Змея в траве, волк у двери

Когда Орочимару достигает самого края тренировочной площадки, Сарутоби выскальзывает из тени, чтобы присоединиться к нему. Это не так удивляет, как должно, но Орочимару все же бросает настороженный взгляд в сторону своего старого учителя. Сарутоби улыбается ему, устало и измученно, а затем переводит взгляд вперед. Его шаги замедляются, и Орочимару подстраивается под его темп, слишком хорошо понимая, что с точки зрения силы и холодного расчета Сандайме очень ему подходит. Он не верит, что Сарутоби пришел убить его за убийство Данзо, но- Но если бы ему вынесли смертный приговор, нет сомнений, что Сарутоби выполнил бы его сам, просто потому, что счел бы это своим долгом. Просто потому, что Орочимару когда-то был его обязанностью, и хотя ученик может многое перерасти, ответственность учителя никогда не является одной из них. — Тот человек, который сбежал... — начинает Сарутоби и замолкает, когда Орочимару фыркает. Он выжидающе выгибает бровь, глядя на своего ученика, и Орочимару позволяет себе едва заметную ухмылку. — Все крысы рано или поздно возвращаются в свои норы, — говорит он пренебрежительно. — А кто лучше вынюхивает их, чем змея, которая уже однажды учуяла их запах? Сарутоби хихикает, ласково и приятно. — Как я и ожидал от тебя, Орочимару. Ты имеешь в виду себя или Киехиме? — беспечно спрашивает он. — Я бы предположил, что Манда — это перебор. Возможно, но идея все равно… заманчива. Орочимару мог бы позволить этому человеку бежать, не преследуя его, но ситуация здесь, в Конохе, только усилила его гнев во сто крат. Есть очень, очень большая его часть, которая хочет вызвать гигантского змея и спустить его на след Корня, а затем отступить назад, чтобы наблюдать за результатом разрушений. Тем не менее, сопутствующий ущерб, хотя и незначительный в долгосрочной перспективе, в конечном итоге настроит население Конохи против него. Поскольку они достигли странного мира в последние несколько лет, полностью благодаря усилиям Сакумо, и Сакумо все еще волнует их мнение, Орочимару не хочет уничтожить все шансы изменить их мнение о Белом Клыке к лучшему. В конце концов, Конохе скоро предстоит война. У Легендарной Тройки есть только одна альтернатива в Стране Огня, и это Хатаке Сакумо. Конечно, даже жители деревни, оторванные от мира шиноби, поймут, что так они сломают одно из величайших орудий, которое стоит на их защите. И если нет, Орочимару будет более чем готов… убедить их. В конце концов, Сакумо научил его ценить такое понимание. — Киехиме, — соглашается он через мгновение. — Она учуяла его запах еще до того, как он сбежал, и я почти не сомневаюсь, что он отступит в какое-нибудь знакомое место в отсутствие дальнейших приказов. — Данзо был не из тех, кто допускает разделенную преданность, и, кроме того, он боялся собственной смерти. Орочимару подозревает, что есть мало людей, если вообще хоть кто-то, кого Корень АНБУ должен слушаться кроме самого Данзо. Для Данзо смерть была неприемлемым исходом — он, вероятно, никогда не допускал этого. Когда Сарутоби просто кивает, принимая это, Орочимару бросает на него осторожный взгляд и говорит: — Ты не выглядишь… опечаленным. Рот Хокаге растягивается в кривой улыбке, но глаза у него уставшие. — Прошло очень много времени с тех пор, как Данзо был для меня просто другом, — бормочет он, и когда останавливается, Орочимару поворачивается к нему лицом. — И еще больше — с тех пор, как мы могли о чем-то договориться. Он был блестящим человеком, уникально целеустремленным, но, боюсь, это ослепило его, и он не видел большую часть реальности, — уловив удивление, которое Орочимару не может скрыть достаточно быстро, он усмехается. — Ты думал, что я потащу тебя в отдел дознания за его смерть, Орочимару? Это маловероятно. Я очень хорошо знаю, на что пошел бы Данзо, чтобы заставить Коноху соответствовать его видению. Однажды он пытался убить меня, но был достаточно ценен, чтобы я дал ему второй шанс. К сожалению, думаю, он просто увидел в этом еще один проклятый момент слабости моего характера, и это только сделало его более решительным. Это… удивительно, но в тоже время и нет. Орочимару долго обдумывает это, а затем поворачивается, чтобы посмотреть на изгиб небольшого ручья вдалеке, где ряд валунов скрывает мерцающую чакру Какаши. — Если ты предпочтешь держать действия Данзо в секрете, — начинает он осторожно, тщательно выговаривая каждое слово, — ты должен знать, что у меня будет… мало терпения и еще меньше характера для таких вещей. Мудрые темные глаза останавливаются на нем, задерживаются. Сарутоби видит слишком много, и всегда видел. Никогда прежде это не приносило ему такого утешения, и он заслуживает еще одну улыбку, более нежную и гордую, чем когда-либо прежде. Одного этого более чем достаточно, чтобы у Орочимару перехватило дыхание. Он привык к удовлетворению, или настороженности, или сдержанному одобрению — всегда немного слишком монстр, чтобы завоевать взгляд, который Цунаде и Джирайя всегда получали с легкостью. Но это что-то очень похожее на улыбки, которые всегда дарил им Сарутоби, без малейшего оттенка осуждающей осторожности, и перед лицом этого Орочимару чувствует, что мир уходит у него из-под ног. — Тогда, — рассудительно говорит Сарутоби, — очень хорошо, что я не собираюсь скрывать это, не так ли? Нет, эта война неизбежна, но Коноха должна знать, кто на самом деле ее начал. Точно так же они должны знать, что был сделан трудный выбор, и хотя, возможно, он был неправильным, когда речь шла о миссии, но верным в отношении наших товарищей-шиноби. Трое джонинов вернулись живыми из-за действий Сакумо, и это еще трое, кто может противостоять Суне и Иве, когда они нападут. Облегчение, как пламя, бушует в груди Орочимару и заставляет его сделать один дрожащий вздох, и кажется, что каждый успех, который у него когда-либо был, сжался в одно мгновение. Он сохраняет достаточно самообладания, чтобы кивнуть Сарутоби в знак благодарности, и пытается не думать о том, как его эмоции должны быть написаны на лице прямо сейчас. Возможно, это неизбежно — смотреть на расширяющуюся улыбку Сарутоби, на проблеск нежности, который теперь заметен так явно. Иссохшая от старости рука мягко ложится на его плечо, и Сарутоби на мгновение сжимает его, прежде чем отступить. — Ты вырос в настоящего шиноби, Орочимару, — тихо говорит он. — Признаюсь, я боялся за тебя, когда Джирайя и Цунаде ушли. Но тебе… лучше. Теперь, я думаю, гораздо лучше. До смешного иронично, что один из самых худших моментов в его жизни мог породить тот, который привел его сюда — он уважаем, уже не столь страшен, вернулись два его друга, у него есть что-то очень похожее на семью. Горькая ирония в том, что как только его мир встал на место, мир Сакумо может рухнуть, оставив его изгоем, которым когда-то был Орочимару. Странно также, что слова Сарутоби могут так повторять слова Нагато, когда Сарутоби знает его всю жизнь, а Нагато — всего несколько дней. Каким-то образом это все больше возвращает его домой, и Орочимару знал, что он меняется, что он изменился, но… Это совсем другое — слышать это. Услышать от человека, которым он всегда восхищался больше, чем кем-либо другим, по чьим стопам когда-то стремился идти. (Однажды, когда добрый человек с искрящимися карими глазами спросил его о мечте, Орочимару, которому было всего шесть лет, поднял глаза на своего будущего сенсея. Он смотрел на человека, который был одним из первых, кто не отворачивался от него и не хмурился, когда он входил в комнату. Человек, который улыбался и приветствовал всех трех генинов одинаково, и которого даже его родители уважали как кого-то действительно великого. Тогда даже выбора не было. — Хокаге, — сказал он, и, возможно, очень большая часть этого была желанием, чтобы люди перестали вздрагивать, или желанием власти, или слышать, как его родители произносят титул с почтением, которое они приберегали для очень немногих, но часть этого все еще была Сарутоби. Я хочу когда-нибудь стать Хокаге. И Сарутоби засмеялся, как будто он был в восторге, как будто ему понравилась эта идея, и сказал: — Хорошо, тогда давай начнем.) — Да, — удается выдавить Орочимару, и это неприятно хрипит в горле — не совсем признание слабости, но… возможно, что-то неприятно похожее. Признание человечности, в то время как он когда-то презирал такие вещи. И затем, поскольку манипуляция и мотивы гораздо проще, чем эмоции: — Это… для меня? Сарутоби усмехается, явно довольный своей проницательностью. — Не совсем, — соглашается он. — Но ты для меня, как еще один сын, Орочимару. Ты и Джирайя, оба. Я бы многое сделал, чтобы ты был счастлив. Кроме того, эта информация никому не повредит. Корень по-прежнему скрыт, и может быть интегрирован обратно в АНБУ, как только их лояльность будет гарантирована. Данзо — единственный, кто мог бы на это повлиять, и он мертв. Ничто не остановит Суну теперь, когда у них есть оправдание, но это может разделить мнения в Стране Ветра, поэтому не помешает распространить эту информацию. Возможно, это знание даже поможет. — Внимательные глаза мелькают в сторону, где прячется Какаши, немного смягчаясь от понимания, а затем возвращаются, чтобы встретиться взглядом с Орочимару. — Я тоже отец, — мягко напоминает ему Сарутоби. — Иметь такую пропасть между отцом и сыном — я не могу придумать ничего более болезненного. Легко забыть, что есть Сарутоби Хирузен, который не носит мантию Хокаге, который не носит хитай-атэ шиноби. Более двадцати лет — теперь почти тридцать — Орочимару знает Сарутоби Бивако, и до сих пор его каждый раз удивляет, что она так привязана к его сенсею. Он кивает, старательно сохраняя ровное выражение, и лицо Сарутоби расплывается в легкой улыбке. — Вот, — говорит он, и меч, который он снимает с пояса, так же знаком, как собственное отражение Орочимару в зеркале — возможно, даже больше. Мгновение спустя к нему присоединяется изрядно потрепанный хитай-атэ. — Я надеялся, что ты не собираешься навсегда отдать их на мое попечение. Орочимару принимает Кусанаги с легкой гримасой. — Мне… не терпелось увидеть Сакумо, — признается он. — И Нагато согласился передать тебе весточку, но я подумал, что в его историю будет трудно поверить, если не будет каких-то доказательств того, что он говорил от моего имени. — Он засовывает меч в ножны за поясом, затем берет хитай-атэ и аккуратно завязывает его вокруг лба. Обычно, когда он не на задании, он просто засовывает его за пояс, но в такие времена это поможет людям увидеть, что он ясно демонстрирует свою преданность. И если он может быть верным Конохе и все еще стоять рядом с Сакумо- Хорошо. Он надеется. Может быть, жители деревни не настолько глупы, чтобы игнорировать все намеки, особенно когда правда так ясна. (Верность — это всего лишь очередная манипуляция, — думает он и знает, что Сакумо этого не одобрит. Но на самом деле, верность Орочимару целиком принадлежит одному человеку, и поскольку этот человек любит Коноху, Орочимару решил, что он тоже будет любить ее. Больше, чем все лекции Сарутоби, больше, чем слова Джирайи и решимость Цунаде, именно Сакумо выбрал путь Орочимару, и Орочимару не может найти в себе силы сожалеть об этом.) — Это лучшее, что ты сделал, — рассудительно говорит ему Сарутоби. — Я видел многих людей, доведенных отчаянием до решительных действий, и Сакумо был очень близок. Не было бы высокомерием думать, что ты спас ему жизнь, Орочимару, — он вздыхает, затем снова касается плеча Орочимару и отступает назад с усталой улыбкой. — Иди, помоги Какаши увидеть правду. Я должен объявить о смерти Данзо и начать приготовления. Я не сомневаюсь, что объявление войны Суной прибудет с рассветом, если не раньше, и Ива не отстанет. Орочимару кивает, но прежде чем Сарутоби успевает повернуться, он быстро говорит: — Ни в одной из предыдущих войн Коноха не проиграла ни одного крупного сражения. Может быть, сейчас они считают нас слабыми, но… демонстрации силы в первом же сражении, вероятно, будет достаточно, чтобы напомнить им и изменить мнение многих. Все еще полуобернувшись Сарутоби смотрит на него, говоряще приподнимая бровь. — Может быть, легендарная демонстрация силы? — сухо предлагает он, а затем слегка качает головой. — Вы это обсуждали? — Пока нет, — спокойно признается Орочимару. — Но ты действительно сомневаешься, что они согласятся? Фырканье, которое издает Сарутоби, опасно близко к смеху. — К сожалению, я уже давно перестал верить в то, что у кого-то из вас есть хоть капля здравого смысла, — сухо произносит он. — Обсудите это. Посмотрим, какие ветры подуют, но… может быть. Коноха все еще сильна и становится сильнее с каждым днем. Если мы сумеем покончить с этой войной несколькими решительными ударами, нам всем будет лучше. — Он решительно поправляет шляпу и с высоко поднятой головой возвращается в деревню. Орочимару наблюдает за ним, пока он не исчезнет из виду, а затем слегка улыбается. И чувствует… облегчение, что Сарутоби все еще на его стороне, что каким бы ни был его следующий шаг, ему не нужно будет противопоставлять себя своему сенсею, чтобы сделать его. Теперь остается только одно важное дело, и оно скрывается за скалой в нескольких сотнях метров от него. Тихо вздохнув, Орочимару с силой дергает одну из своих сережек и направляется к изгибу ручья. Скорее всего, это будет долгий разговор.

***

Какаши чувствует так много всего, что не может даже начать давать им названия, и это… больно. Может быть, не как открытая рана или порез, или головная боль, но… боль все еще есть. Он все еще чувствует, как что-то тянет его, тянет его так, как никогда раньше, и не дает ему покоя, чтобы разобраться в мыслях. Только вихрь смятения, как речной поток, уносит прочь весь смысл и бьет по всему, что, как когда-то думал Какаши, он знал, пока оно не становится неузнаваемым. Его отец — герой, но он предатель. Его отец — великий шиноби, но он неудачник. Его отец — хороший человек, но он начал войну. С тех пор как вернулся отец, Какаши видел его один раз, мельком. Мгновение между встречей Сакумо с Хокаге и его уединением в саду, но... Я думал, ты хороший шиноби. Зачем тебе делать что-то подобное? Он говорил это с искренним недоумением, но слова все равно прозвучали едко. Остро и зло, хотя Какаши не имел ни малейшего представления, действительно ли это то, что он чувствовал, и его отец вздрогнул. Вздрогнул, побледнел и что-то пробормотал, прежде чем убежать, и с тех пор Какаши плыл по течению. В деревне шепчутся, и люди — как шиноби, так и гражданские — смотрят на Какаши, когда он проходит мимо, как будто у него есть ответы на вопрос, почему его отец отказался следовать правилам, которые они все так хорошо знали. Но у Какаши нет ответов, совсем нет. Хатаке — это семья шиноби, и так было всегда. Сакумо, Какаши и все остальные члены их клана были воспитаны как ниндзя еще до начала Клановых войн. Из всех людей в мире Сакумо должен знать, что означают правила ниндзя, почему они существуют. Но он пошел против них, спас свою команду, а не завершил миссию, и теперь Суна знает и может доказать, что Коноха выступает против них. Это даст Иве все необходимые предлоги и ввергнет Коноху в войну на два фронта. Но его отец — самый добрый человек из всех, кого знает Какаши. Конечно, конечно, он не стал бы нарочно обрекать столько людей, верно? Раздается шорох ткани по камню, слабый скрежет лезвия, и мгновение спустя знакомая фигура скользит по валунам, чтобы опуститься рядом с Какаши. Какаши смотрит вверх, с трудом веря своим глазам, потому что Коноха ощущалась такой до боли пустой и сейчас- Теперь все в их импровизированной маленькой семье вернулись. Ведь теперь все может стать только лучше, верно? — Оро, — с трудом выговаривает он, но слова выходят сдавленными и полузадушенными. Орочимару одаривает его слабой, усталой улыбкой. Он все еще одет в пыльную униформу джонина, которая говорит, что он только что вернулся. На его лице появляются слабые морщины от боли, и он выглядит усталым, но рука, которую он протягивает Какаши, так же тверда, как и всегда. — Детеныш, — тихо говорит он. — С тобой все в порядке? Он слишком взрослый, слишком шиноби, чтобы броситься на змеиного саннина и принять объятия, которые он так сильно хочет. Все, что он может сделать, это придвинуться, почти отчаянно прижаться к боку Орочимару и утешиться рукой, которая обвивает его плечо и прижимает к себе. Он зарывается лицом в ткань, слабо пахнущую речными водорослями, дымом и землей, вдыхает запах цитрусовых и измельченных зеленых листьев, который и есть Орочимару, и пытается не дрожать. — Они говорят, что то-сан — предатель, — произносит он после долгой паузы. — Говорят, он начал войну. Орочимару не сразу бросается на защиту Сакумо, но делает паузу, чтобы подумать. Почему-то из-за этого ему верится легче, когда он осторожно говорит: — Ты должен помнить, что это — прежде всего деревня шиноби, детеныш. Мы играем в обычных людей среди гражданских, но среди нас нет ни одного, кто действительно думает, как они. Мы наемники, продаем свои услуги любому, кто может заплатить, и это разрушает многие моральные устои. Правила шиноби были установлены, чтобы бороться с этим, чтобы убедиться, что если мы не можем быть нормальными людьми, мы можем, по крайней мере, быть очень хорошими в том, что делаем. В то же время Коноха держится выше остальных деревень, потому что мы полагаемся на командную работу, на то, чтобы никогда не оставлять друга позади, на борьбу до смерти, чтобы защитить то, что нам дорого. Еще одна пауза, а затем Орочимару тихо вздыхает и наклоняется к Какаши, поворачивая голову, чтобы посмотреть на реку. Его волосы, почти полностью свободные от серебряной ленты, скользят по коже Какаши, как случайные кусочки темного шелка, невероятно успокаивающие в своей привычности. — Твой отец нарушил правило, да, но он нарушил его, чтобы следовать одному из негласных правил Конохи. Война назревала независимо от его действий, и поэтому я предпочел бы видеть, как Сакумо отстаивает наследие Конохи, а не предает его ценности. Прикосновение к щеке, палец приподнимает подбородок, и Какаши неохотно встречает пристальный взгляд золотистых глаз, окаймленных фиолетовыми тенями. — А ты как думаешь, Какаши? Спасение жизни друга за счет миссии — что бы ты выбрал? Если бы Сакумо или я были в опасности, и отказ от правил спас бы нас, что бы ты выбрал, детеныш? Десять минут назад Какаши, не колеблясь, сказал бы, что завершит миссию. Потому что это то, что делает шиноби. Этого и следовало ожидать. Все остальное неприемлемо. Но… на самом деле это не так, верно? Какаши закрывает глаза, стараясь дышать сквозь комок в горле, и пытается представить это. Пытается представить своего отца или Орочимару в опасности, на грани смерти, и он может либо повернуть назад и спасти их, либо оставить их на произвол судьбы ради работы. И в самом деле, если так выразиться, это вовсе не выбор, не так ли? — Вас, — шепчет он, и от этого признания с его тела как будто спадает тяжесть. Может быть, это не делает то, что его отец сделал, правильным, но… теперь он это понимает. Он сделал бы такой же выбор. Это все, что ему действительно нужно знать. — Я бы выбрал вас, я бы выбрал своих друзей, как то-сан. Это вызывает у него улыбку, яростную и гордую, и Орочимару наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. Это редкий жест, потому что Орочимару всегда держится на расстоянии, но Какаши сейчас отчаянно в нем нуждается. Он наклоняется к нему, вдыхает запах и ощущение человека, который с таким же успехом мог бы быть ему вторым отцом, и не может испытывать ничего, кроме всепоглощающей, болезненной благодарности. Чужая рука ерошит его волосы, и он снова поднимает взгляд, чтобы увидеть, что Орочимару нежно наблюдает за ним. — Правила важны, — тихо говорит он. — Они удерживают нас от превращения в животных, заставляют нас придерживаться стандартов, потому что без них мы, скорее всего, рассыплемся. Но правила никогда не могут быть всем, Какаши. Иногда, даже когда логика говорит, что ты должен повиноваться, лучше следовать Воле Огня внутри тебя, — длинный тонкий палец постукивает по центру его груди. — Сарутоби-сенсей всегда говорил мне, что это очень похоже на следование зову сердца. Инструкторы в академии всегда говорили о Воле Огня, и Какаши уверенно отмахивался от нее, как от полной чепухи. Странно слышать, как Орочимару — который очень далек от сентиментальности и так же далек от того, чтобы прибегать к прописным истинам — говорит о такой вещи так легко. — Я думал, — говорит он осторожно, потому что за последнее время неосторожные слова натворили уже достаточно бед, — что Воля Огня — это побуждение любить деревню и принести мир через эту любовь. Орочимару задумчиво хмыкает, запрокидывает голову и смотрит в небо. Его длинные волосы скользят по плечам, как жидкость, а серьги мерцают серебряным блеском в тусклом свете. Какаши протягивает руку, прежде чем успевает остановиться, и проводит пальцами по клыку, как много раз делал Орочимару. Он острый, но гладкий, заточенный до опасной остроты и очень похож на человека, который его носит. Так же быстро он отдергивает руку, думая, что, возможно, пересек границу, но Орочимару просто бросает на него косой взгляд, почти ухмылку, и Какаши чувствует, как у него перехватывает дыхание. Успокоившись, он опускает руку и запускает пальцы в длинную прядь волос, как делал в детстве. Чужая ладонь мягко сжимает его руку, а потом отпускает. Орочимару снова смотрит на вечернее небо, на растянувшиеся тени, и слегка улыбается. — Это безусловно одно из определений, — соглашается он. — Однако все люди разные. Почему определение всегда должно быть одним и тем же? Для некоторых людей деревня — это все, что им нужно. — Тени, не вызванные заходящим солнцем, мелькают на его лице, задерживаются вокруг глаз, и его следующая улыбка кривая. — Некоторым шиноби нужно… больше. Это не недостаток, даже если тебе так кажется. Иногда поиск чего-то, что стоит защищать, должен быть… личным. Он говорит о себе, осознает Какаши, и это не должно удивлять. Какаши всегда очень хорошо знал, как Орочимару смотрит на остальную деревню за пределами своего маленького круга, знает, как они смотрят на него даже сейчас — лучше, по словам его отца, с благоговением, а не с чистым ужасом, но все же. Такое случается, приходит к выводу Какаши, когда они называют кого-то гением и делают коллективный шаг назад. Еще один долгий взгляд на небо, а затем Орочимару поднимается на ноги с бескостной грацией и протягивает Какаши ладонь. Какаши берет ее рукой, еще не запутавшейся в черных волосах, и Орочимару поднимает его на ноги, но отпускает не сразу. Золотистые глаза ловят серые, и взгляд Орочимару яростный, сосредоточенный, как у его призыва, когда они, наконец, берут след. — Быть шиноби означает много вещей и много вариантов, детеныш. Но, возможно, самое важное — это решить, есть ли у тебя что-то, ради чего ты действительно готов умереть. Найди то, ради чего ты готов отдать свою жизнь, и никогда не отпускать это. — Ты нашел это? — спрашивает Какаши, хотя он уже почти уверен, что знает ответ. Губы Орочимару криво улыбаются, и он наклоняет голову. — Было время, когда у меня этого не было, и я… дрейфовал. Я едва не ступил на тропу, с которой не было возврата. Но потом я встретил твоего отца и тебя. Иметь что-то, о чем можно заботиться, после столь долгого отсутствия — это так же затягивает, как и нервирует. Бледная рука взъерошивает волосы Какаши, мягко, потому что даже если для всех остальных в мире Орочимару — опасный убийца с разрушением, скрывающимся прямо под его кожей, он всегда был нежен с Какаши, и он поднимает глаза, чтобы снова встретиться с этим тяжелым взглядом. Орочимару улыбается, наклоняется, чтобы прикоснуться еще одним мимолетным поцелуем к его лбу, а затем делает шаг назад. Какаши отпускает его, чувствуя, как черные волосы скользят сквозь пальцы, словно вода, когда он открывает ладонь. — То-сан… в порядке? — наконец спрашивает он, хотя слова хотят застрять у него в горле. Он с трудом сдерживается, чтобы не вздрогнуть, вспоминая реакцию отца на его неосторожные слова этим утром. Еще раз слегка наклонив голову, Орочимару поворачивается, ища глазами огни деревни, мерцающие в сгущающихся сумерках. — Будет, — говорит Орочимару, и в его голосе слышится что-то среднее между уверенностью и обещанием. Какаши не может точно сказать, что приносит ему больше облегчения. — Коллективное мнение — штука непостоянная, и с теми, кто начал этот шепот, скоро разберутся. Грядет война, но она идет уже много лет, практически с тех пор, как закончилась последняя. Люди увидят это. И если есть что-то, для чего война хороша, так это создание общего врага, против которого можно объединиться. Возможно, на это потребуется время, но это состояние не может длиться вечно. Какаши удается кивнуть, даже когда кажется, что Орочимару физически дотянулся до его груди и вытащил все беспокойство, чтобы оставить его пустым, хотя и в хорошем смысле. Требуется усилие, чтобы не пошатнуться. — Спасибо, — шепчет он. Орочимару улыбается ему, слабо, но тепло. — Приходи домой, когда будешь готов, малыш. Мы будем ждать, — еще одно легкое прикосновение бледных пальцев к волосам, и Орочимару отворачивается, делает три длинных шага назад к деревне, прежде исчезнуть в вихре листьев. Какаши долго смотрит ему вслед, потом медленно опускается обратно на камни. Он прижимает руки к лицу, сильно потирает, а затем прерывисто выдыхает. Он не идиот. Те, кто начал этот шепот, сказал Орочимару, — это подразумевает причину ненависти, а не просто проваленную миссию и грядущую войну. Потому что даже Какаши знает, что назревает, а ему, при всей его гениальности, всего шесть лет. Какаши знает, что он вундеркинд, но все равно умудряется упускать вещи, не замечать их. То, что даже он не пропустил тщательной подготовки к будущим военным действиям, которые происходили с тех пор, как он себя помнит, означает, что грядущая война была очевидна. Винить только отца, а не объединиться вокруг него, потому что он следовал негласным правилам Конохи, даже рискуя жизнью, указывает на какой-то злой умысел, направленный против самого Белого Клыка. Какаши не волнуется. Орочимару намекнул, что разберется с этим, и этого было достаточно, чтобы Какаши почти полностью успокоился. Орочимару любит Сакумо, в конце концов, и любит самого Какаши, и Какаши не нужно, чтобы он говорил слова, чтобы знать это. Его поступки говорят более чем достаточно. Чешуя скребет по камню, звук перекрывает шелест листьев, колеблемых ветром, и Какаши улыбается, поднимая руку, чтобы Киехиме могла свернуться рядом с ним и положить гладкую голову ему на колени. Он гладит пальцами полуночно-черную чешую, наблюдая, как длинный язык высовывается, чтобы попробовать воздух, и знает, что это еще одно из тех невысказанных выражений. Киехиме — одна из любимиц Орочимару, одна из любимиц его матери, даже если он никогда не скажет об этом, и тот факт, что он почти усыновил Какаши, говорит о многом. Какаши не возражает. Змеи Орочимару красивы, умны в том смысле, который может оценить Какаши, и даже если большинство людей избегают их, Какаши никогда не будет. — Оро вернулся к то-сану? — спрашивает он, просто чтобы убедиться, он не хочет думать о том, что его отец сейчас один. Киехиме на мгновение задумывается, затем опускает голову в движении, очень похожем на то, которое Какаши видел у Орочимару так много раз. — Да, — подтверждает она своим острым, как бритва, шепотом. — Он изгнал тень и занял ее место. Теневой клон, с облегчением понимает Какаши. Должно быть, Орочимару оставил его с отцом, когда отправился на поиски Какаши. Честно говоря, это не удивительно; несмотря на то, что Орочимару плохо ладит с большинством людей, он знает Сакумо лучше, чем кто-либо. — Хорошо, — говорит он, позволяя себе немного расслабиться. Он открывает рот, чтобы задать еще один вопрос (потому что если кто-то и может разгадать планы Орочимару, так это Киехиме)- Вспышка огня, болезненный визг, всплеск воды дальше по течению. Какаши вскакивает на ноги, Киехиме — вспышка тьмы, скользящая мимо него с невероятной скоростью. Прыжок с помощью чакры отправляет его через валуны, и он приземляется на корточки с кунаем в руке, лицом к лицу… С мальчиком. Знакомый мальчик, с черными волосами, которые умудряются быть дико растрепанными, даже когда они мокрые, с такими же темными глазами за парой тонированных очков, широко распахнувшимися, когда их взгляд падает на Какаши. На змею, которая обвилась вокруг его ног, защищаясь, и Какаши приготовился к крику, к ужасу, к тому, что он хотя бы вздрогнет. Вместо этого глаза Учихи Обито еще больше расширяются, и все его лицо светится энтузиазмом. — Ого, это твой призыв? Он потрясающий! — Она, — машинально поправляет Какаши, все еще пребывая в замешательстве. — И она не моя, она Оро. На подвижном лице Обито мелькает замешательство, за которым следует искра понимания, и он с яркой ухмылкой выбирается из воды, с хлюпаньем роняя на землю обгоревшую куртку. — А, ты имеешь в виду саннина Орочимару? Неудивительно, что она такая большая, — затем он моргает, смотрит на Киехиме и говорит: — Ты прекрасна! Киехиме наклоняет голову, высунув язык, и ее ярко-голубые глаза задерживаются на Учихе. — Да, — соглашается она, и если уж на то пошло, Обито выглядит еще более воодушевленным, услышав ее слова. — Большинство людей этого не замечают. Обито только смеется, весело и радостно, и опускается, чтобы сесть, скрестив ноги, на берегу, отжимая рукава. — Люди глупы, — легко соглашается он, поправляя оранжевые очки. Запоздало Какаши осознает, что все еще держит кунай, и убирает его обратно в сумку с оружием. Он бросает на Обито осторожный взгляд, потому что помнит другого мальчика по академии, то короткое время, когда он был в том же классе, прежде чем пошел дальше. Они часто дрались, как в учебных спаррингах, так и в менее санкционированных стычках, и из того, что Какаши помнит за пределами их противостояния, Обито был… порядочным. Слишком нетерпеливый, слишком склонный к вспышкам эмоций, но все же довольно хороший для не-гениального студента. Он сумел продержаться против Какаши, по крайней мере, несколько раз, и Какаши за последние несколько месяцев повидал достаточно команд генинов, чтобы знать, что даже некоторые из генинов не могут сделать то же самое. — А ты… — спрашивает он, разглядывая обугленные рукава и опаленные брови мальчика, на лице которого, несмотря на погружение в воду, все еще остаются следы сажи. Обито морщится, переворачивая свою сумку с оружием вверх дном и позволяя воде стекать из нее впечатляющим потоком. — Да, — признается он, хмурясь. — Дзюцу Великого Огненного Шара. Учихи не считают тебя взрослым, пока ты не справишься, но я просто… не могу. В его словах отчетливо слышится разочарование, острое, с оттенком отвращения к самому себе, которое Какаши не может не слышать. Он колеблется, бросая еще один взгляд на темно-фиолетовое небо, потому что Минато попросил его забрать для него целую стопку книг в библиотеке, и Какаши хочет сделать это быстро, чтобы он мог вернуться домой. Но… Но Обито здесь один, борется с дзюцу, и Какаши помнит слухи, которые слышал в академии, что Обито живет один, что его родители мертвы. Помнит, что никто никогда, никогда не приходил, чтобы забрать Обито или привести его. Обито всегда появлялся один, и с его отцом, все еще находящимся на переднем крае его сознания, Какаши… чувствителен к одиночеству прямо сейчас. — Если он взорвался у тебя перед носом, то твой контроль над чакрой недостаточно хорош, чтобы поддерживать дзюцу, — говорит он, и только после того, как слова слетают с его губ, он понимает, насколько грубо и бестактно это прозвучало. Вспомнив, как началась вся эта заваруха с отцом, Какаши морщится. Но вместо обиды на лице Обито появляется только удивление, когда он перестает раскладывать куртку. Долгая минута молчания, а затем Обито моргает, нахмурив брови. — Ты… помогаешь мне? — недоверчиво спрашивает он. Какаши вспыхивает прежде, чем может остановить себя, плечи поднимаются, защищаясь. — Да, — выплевывает он. — Я хорошо владею ниндзюцу, и- Обито смеется. Не жестоко, не насмешливо, но… удивленно. Ярко, как и думал Какаши раньше, и когда он снова поднимает глаза, его улыбка становится еще более ослепительной. Как костер в темноте, даже когда половина его лица в тени, и Какаши не совсем знает, что с этим делать. Люди просто не... не смотрят на него так. Всегда, всегда с оттенком высокомерия, с оттенком ревности, с проблеском благоговения, страха или гнева. Не- Не с дружбой, открытой и теплой, которую так легко предлагают. — Спасибо, Какаши! — говорит Обито. Он встает на ноги, все еще ухмыляясь, и говорит: — Есть только пара других Учих моего возраста, и у них у всех уже палки в задницах, так что они не будут помогать. Я думал, ты такой же, но, похоже, ты довольно крутой. Какаши моргает. Его называли по-разному, но… крутым — впервые. Ну, если не считать Гая. (Какаши никогда, никогда не считает Гая.) — Э… хорошо? — выговаривает он, несмотря на свое изумление. Затем подозрительно поднимает голову и напрягается, добавляя язвительно: — Но я не помогаю тебе жульничать в классе. Негодование заливает лицо Обито, и он хмурится, ощетинившись, как мокрый кот. — Бакаши! — рявкает он. — Я бы не просил тебя об этом! Я буду потрясающим шиноби, и я сделаю это сам! — Ой, — Какаши снова моргает, отступая назад и почти наступая на кольца Киехиме. Она шипит на него, заставляя его автоматически замереть — потому что она была его няней не раз, когда он был достаточно мал, чтобы нуждаться в ней, и он очень хорошо знает этот тон, и… Обито снова начинает смеяться, вся ярость покидает его в порыве. — Ты выглядишь так, будто она только что пригрозила поставить тебя в угол, — весело говорит он, явно забыв о своем возмущении. — Это будет не в первый раз, маленький детеныш, — говорит Киехиме, и в ее голосе слышится удивление, прослеживающееся с едва заметной нежностью, которую Какаши слышит только потому, что хорошо ее знает. Во всяком случае, Обито выглядит еще более довольным. Он открывает рот, но прежде, чем может что-то сказать, Какаши вмешивается, отчаянно пытаясь спасти себя от еще большего смущения. — Я буду спарринговать с тобой, — быстро говорит он. — Я должен притащить книги для идиота-джонина прямо сейчас, но… завтра? Обито улыбается, подпрыгивая рядом с Какаши, как будто они действительно друзья, а не просто люди, которые дрались друг с другом в академии. — Ты работаешь с джонином? Это круто! Тебе нужна помощь, чтобы нести что-нибудь? У меня это хорошо получается. Какаши видел, как Обито ходит по деревне, следуя за старушками с сумками продуктов, которые, вероятно, перевешивают его. Он ни на минуту не сомневается в физической силе Обито, и... Минато действительно просил много книг. Вдвоем определенно будет легче, и это будет означать, что он сможет закончить быстрее и вернуться домой раньше. — Ты весь мокрый, — говорит он. Затем выражение лица Обито падает, на нем проступает боль, и прежде, чем мозг Какаши может это исправить, его рот добавляет: — Мой дом близко, если ты хочешь одолжить что-нибудь сухое, чтобы переодеться. Широко раскрытые черные глаза встречают взгляд Какаши, полные чего-то очень похожего на удивление и… привязанность. Благодарность. Может быть, даже радость, и Какаши никогда не видел ничего подобного, направленного на него раньше. — Конечно! — соглашается Обито, и его улыбка сияет в темноте. — Спасибо, Какаши! Какаши действительно не имеет достаточного опыта в таких вещах, чтобы знать, но он вполне уверен, что он только что приобрел друга.