мешок с рисом, прежде чем направиться вниз по коридору веселыми шагами. — Сакумо! — протестующе шипит Орочимару, безрезультатно стуча кулаком по его спине. — Сакумо, отпусти меня, или я покажу тебе, чему научила меня Цунаде насчет болевых точек, ты, огромный болван! — Да ладно тебе, прелесть, — смеется Сакумо, обнимая руками колени Орочимару, чтобы он не смог пнуть идиота в живот. — Что в этом плохого? Побалуй меня. — Он ныряет в кухонную дверь, затем снова выпрямляется и позволяет Орочимару соскользнуть на землю, хотя и не убирает руки с его талии. — У тебя нет понятия о достоинстве, — шипит Орочимару, глядя на Сакумо, хотя и не пытается отступить. — И если я «побалую тебя» хоть на секунду, болван, это ударит тебе прямо в голову. — Ну, этого мы не можем допустить, — соглашается Сакумо, улыбаясь, и наклоняется, чтобы быстро поцеловать Орочимару. Наступает пауза, а затем Какаши вздыхает, и его голос звучит совершенно терпеливо, когда он спрашивает: — Мне вернуться позже? Сакумо вскидывает голову, и его улыбка смягчается, приобретая почти неуверенный оттенок. — Какаши, — говорит он, в последний раз проводя пальцами по щеке Орочимару, прежде чем шагнуть к сыну. На краю коридора он останавливается, явно не уверенный в том, что ему рады, и смотрит на Какаши с чем-то вроде отчаяния в глазах. — Ты вернулся. Какаши глубоко вздыхает и кивает, поднимая голову и встречаясь взглядом с Сакумо. — Извини, что не сказал тебе, когда уходил, — говорит он, и даже с маской видно решительное выражение лица. Он делает шаг вперед, такой же неуверенный, и просто говорит: — Я рад, что ты благополучно добрался домой, то-сан. Улыбка Сакумо становится глубже, теплее. Он опускается на колени, кладет Какаши руки на плечи и нежно обнимает его. — Я тоже, — шепчет он. — Спасибо, детеныш. Какаши издает странный звук — что-то среднее между глубоким облегчением и раздражением, а затем многозначительно спрашивает: — Значит ли это, что я должен начать называть Оро каа-сан? Сакумо чуть не падает от смеха, и Орочимару закатывает глаза, проходя мимо идиота, чтобы увидеть, что Какаши не один. На заднем плане стоит мальчик его возраста, наблюдающий широко раскрытыми и немного настороженными черными глазами. Он не может быть никем иным, кроме Учихи, но клан ревностно охраняет своих детей. То, что он здесь после наступления темноты и явно не спешит возвращаться домой, вызывает у Орочимару любопытство. И с него капает на пол. — Привет, — здоровается он, подходя ближе. — Я Орочимару. Пожалуйста, не обращай внимания на этого дурака. Это вызывает у него неуверенную улыбку, которая умудряется осветить лицо мальчика. Он быстро кланяется и отвечает: — Я Учиха Обито! Приятно познакомиться, Орочимару! Ваша Киехиме очень, очень красивая. Орочимару решает, что этот мальчик вполне приемлем в качестве друга Какаши. — Спасибо, — отвечает он, слегка улыбаясь в ответ. — Киехиме тоже поблагодарила бы тебя за комплимент. Почему бы тебе не зайти и не дать мне найти тебе полотенце? — Обито предложил мне помочь найти книги для Минато, — сказал Какаши, высвобождаясь из объятий отца. — Но он упал в реку, и я сказал, что сначала он может одолжить что-нибудь из моей одежды. — Очень мило с твоей стороны, детеныш, — Сакумо похлопывает его по плечу, не обращая внимания на взгляд, которым Какаши награждает его за прозвище, и приветливо улыбается Обито, когда тот встает. — И все же уже поздно. Я думаю, Намикадзе переживет ночь без своих книг, если вы принесете их утром. Поскольку он наблюдает, Орочимару видит смирение, которое мелькает в глазах Обито, слабый проблеск ясного одиночества, которое на мгновение появляется на его лице, прежде чем он прогоняет его яркой улыбкой. Ах, думает он, и ему приходится отвернуться, чтобы скрыть веселье. Как и его отец, Какаши начал подбирать бездомных. — Хочешь остаться на ночь, Обито? — спрашивает он нарочито небрежно. — В это время ночи идти обратно в квартал Учих очень далеко, и я уверен, что Какаши не будет возражать против того, чтобы разделить с тобой комнату. Обито смотрит на него широко раскрытыми глазами, затем переводит взгляд туда, где Какаши решительно смотрит в другую сторону. — Мне все равно, — говорит Какаши. — Как скажешь. Но если хочешь, есть еще один футон. Сакумо, как видит Орочимару, изо всех сил старается не рассмеяться снова. — Спасибо, — говорит Обито с благоговением в голосе, а потом смеется. Он отскакивает в сторону Какаши и почти бросается ему на плечи. — У меня еще никогда не было ночевки! Это будет весело! Спасибо, Какаши, Орочимару, Хатаке-сан. — Просто Сакумо, — легко говорит Сакумо, отмахиваясь. Он взъерошивает волосы Какаши, чем вызывает возмущенное фырканье, а затем, проходя мимо, похлопывает Обито по плечу. — Почему бы вам, мальчики, не пойти и не найти сухую одежду? Ужин будет готов через несколько минут. — Сюда, — указывает Какаши, хватая Обито за запястье и таща его по коридору. Сакумо смотрит им вслед с мягким выражением лица и улыбкой на губах. Когда Орочимару бросает на него косой взгляд, он просто нежно качает головой и бормочет: — Не думаю, что он когда-либо раньше старался завести друга. Это правда, признает Орочимару. Сын Дая сам решил подружиться с Какаши, а Шизуне — друг скорее потому, что Цунаде и Орочимару проводят так много времени вместе, и двое детей вынужденно оказываются в одной компании. Для Какаши на самом деле привести кого-то домой — это что-то совершенно новое. — Ты знаешь мальчика? — это все, что он говорит, потому что его интереса в Учихах достаточно, чтобы захватить его внимание. — Я думаю, он сын Минами, — задумчиво отвечает Сакумо. — Никогда не слышал, чтобы она упоминала об отце, а она сама умерла два года назад. Думаешь, с тех пор он живет один? Орочимару спасает мисо и снимает рис с огня. — Я не могу представить, что Учихи одобряют смешение кровей, — замечает он. — Если его отец не из клана, это объясняет его изоляцию. — Почему-то я не думаю, что Какаши оставит все, как есть. И Обито, похоже, не из тех, кто позволяет забыть о себе. Может быть мы просто сможем- — Позволить тебе приютить еще одного бездомного? — заканчивает за него Орочимару, поднимая аккуратную бровь. — Ну, он определенно подходит к твоему типу: темные волосы, без семьи, одинокий- Сильные руки обвивают его талию, и Сакумо опускает подбородок на плечо, наклоняя голову, чтобы прижаться щекой к волосам Орочимару. — Значит, ты признаешь, что тебе было одиноко? Еще неделю назад Орочимару пнул бы его за один только намек. Теперь, вспомнив о сгорбившейся, побежденной фигуре Сакумо, Орочимару вздыхает. Он не отрывает взгляда от своих рук, помешивая кубики тофу и баклажаны в супе, но говорит так небрежно, как только может: — Отчаянно. У Сакумо перехватывает дыхание, и он отодвигает волосы Орочимару в сторону, чтобы осторожно поцеловать его в затылок. Он не обращается к признанию напрямую, потому что они оба знают, чего это стоило гордости Орочимару, но он бормочет что-то в кожу Орочимару, что может быть: — Мне тоже. Зная, что этого достаточно, чтобы немного снять напряжение с плеч Орочимару, он выдыхает. Сакумо целует изгиб его плеча, выглядывающего из-под ворота юкаты, а затем тихо говорит: — Все еще будет война. Это предупреждение, извинение и просьба — все вместе, и Орочимару качает головой, поворачиваясь в объятиях Сакумо лицом к нему. Он уже не так мрачен, как раньше, потому что опустошение сменилось простой усталостью, но он серьезнее, чем Орочимару видел его за очень долгое время. — Мы всегда это знали, — возражает Орочимару. — Война не начинается с одного инцидента, Сакумо. Один человек не может разжечь ее. Это только повод, и мне жаль, что ты должен был оказаться им на этот раз, но мы бы пришли к этому в конце концов. Суна бедна, и Ива хочет больше территории. Конохе не повезло, что она оказалась между ними, и у обеих сторон были обиды из-за последней войны. Вот и все. Это вызывает у него улыбку, слабую, но искреннюю. — Да, я понимаю. Но даже если я не виноват, это все равно будет война. Нас обоих призовут на фронт. Мы оба будем в опасности. Каждый шиноби в Конохе будет. — Не генины, — напоминает Орочимару. — Возможно, нам придется действовать быстро, чтобы обеспечить положение Акацуки в Аме, но это можно сделать. После этого нам понадобится охранять на одну границу меньше, а это делает все… возможным. — Они снова попросят вас встретиться с Ханзо, — в глазах Сакумо ясно читается беспокойство. — Ты, Джирайя и Цунаде — Хокаге больше никого не пошлет против него. И это только первая битва. Как только начнется война, мы будем первыми, к кому они обратятся. — Тогда мы должны быть уверены, что быстро покончим с этим, — Орочимару наклоняется вперед, уронив голову на грудь Сакумо. — Не доставляй мне хлопот, дворняга, — говорит он, слегка раздражаясь. — Будут сражения, и смерть, и кровь. Но ты не умрешь, и я тоже, и Какаши тоже. С Белым Клыком, Денсецу-но-Саннин и Желтой Молнией Коноха сильна. У нас есть превосходные шиноби, а Сарутоби-сенсей всегда был упрямым. — Как мул, — со смешком соглашается Сакумо. — Ладно, оставлю беспокойство на другой день. Это все, что мы будем есть на ужин, прелесть? Орочимару закатывает глаза. — Если ты хотел что-то более причудливое, ты должен был предложить еду на вынос, — едко говорит он. — Иди позови мальчиков, я накрою на стол. Сакумо демонстративно целует его в щеку, щиплет за задницу и ловко уворачивается от яростного пинка Орочимару. Он смеется, когда ныряет в коридор, один из сенбонов Орочимару вонзается в стену, где только что была его голова, и Орочимару ругается ему вслед, заставляя его смеяться еще сильнее. — Ах ты, шелудивая дворняга! — шипит Орочимару. — Я выпотрошу тебя! — Я обожаю тебя, прелесть! — отвечает он голосом, полным веселья и озорства в равной мере, а затем: — Вы приличные, мальчики? Должен ли я достать пояс целомудрия и брачный договор? Раздается обиженный визг Какаши, бормотание Обито и яркий смех Сакумо. Орочимару обреченно вздыхает и проводит рукой по лбу, запоздало понимая, на что именно он, кажется, так охотно подписался. Тем не менее, он слабо улыбается, когда идет расставлять тарелки на столе, потому что, несмотря на все бедствия последних нескольких дней, на надвигающуюся войну, это похоже на идеальную иллюстрацию дома. Он оглядывается в сторону коридора, мельком замечая Сакумо, падающего на землю вместе с Какаши и Обито, и ошеломленно качает головой, прежде чем отвернуться. Через полминуты раздается грохот шагов, и Сакумо вбегает в кухню, оба мальчика следуют за ним по пятам, а он смеется. Он делает выпад, хватая Орочимару за талию, прежде чем тот успеет сделать шаг в сторону, и снова перекидывает его через плечо с победным криком, прежде чем броситься в сад. Какаши кричит, Обито хихикает так сильно, что едва может бежать, а Орочимару возмущенно шипит и шлепает Сакумо по голове, но не лезет за кунаем в рукав, что, как он полагает, равносильно тому, чтобы позволить этому случиться. Орочимару знает, что ему не следует потакать этому жизнерадостному дураку, но... Он позволяет Сакумо утащить себя, ощущая большую мозолистую ладонь, слыша теплый смех, и не говорит ни слова протеста, потому что каким-то образом знает. (В конце концов, им удалось спасти друг друга.)