disintegration // разрушение

Это произошло в 4 утра. В половине шестого раздался резкий гулкий стук в дверь. Ремус мог бы заверить, что он в состоянии связно мыслить, но не смог бы это доказать, потому что череда звуков, вырвавшаяся из его рта, была чем-то вроде «Чтгхблтх». Сириус застонал. В секунду Ремус почувствовал отсутствие с другой стороны кровати, холодный воздух на бедре там, где с него сползло одеяло, которое Сириус резко распахнул. Вжимая лицо глубже в подушку, он услышал, как снаружи кто-то прочистил горло. Дверь распахнулась. — Ре... О Боже, что, блять, за хуйня! Дверь захлопнулась. Ремус, с затуманенным взглядом и ужасно пересохшим ртом, с привкусом, словно там что-то сдохло, приподнялся, чтобы оглянуться через плечо. Сириус стоял, несколько тупо вытянув руку. С голой задницей перед закрытой дверью. — К слову, Блэк, ты голый! — крикнула Доркас с другой стороны. — Мм, — пробормотал Сириус, опуская взгляд и снова поворачиваясь к Ремусу. — Как оказалось, да, голый. — Боже, — пробормотал Ремус, снова опуская голову на подушку. Утешение он не найдет еще долго, потому что — как они узнают, когда Сириус наденет халат, а Доркас наберется смелости оторвать руку от своих глаз, — ей на самом деле нужен был Ремус. Зевая, уже одетый и вполуха слушающий ее тираду о чем-то фаллическом и травмирующем, он толкнул входную дверь, выходя с ней рядом в наполненный тяжелым запахом внешний мир. Солнце взошло, но едва-едва, и когда поднялось, то все равно было довольно бесполезным, так что вполне могла быть полночь. Марлин в самой повседневной одежде, в которой Ремус ее только видел, — толстовке с капюшоном и спортивных штанах, которые выглядели подозрительно похожими на вещи Доркас, — стояла, скрестив руки, с непоколебимым выражением лица, болтая с Бенджи Фенвиком, у которого на лице была кровь (ну же, хоть у кого-то же она должна быть). Тонкс сидела на траве, скрестив ноги, потирая руками лицо, а Флер гладила ее по спине. А где-то между ними, на тропинке, лежал труп. Ремус резко остановился. — Это… — пробормотал он, пока Доркас продолжала идти, спускаясь по лестнице и направляясь к Бенджи и Марлин, которые теперь заметили их и обернулись. — Привела, — сказала Доркас, показывая на него большим пальцем через плечо. Бенджи мрачно кивнул Ремусу. — Порядок, Люпин? — Это Стью Подмор? — спросил Ремус, приоткрыв рот и уставившись на труп, который выглядел все более и более изуродованным, чем дольше он смотрел. На каменной дорожке рядом с телом была кровь. Он медленно подошел к ним, оторвав взгляд только тогда, когда оказался лицом к лицу с Фенвиком. Стью Подмор был американским старшим охотником, с которым Ремус на самом деле не так уж часто встречался. Он был другом Грюма. Это все, что Ремус знал о нем. — К сожалению, — сказал Бенджи. — Вы нашли охотника? — спросил Ремус, нахмурив брови. — Где? — он смутно отметил, что это был первый охотник прямо из HI2, с которым они столкнулись с тех пор, как HI1 сгорел. Первый из группы Дамблдора. Первая ниточка к Дамблдору. — Бен, — сказала Доркас. — Расскажи ему все, что рассказал мне. Бенджи вздохнул. — Мы занимались своим обычным делом, — ему не нужно было говорить об этом больше, поскольку операция охотников уже несколько месяцев была довольно застойной, и они искали за пределами города достаточно, чтобы попытка выследить их не помешала их плану вытеснить Реддла путем исчезновения. Это была операция, за которую отвечал Ремус, пока не появилась Минерва, и он почти подобострастно не отошел. Найти зацепку, одного из пропавших людей, что угодно. — Конспиративная квартира, которую мы обыскали в Северной Каролине. Мы уже все это делали, очевидно, поэтому знали, что искать; поэтому, когда мы добрались до дома №13 в Питтсборо, мы увидели, что что-то там не так. Нашли его, — мрачно кивнул он в сторону тела Стью, — в подвале... живого. Едва. Мы думаем, что его отравили. Не смогли вытянуть из него ни единого связного слова. Но по контекстным подсказкам мы можем сказать, что он жил там около недели, может, двух. Ремус моргнул. — Так как же он умер? — Расщепился, когда мы пытались аппарировать его обратно, — сказал Бенджи, вздыхая. — Ты увидишь, когда подойдешь и посмотришь на него. Незначительно, но он и так был слаб, я полагаю. Отстойно, потому что мы могли бы получить от него больше информации, но в то же время... ну, — он сжал губы. — Никто не заслуживает таких страданий. Это было... правда, правда ужасно. Проследив за его взглядом, Ремус посмотрел на Тонкс, которая теперь плакала, уткнувшись в ладони, а Флер все еще гладила ее по спине. — Но он что-то написал, — подсказала Доркас. Ремус поднял бровь. Бенджи кивнул и поманил его посмотреть; все трое двинулись, а Марлин отвлеклась, чтобы сесть рядом с Тонкс, наклонившись и прошептав что-то, чего Ремус не мог расслышать, но что-то несомненно утешительное. Живот Стью был расщеплен. Он лежал в луже собственной крови. Сосуды в его глазах лопнули, а лицо было изможденным; на шее были гигантские клапаны, похожие на опухшие лимфатические узлы, только они были черными и в синяках. Одна кожа да кости. Из-за небольшого разочарования — недостаточного, чтобы оправдать траур, как он сказал; их рабочие часы редко совпадали — Ремус подумал, что это скорее милость, что он умер. Два пальца на его левой руке были испачканы, и он написал своей собственной кровью... — И что, блять, это значит? — спросил Ремус, наклонив голову набок. Бенджи повторил его действия, а затем Доркас. Как трио доминошек. — Ну, — сказал Бенджи, поджав губы. — Я думаю, это похоже на букву Б. — А это, — Доркас указала на изгиб прямо перед тем местом, где лежала его рука, навечно замершая, — похоже на начало буквы А. — Ба, — сказал Ремус. — Да. — Мы наконец-то нашли охотника, и единственная зацепка, которая у нас есть, — это... Ба. — Да. — Фантастика. — Сарказм не мог быть яснее. Тридцать семь минут спустя он сидел за кухонным столом напротив Доркас и Марлин. Они единственные, кто, похоже, не спит — вампиры — совы, хотите верьте, хотите нет, а теперь взошло солнце — поскольку Бенджи побежал наверх в душ, Тонкс и Флер следовали за ним, бормоча что-то о Грюме, что-то о Билле. После того как он пришел к выводу, что единственные, кто может им помочь, — это Пандора, которая может определить почти любой недуг, чтобы узнать, от чего умер бедняга, или Регулус, который, как был убежден Ремус, знал Каждое Существующее Слово и мог бы подкинуть несколько предложений, как живой тезаурус, чтобы задать им направление. Однако они оба на данный момент пропали без вести (Пандора по личным делам, о которых знала только Марлин — Ремус не спрашивал, это не его дело, — а Регулус вот, блять, вообще где угодно в 6 утра. Бегает где-то). Никто не произнес ни слова в течение девятнадцати минут, прежде чем Марлин вздохнула и с грохотом поставила чашку с кофе. — Мы поговорим об этом? — вздохнула она, глядя на Ремуса. Доркас повернулась к ней и ахнула. — Ты тоже видела член Сириуса? — спросила она. Марлин моргнула, переваривая услышанное. — Ну, типа, — медленно начала она, — да, много раз. Типа, вообще-то, почти каждый день, но я не уверена, что ты это имеешь в виду. — О чем ты хочешь поговорить, Марли, дорогая? — спросил Ремус, подперев подбородок обеими руками. По правде говоря, еще слишком рано, и он слишком измотан после их порно в 3 часа ночи, чтобы встать и увидеть труп на пороге в 6 утра, чтобы беспокоиться о каком-либо стыде. Марлин запнулась. — Я не знаю, — сказала она, — я просто... шутки царапают мне зубы, Ремус. Царапают. — Так ты слышала? Если бы она выпила достаточно крови в то утро, то, вероятно, покраснела бы. — Только потому, что Джеймс мне сказал. Ремус кивнул, поджав губы. — Значит, и Джеймс. Секунда. — ...Только потому, что Регулус сказал ему, — пробормотала она. — Вот и оно, — сказал Ремус, кивнув. Доркас смотрела то на одного, то на другого. — Что происходит? Марлин повернулась к ней и проворковала: — Ах. Маленький человечек. Не в теме. — Ты знаешь, что я могу с этим сделать, — сказала Доркас, махнув ножом для хлеба, который она взяла в руки за такое рекордное время, что ее можно было принять за вампира. — Расслабься, — сказала Марлин. — Никакого насилия, детка. Я не из тех, кто от этого кайфует. Ей потребовалось некоторое время. И в ту секунду, когда до нее, казалось, дошло, дверь распахнулась. — О Боже, — Доркас подавилась смехом, как раз в тот момент, когда дверь в столовую открылась и в комнату вошел Джеймс Поттер с яркой улыбкой на лице. — А, — сказал он, устремив яркий взгляд на Ремуса. — Хозяин шлюхи! Казалось, он почти танцевал, кружился в ликовании, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать Марлин в голову. Ремус ничего не делал, просто смотрел. Сириус вошел вслед за Джеймсом. Он не выглядел удивленным. — А, — сказала Марлин, откинув голову назад на спинку стула так, что ее волосы рассыпались по всей длине позвоночника. — Шлюха. Сириус прошел, невозмутимый, через комнату и мимо стула Доркас. Даже не взглянув на нее и не моргнув глазом, проходя мимо Марлин, отвесил ей пощечину. Она качнулась вперед, откинув назад шею и, следовательно, волосы. На ее щеке появился красный отпечаток руки, который почти сразу же исчез. Она сделала довольно милое лицо. — Что ж, заслуженно, — сказала она, кивнув. — Хороший удар, — сказал Джеймс, отпивая из непрозрачной чашки, которую только что достал из холодильника. Он кивнул Сириусу. — Хорошая форма. Очень доминантно. Вижу, ты кое-чему научился от Ремуса. Ремус, даже не взглянув на него и не моргнув глазом, выхватил нож из рук Доркас и швырнул в него. Джеймс увернулся, но, так как нож бросили боком, зазубренная часть лезвия полоснула его по шее, прежде чем вонзиться в древесину двери позади. Он слегка звякнул. Джеймс вытер кровь с уже зажившей раны одним пальцем, посмотрел на нее и сделал точно такое же лицо, как у Марлин. — Полагаю, я тоже заслужил, — сказал он, но, снова взглянув на Ремуса, опять ухмыльнулся. Можно с уверенностью сказать, что завтрак был промежуточным делом. Где-то в глубине души Доркас, вероятно, знала, что получит информацию от самого Ремуса, когда они останутся одни, а двое других — с очевидным знанием из первых рук — не очень-то стремились сдерживать ее. Сириус сел рядом с Ремусом, осушил черный кофе, потом еще один и положил голову ему на плечо — вампиры не устают так же, как люди, но Ремус подозревал, что усталость Сириуса была в какой-то степени духовной — и они все рассмеялись, найдя идиотский юмор в этой ситуации. Видите ли, Джеймс и Марлин, как отдельные сущности, обладают собственным умом, силой и волей. Однако Ремус пришел к выводу, что все это, похоже, идет насмарку в тот момент, когда они вступают в контакт друг с другом. (Им потребовалось десять минут, чтобы заметить недавно покрывшийся коркой укус на шее Ремуса. Они так смеялись, что Марлин буквально стекла на пол и оказалась под столом, где Сириус принялся выбивать из нее дерьмо. Джеймс наклонился вперед, откидывая волосы с лица, и сказал, перекрикивая визг Марлин: — Они такие незрелые, не так ли? Я так рад, что мы, как коллектив, выше этого. Разве нет? Ремус уставился на него. А затем одновременно с Доркас наклонился вперед, чтобы толкнуть его, и он тоже оказался на полу, и Доркас пинала его, а Ремус задавался вопросом, как, черт возьми, он здесь оказался.) Регулус вошел в комнату около 7:30. К этому моменту появилось больше людей, пришедших за едой, поздороваться или поговорить с ними о трупе (Джеймс и Сириус, конечно, были проинформированы, и передний двор был закрыт). Но, учитывая беспорядки, которые всегда, казалось, происходили, когда они собирались вместе, большинство разбежалось, заметив, что территория уже занята. Как и Регулус. Он открыл дверь, встретился взглядом с Ремусом, Сириусом, а затем повернулся и пошел обратно. — А-а! — крикнула Доркас, и он остановился. Снова повернулся, одной рукой обхватив дверной косяк. — Я вам не нужен, — сказал он. Это было заявление, но оно больше походило на мольбу. — К сожалению, нужен, детка, — сказала Марлин. Она указала на стол. — Сядь. Регулус, с несчастным выражением на лице, поплелся обратно и занял пустое место рядом с Джеймсом. Он решительно уставился в стол. — Итак, — сказал Ремус. — Не разговаривай со мной, — сказал Регулус. Сириус подавил громкий приступ смеха, уткнувшись в плечо Ремуса. Ему потребовалась минута, чтобы прийти в себя, но когда он повернулся, его голос все еще был хриплым от сдерживаемого смеха, уголки губ подергивались. — Реджи… — Ты заткнись. — Реджи... — Моя голова, — начал он, глядя на брата, — постоянно гудит. Как звон в ушах. Никто другой его не слышит. Это как пятьдесят разных радиоканалов, играющих одновременно. Если постараться, можно сосредоточиться на одном. Но иногда один из каналов играет эту ужасную песню, и поскольку она такая ужасная, это единственное, что ты слышишь. Это единственное, что ты слышишь, даже если пытаешься сосредоточиться на другом, а она играет, и играет, и продолжает играть, и знаешь, что ты понимаешь, Сириус? Ты понимаешь, что Бога нет, и вселенная тебя ненавидит, а все, что у тебя есть, это звон в ушах и твой брат, которого жестко трахают наверху... Он ахнул и зажал рот рукой. Наступила долгая-долгая пауза тишины. Марлин нарушила ее тихим писком, сдавленным звуком где-то в глубине ее горла. И тут они все, все, расхохотались. — Ох, — плакала Доркас, отодвигая стул и хватаясь за бок. — Ох, у меня сейчас бок заколет. А, все, колет. — Реджи... — Не надо, — простонал он, опуская голову на руки, лежащие на столе. Ремус, смеясь в ладонь, в то время как Марлин шлепала его по предплечью в слабой попытке остановить смех, в то же время осознал, что, во-первых, он никогда не слышал, чтобы Регулус произносил так много слов с такой страстью одновременно, и, во-вторых, что в его волосах застрял листок. Прежде чем он успел обдумать эту мысль, Джеймс наклонился и выдернул лист. Его волосы упали вокруг, как шелк, и Регулус повернул голову, чтобы посмотреть на него, его глупую ухмылку и лист, зависший в воздухе. Джеймс отпустил его, и Регулус закрыл глаза. Его лицо сморщилось от смеха, когда лист упал на стол. Он повернул голову обратно на руки, и Джеймс захихикал, наклонился и положил две руки ему на спину, немного встряхнув его, обмякшего от веселья. Откинул голову ему на спину. Им потребовалось десять минут, чтобы прийти в себя и успокоиться — достаточно, чтобы рассказать Регулусу о том, что произошло снаружи, — и за это время: — Регулус, — сказал Сириус. — Истинный, настоящий вопрос. Мать... ну, или, эээ, гувернантка какая-то, или, может быть, Цисси, они когда-нибудь проводили тебе... ну... ну, знаешь... — Если ты скажешь «лекцию», я оторву тебе уши и засуну их тебе в глотку. — Ладно, — сказал Сириус, кивнув один раз. — Понял. И: — Да, — усмехнулся Регулус, поправляя рубашку. — Я знаю, что у нас одинаковый слух, Сириус, именно поэтому я собираюсь, — он энергично жестикулировал, — заняться диким сексом где только можно и дать тебе понять, каково это. Сириус удивленно приподнял бровь. — С кем, могу я спросить? Полная тишина. — Ну ладненько, — сказала Доркас, хлопнув в ладоши. И, может быть, секунд через двадцать: — Боже мой, да, Доркас, я знаю, что такое кинки, — воскликнул Регулус, — пожалуйста, пожалуйста, убери нож ради любви к ебаному Салазару. О, Боже, пожалуйста, убери... И этого, пожалуй, достаточно. Все утро, на самом деле, было похоже на лихорадочный сон, и только около половины восьмого, может, в сорок пять минут они действительно смогли перейти к сути, объяснив ситуацию с мертвым охотником, которую Ремус, если честно, до сих пор не осознал — еще даже не восемь утра, а он закончил трахаться в три и встал в пять, дайте ему переварить все, — Доркас взяла на себя инициативу. На самом деле, все, чего они хотели, это чтобы Регулус посмотрел и узнал, может ли он что-нибудь уловить. Желательно поскорее, пока трупак не начал вонять. — Что с ним случилось? — спросил Регулус, наклонившись, чтобы посмотреть на фотографию, которую Доркас сделала на свой телефон. — Ну, мы не узнаем наверняка, пока ведьмы не помогут, — сказала она. — Дора ушла, а Мэри спит как убитая до полудня, так что она не поможет. У меня есть несколько мыслей. — У тебя? — спросил Ремус. На этот раз он опирался на плечо Сириуса. Марлин ковыряла в миске виноград, который раздобыла, и обвела взглядом их группу. Доркас вздохнула. — Ну, — сказала она. — Я думаю, это очень похоже на зелье, которое принял Регулус. В пещере. Ремус практически почувствовал, как Регулус застыл. От него исходил холод, словно от открытой двери морозильника. — Бенджи сказал, что у него были галлюцинации, — объяснила она. За столом все затихли, чтобы послушать. — Говорил без разбора. Дрожь, лихорадка, паника. И что он, казалось, не контролировал свой разум. Как будто его что-то захватило. Как будто он хотел говорить... или говорил, но слова из его головы не доходили до рта. Что-то пошло не так, в корне, понимаете? Тишина. — Прошу прощения, — пробормотал Регулус, шаркая стулом по полу, встал и вышел из комнаты, не удостоив ее еще одним взглядом. Все молча смотрели ему вслед. Доркас повернулась к столу. — О, Боже, — пробормотала она, закрыв лицо руками. — Простите. Я даже не подумала. — Все в порядке, — сказал Джеймс, вставая. — Не волнуйся. — Мне жаль, — снова сказала Доркас, поворачиваясь, чтобы посмотреть ему вслед. И вот их стало трое. — Что ж, — сказала Марлин. — Эм. Это была потрясающая интерлюдия, ребята. Развлекательная, познавательная. Я думаю, нам всем пора возвращаться в постели, самостоятельно. — Должен ли я...? — задумчиво сказал Сириус. Он не сводил глаз с двери с тех пор, как Регулус вышел через нее. — Джеймс справится, — мягко сказала Марлин. Сириус нахмурился. Посмотрел на Ремуса. Он кивнул. — О чем я думала, — пробормотала Доркас, проводя рукой по лицу. — Он бы не хотел этого слышать. — Все в порядке. — Мне бы пиздец, как не хотелось этого слышать, — вздохнула она. — Мы все немного на взводе, я думаю, — сказала Марлин. — Давай. Пора спатушки. Доркас повернулась к ней, подперев щеку руками. — Ты только что сказала «спатушки»? — Мхм, — кивнула Марлин, улыбаясь. — Спатушки. — Это было по-человечески. Ты прям как мама на детской площадке в начальной школе. — Хочешь, чтобы было по-вампирски? — спросила она. — Абсолютно нет... Марлин уже прочистила горло. — Отведите меня в мой атласный гроб, — царственно начала она, — где я смогу почивать и набираться сил, чтобы отправиться в путешествие по Трансильвании, когда наступит бархатная ночь. Доркас уже уходила. — Мне за тебя стыдно. — Мой атласный гроб! — крикнула Марлин, спотыкаясь и вставая со стула вслед за ней и приглушенно смеясь сквозь набитый виноградом рот. — Иди сюда, шлюшка, тут места хватит на двоих! Дверь закрылась, и они остались вдвоем. Сириус медленно повернулся к нему. — Марлин только что назвала Доркас шлюшкой? — Честно говоря, я не знаю, не померещилось ли мне все, что произошло за последние два часа, — сказал Ремус. А затем: — Пожалуйста, отведи меня обратно в постель. Сириус поднял его в свадебном стиле. Ремус даже не жаловался на этот раз. Они уснули через десять минут. *** Мэри заплетала волосы Доркас. Она сидела в кресле, ее волосы были заправлены под чепчик, а Доркас примостилась внизу на скамеечке для ног; вечером, когда снаружи было холодно и темно, но жалюзи были закрыты, здесь они находились в халатах и спортивных штанах. Развалившись перед злобным камином за жалкой металлической решеткой. Волосы Доркас были разделены на три части на макушке, для удобства, пока Мэри заплетала косички, начиная с затылка и продвигаясь вверх. Она сделала примерно половину. Ее ловкие пальцы были свободны для лучшего результата: не было никаких толстых колец, которые она носила днем, и перчаток с железными костяшками, которые обычно носила ночью. Они болтали, когда вошел Ремус — он не обратил внимания, а они не заметили его, когда он плюхнулся на диван рядом с ними и накрыл свою руку предплечьем. Ледяной холод щекотал его, и он вздрогнул — он только что пришел с улицы, а вечер был слишком холодным, чтобы втянуться в шутливую драку с Асторией и Изабеллой, а в конце концов и с Драко, который жульничал как черт со своей суперскоростью, пока Ремус не устал и не столкнул его в болото к Астории (которую Изабелла подтолкнула прыгнуть) и Оливеру (который чаще находился в воде, чем на суше); ну и вот он. Его немного затянуло. Ремус протянул руки как можно ближе к огню. Никто из них не поприветствовал его. Мэри наклонилась, чтобы схватить накладные пряди, плавно переплетая их с зализанными волосами на голове Доркас, в то время как та наклонилась — немного более неловко, чтобы не раздражать своего стилиста — и достала маленькую пластиковую коробочку, которая гремела при движении. Она открыла ее и протянула Ремусу. — Выбери цвет. Это была коробочка с бусинами для волос. Она была у нее еще с тех пор, когда им не было и восемнадцати. Хотя изначально там находилось множество цветов, с годами требований минималистичного образа жизни, а также простое неиспользование некоторых из них (она пожертвовала фиолетовые и зеленые девушке, которая жила напротив них в Хакни) позволили естественному отбору взять свое, и теперь на выбор было только пять, все они были похожи на дерево и натуральные оттенки, за исключением медного золота, которое теперь мерцало на фоне света огня. Ей не нужно было спрашивать, но она всегда это делала. Это стало традицией. С тех пор как им исполнилось восемнадцать, Доркас спрашивала Ремуса каждый раз, когда садилась у ног Мэри, заплетающей ей волосы, и он выбирал коричнево-красный. Затем она спрашивала Мэри, которая выбирала бежевый, и в конце концов сама выбирала сочное золото. Летом, когда они еще учились, она заплетала косы до талии, до бедер, иногда вплетала в них малиново-красный, если чувствовала себя особенно счастливой, позолоченные бусины на конце каждой косы, которые звенели при ходьбе. Теперь Доркас спрашивала, какой цвет он выбрал, и Ремус показывал коричнево-красный. Она спрашивала, какой цвет выбрала Мэри, и она показывала бежевый. И в конце, когда ее волосы, длиной до ключиц, как она предпочитала в последнее время, были полностью уложены, Мэри надевала бусины на несколько прядей и закрепляла их; не слишком сильно, чтобы это было непрактично, но достаточно, чтобы это было ею, ее волосами, ее личностью и всеми вещами, которые она носила с собой. Однако прямо сейчас ее волосы были разделены на три части с помощью заколок, Мэри расчесывала последнюю прядь в ряду. А Ремусу было холодно. — Я замерз, — сказал он. Доркас бросила ему одеяло на подлокотник кресла. Он комично в него завернулся и вздохнул, позволяя дню идти мимо него. Прошло два дня; как всегда в последнее время не случалось никаких происшествий, если не считать его выходок с детьми. Большинство охотников ушли, выполняя свои собственные задания по всему штату — общение было неестественным, но оно происходило, что радовало Ремуса, поскольку обычно они просто уходили сами по себе. Появление Стью подняло боевой дух. Но у Ремуса было странное чувство по этому поводу. После всех этих месяцев тишины — двух, поскольку уже наступил май, а HI2 бомбили в марте — разве что-то в этом не казалось... целенаправленным? Намеренным? Возможно, он был пессимистом, это у него получалось лучше всего. Но было такое чувство, что Дамблдора не найдут, пока он сам не захочет, чтобы его нашли. Труп переместили, и Регулус с Дорой оба изучали то, что Стью написал (Ба, позвольте Ремусу напомнить, самая бесполезная подсказка, которая когда-либо существовала в буквальном смысле), и они пришли к... ну. Ничему. Это была незавершенная работа. В этот момент Ремус не мог сказать, кто из их врагов был более угрожающим, Дамблдор или Реддл. С одной стороны, Реддл заявил о себе, громко и гордо, злобно и победоносно, на поколение скорби, освященное его рукой вчера и шестьдесят лет назад. Но, возможно, именно само исчезновение сделало Дамблдора таким ужасающим. Ремус чувствовал себя довольно глупо, что все еще был захвачен их последней встречей, тем маленьким карманом времени, который все еще так на него влиял. Он никогда бы не сказал этого Сириусу, потому что он всегда был первым, кто принимал чувства ради самих чувств, но, Боже, было что-то настолько неподобающее в глазах Дамблдора и в наждачном прикосновении его пальцев к преданному запястью Ремуса, отравленного сывороткой правды — иногда Ремус чувствует, что его контроль — это все, что у него есть. И все, чего, похоже, хочет Альбус, — это контроль. Ремус боится бездны ночи, чувствуя, что он появится в тенях и исчезнет в них без особого крика, но заберет все вместе с собой. Потому что, по крайней мере, Реддл сделает из своих убийств зрелище. По крайней мере, Ремус увидит, как он приближается. Реддл — тот тип монстра, которого Ремус понимает. Чувствует себя с ним едва ли не связанным, не из симпатии или сочувствия, а из понимания того, как он работает. Проблема и решение. Монстр дает о себе знать, Ремус Люпин его убивает. Это его чертова работа. И, по крайней мере, это то, что их объединяет, если честно, поскольку их стирание с карты мира означает, что они в конечном итоге приведут Ремуса обратно к ним. Заманят. Ремус знает, что достаточно одного — одного знака от одного врага, он появится, и они все уже будут там, как демоны из прошлого. Достаточно лишь одному из них послать дымовой сигнал, и другой прибежит. Общие враги, общие друзья. Андромеда, где-то в Европе, подпевает кончикам волос Беллатрисы, когда они по инерции догоняют ее. Мы идем. Гони к банку, посмотрим, кто доберется туда первым. Ни Реддл, ни Альбус не упустят возможности продемонстрировать свою силу и победить, и с этим, своей гордостью, они проигрывают. Монстр дает о себе знать, Ремус убивает его. Это его чертова работа. Когда он проснулся днем после смерти Стью, Тонкс вызвала его наверх к человеку, который дал ему эту чертову работу и приучил его к ней. Когда Ремус осторожно толкнул дверь, она сидела там, выцветшие сиреневые волосы были заправлены за уши, руки сложены вместе и прижаты к подбородку. Тонкс повернулась, чтобы посмотреть на него. Она выглядела уставшей. Что касается охотничьих дел, Ремус на самом деле не знал Тонкс. Ее подразделение начало тренироваться в год его выпуска, так что они просто не пересеклись, просто не встретились друг с другом в школе. Большинство насмешек, которые он слышал о ней, были связаны с Грюмом. Твоя замена, говорили они. Грюм благоволит ученикам раз в вечность, лучше вернись к нему на службу, Ремус, она станет его любимицей. Часть него была немного раздражена, но по большей части ему было все равно. Он скорее хотел, чтобы люди перестали болтать о Тонкс в отношении мужчин вокруг нее и начали говорить о ее настоящей личности, но не было ни того, ни другого. Она встала, задумчиво улыбаясь, когда Ремус закрыл дверь. Грюм спал. Он выглядел хуже. Нога все еще была на месте. — Есть новости? — спросил он. — Инфекция распространилась на одну из его почек, — ответила она, — но они почти уверены, что смогут это вылечить. — Хорошо, — Ремус кивнул. Он все еще не был уверен, зачем она пригласила его сюда. Но она отошла в сторону, подальше от стула. Прочистила горло. — Он скоро проснется. Они дали ему трехчасовую седацию в 12. И я думаю… — Тонкс замолчала, тепло глядя на Грюма. Пожала плечами. — Ты должен быть тем, кто ему расскажет. О Стью. Они были друзьями тридцать лет. Ремус даже не ставил это под вопрос. — Ладно, — сказал он, кивнув. И сел на место, на котором только что сидела она. Тонкс кивнула в ответ, пошла к двери и остановилась. Когда Ремус понял, что дверь не закрылась, он обернулся, и она стояла там. Ее лицо скривилось, как будто она чувствовала себя ужасно виноватой в чем-то. Она вздохнула. — Он любит тебя, — сказала Тонкс очень пронзительно. — Я не знаю, скажет ли он сам, пока не станет слишком поздно. Но это правда. Ремус не знал, что на это сказать. Поэтому он промолчал, и она ушла. В комнате было тихо. Повернувшись к Грюму, Ремус потянулся, чтобы сжать его руку. Подержал около минуты, а затем, чувствуя себя ужасно самозванцем, отпустил. Но он оставил руку на краю кровати. Всего в нескольких сантиметрах. Возвращаясь к делу, пока рука Мэри заплетала пряди, а огонь начал согревать Ремуса: Возможно, наиболее примечательным, возможно, единственным успешным делом в их списке дерьма, которое нужно было сделать, стал вызов Лили адского пламени. Теперь она была нестабильна по всем параметрам. Но связь с Сириусом, то, как они зажглись, — это очень помогло ей. Она зажигала фонари. Владея огнем, который отталкивал их, и был единственным, что могло их убить; она была электростанцией. Это было великолепно. Это было истинной судьбой феникса — владеть проклятым огнем. По крайней мере, в преданиях. Вот почему фениксы были бессмертны (по крайней мере, должны были быть, однако бессмертие Лили было в самом низу громады вещей, о которых им приходилось беспокоиться); когда адское пламя становилось чьим-то телом и душой, когда человек наконец примирялся с ним достаточно, чтобы отпустить себя, он перерождался и становился лучше, чем был прежде. Однако Лили сегодня подожгла целое дерево — ее единственная неудача, как она хотела бы вас предупредить, — так что можно было с уверенностью предположить, что она еще не доросла. В свете ее успеха завтра они выйдут в город впервые с тех пор, как выпустили дементоров. Марлин выторговала, что показ их лиц время от времени не нанесет слишком большого урона их нависшей угрозе (возможно, они были столь же опасны, как и их враги); это было достаточно хорошим оправданием для того, ради чего им действительно нужно было пойти, а именно, чтобы прощупать почву, посмотреть, насколько далеко разгорается огонь. В то же время, в небольшом районе Квинса произошло колоссальное количество убийств, что казалось очевидным призывом к вниманию. И, возможно, так оно и было. Но это было убийство двух зайцев одним выстрелом. Итак, они направятся в город. Преодолевая одно препятствие за другим, они (была надежда) перепрыгнут через дементоров, поэтому они не остановятся, пока не появится что-то еще, что приведет их к одной из многочисленных частей Реддла; чтобы приблизить их еще немного, достаточно близко к тому, чтобы перерезать ему горло и наблюдать, как его душа изливается в ударах молний, чтобы небо снова стало голубым, а не мрачно-серым. (Это произойдет раньше, чем предполагал Ремус, просто он еще этого не знал. Но вы теперь знаете. Вы, вероятно, и так знали. Здесь тишина не бывает долгой.) — Ты завтра тоже идешь? — рассеянно спросила его Мэри, вытаскивая из сумки еще одну накладную прядь волос. — Ага. Она хмыкнула. — Чертовы предатели. Доркас рассмеялась, а Ремус зарылся в одеяло. — Знаешь, завтра тебя записали на испытания медальона, — усмехнулся он, и она нахмурилась, но с нежностью. — Добро пожаловать в мир последствий своих собственных действий. («Испытания медальона» — разговорный термин, которым они начали называть тайные испытания, проводимые над медальоном — медальонами, во множественном числе теперь, после того, как подделка Астории была раскрыта (Ремус отдал его, только получив обещание, что тот не пострадает). Названия были глупыми, но это, наряду с «командой дешифровки» и «Операцией: Пожиратель душ», чертовски прижилось.) — Они и без меня обойдутся, — раздраженно сказала она. — Я могла бы помочь вам. — Разве ты не едешь в четверг на север штата с Биллом и Чарли? — Билл и Чарли — это не Доркас и Ремус. Именно здесь Доркас вздохнула, протягивая руку назад, чтобы нежно положить ее на колено Мэри. Это было немного неловкое положение, и оно перекосило ее плетение, поэтому она остановилась, но это было мило. — Скоро мы уедем, — сказала Доркас, улыбаясь, — втроем, куда-нибудь на побережье, на охоту. Как в старые добрые. — Я заставлю тебя сдержать это обещание, — сказала Мэри, смеясь и возобновляя плетение. Доркас ухмыльнулась Ремусу и скрестила пальцы, зная, что если план провалится, она действительно никогда об этом не замолчит. Наступила тишина, в которой Ремус закрыл глаза, чувствуя, что он вполне мог бы заснуть на этом диване, со знакомым потрескиванием огня и шелестом бусинок, пока Доркас пинала коробку ногой. — Я просто скучаю, — сказала Мэри, делая паузу, чтобы собраться с мыслями, — по времени, когда все было проще. Когда мы сидели за барной стойкой в Хакни, слушая нелегальные полицейские передачи, типа гребаного Человека-паука, чтобы попытаться уловить что-то сверхъестественное, — она сделала еще одну паузу. — Бегали с ножами в ножнах и держали меня наготове, чтобы сбивать с толку людей, которые замечали вас, идиотов, с одним из них. Выходили в час ночи, чтобы убить призрака, чтобы вернуться к практическим занятиям в шесть. — И как ты засыпала в гардеробе, — добавил Ремус с юмором, сонно вспоминая, глаза все еще были закрыты. — А я чуть не заколол Доркас клинком Варнклиффа. — Ты действительно кольнул меня клинком Варнклиффа, — сказала Доркас, смеясь, — и Эми пришлось исцелять меня, прежде чем Грюм смог увидеть и надрать тебе задницу... Боже, помните Эми, ту ведьму-трансфера? — Однажды Эми спасла мне жизнь, — сказала Мэри. — С тех пор я думаю о ней каждый день. — По-гейски, — пробормотал Ремус. — В нашей квартире было много всего, — сказала Доркас, шутя, делая вид, будто она мудрее своих лет, — но если что-то и оставалось неизменно — это геи. — Аминь. — Ммм. Женщины. — Ремус, это не... — Тсс. Дай ему сказать. Это важные вещи. Ремус расхохотался, зажмурив глаза еще сильнее, и почувствовал, как сон щекочет его сознание. Он услышал характерный шорох, когда Мэри вытащила еще немного накладных прядей из сумки, звук, когда она положила расческу на бок — легкий шлепок, — и хихиканье Доркас, этот сладкий звук. — Но мы все еще мы, — тихо сказал Ремус. Нежная, уютная тишина. — Мы всегда будем собой, — ответила Мэри. — До самого конца, — добавила Доркас. (До самого конца. Такая огромная перспектива для такой маленькой комнаты. С потрескивающим огнем, с опущенными глазами и ловкими пальцами, нанизывающими бусины цвета красного дерева на косички, как будто им все еще семнадцать, а Лондон по-прежнему самый большой город в мире.) Но это было очень далеко отсюда. Очень далеко от дома. Он приоткрыл глаз на долю секунды, чтобы увидеть, как Мэри улыбается, склонившись к волосам Доркас, а Доркас улыбается ему. Он глупо ухмыльнулся и закрыл глаза, даже не дав себе ни минуты передышки, прежде чем Доркас сказала: «Ой», и что-то прилетело ему в лицо. Ремус чертыхнулся и тяжело открыл глаза, обнаружив на своей груди маленькую подушку с другой стороны дивана. Он посмотрел на нее. — Ты вырубаешься, а твоя шея будет болеть, если будешь спать только на одной подушке, — сказала Доркас как ни в чем не бывало. Как по учебнику. Как ни странно, ему захотелось плакать. — Я вырублюсь, — пробормотал он, подтягивая голову, чтобы осторожно положить подушку себе за спину, и натягивая одеяло до подбородка, свернувшись калачиком на боку. — А если проснусь с бусинами в носу, я убью вас обоих. — Нет, не убьешь, — любезно сказала Доркас. — Ничего не обещаю, — сказала Мэри еще ласковее. Он рассмеялся. Его охватило течение сна, сопровождаемое позвякиванием бус в коробке и шуршанием маленького бумажного пакета. *** В 11 вечера в Нью-Йорке в середине мая должно быть темно. Однако темноты не должно было быть последние двадцать дней подряд. «Темнота» — это, пожалуй, преувеличение. Ночь была темной, день — мрачным. Это было похоже на грозу — редкие раскаты грома с молниями, которые раньше бушевали над Лондоном влажным летом, натягивая тьму, словно штору на окне, погружая белое пасмурное небо в нечто большее, похожее на морские сумерки. К настоящему времени, уже как двадцать дней, это было константой в городе и его окрестностях. На окраине острова было не так уж и плохо. Конечно, было мрачно, но больше похоже на декабрь, на что-то чрезмерное, чего эти земли еще не видели. Здесь, в Квинсе, было 11 вечера, и было темно, как и должно. Разница в том, что примерно так же темно было и в 8, и в 7, и в 6 вечера. Ремус мог бы, не слишком приукрашивая, признать, что он был недостаточно внимателен к жизни города. Это было бы то, чего он не мог себе представить в то же время в прошлом году. Но, в отличие от той части его души, которая хотела защитить мир, обернуть его в пузырчатую пленку, спасти каждого ребенка от подкроватного демона и каждый мешок с кровью от опустошения клыками в их коже, он не мог. Отношения Ремуса с его работой и его совестью, как это очень хорошо известно, тяготили его некоторое время. Просто все остальное тяготило его сильнее. И там, где всегда будет эта его часть — этот иррациональный голос, говорящий, что он может это исправить, может что-то сделать, может помочь людям, которых проклинают и убивают, и астматикам, которые задыхаются от тумана; людям, которые не могли выйти из своих домов в течение нескольких дней, и людям, которые могли, поставив себя на линию огня, о существовании которой они даже не знали, — он не мог. Он не мог сделать ничего. Ремус мог сказать себе это: сказать, что он не мог ничего сделать, и понять, что самые неотложные дела были дома и дела еще более неотложные на его орбите, которые как бы отошли на второй план; охота на улицах, и крейгслист, и полицейские сирены, зовущие на помощь, оставленные; он мог сказать себе это и все равно слышать голос, избивающий его в глубине сознания. Он мог сказать себе, что каждый сделанный им шаг, каждый вдох, наполненный огнем феникса, будет, в конечном счете, для большего блага, а в его голове будет голос, который не верит в это, и его это устраивало. Это успокаивало. Присутствие этого голоса означало, что его совесть все еще работала так, как раньше. Присутствие этого голоса означало, что все еще была часть его прежнего, грохочущая где-то между металлическими прутьями, удерживающими его мозговые волны, и его это устраивало. Возможно, если бы он сказал это Грюму, тот назвал бы его испорченным, но он не думал, что кто-либо из них — кто-либо из его охотников — имел право что-то говорить друг другу. Никто из них ничего не сделал. Они все были одинаково ужасны. Ведь глупые клятвы, которые он давал, будучи охотником, ставить человечество на первое место и превыше всего, не предусмотрели многих вещей. Одна из таких, а именно Сириус Блэк, — это все, что он может сказать по этому поводу. Вторая — это, безусловно, угроза со стороны подземных змей фракционных вампиров, работающих на Темного Лорда, нищих, агрессивных и полных решимости разрушить все устои под ногами, пока вы не обнаружите, что ваши подошвы горят, когда вы стоите босиком на земной коре, прежде чем даже осознаете конец своей предыдущей мысли. И третья — туман, настолько густой и неприятный, что во время атаки ходили слухи о том, что город закроют, что Центр по контролю и профилактике заболеваний приказал всем оставаться дома до особого распоряжения, и из уст в уста передавались слухи о том, что они действительно рассматривают слово «эпидемия», хотя патогены в этом не участвовали, пусть они даже никогда раньше с таким не сталкивались. Фанатики, нагнетающие страх и «второе пришествие», довели социальные сети до истерики. Создалось впечатление, что естественный мир отворачивается от них; если бы они только знали, насколько неестественно это все было. В любом случае, жертв было сорок три. Именно столько зафиксированных смертей — которые были связаны с дементорами — было до сих пор, за три недели. Марлин вывешивала данные о них на большой доске в вестибюле Променада. Люди нечасто выживали после Круциатуса. Сорок три — нет. В сети гуляли видео, на которых люди корчились на бетонной дороге, словно из них изгоняли демонов, и их всегда было не меньше трех одновременно. Дементоры нападали редко, но когда они это делали, об этом знали. И всегда где-то поблизости происходило какое-то убийство, потому что они следовали за своими темными хозяевами, как собаки на поводке. Эти тени были умнее, чем можно было бы подумать. Они знали, кому подчиняться, а кому нет. Итак, из четырнадцати нападений было совершено сорок три убийства, большинство из которых произошло только на прошлой неделе. Только тогда Ремус по-настоящему осознал масштаб — захваченный драмами Лили и Сириуса, вытягиванием информации из Снейпа, помощью с испытаниями медальонов и расшифровкой, нахождением рядом с Драко и Асторией, сном рядом с полицейскими проводами и компьютерами, которые Доркас взломала для Андромеды где-то в Осло, поисками Беллатрисы, когда настала его очередь помогать находить зацепки — три дня назад, когда он вошел в гостиную и увидел Бенджи и братьев Уизли, Билла и Чарли, которые смотрели новости после очередного нападения. Это было первое, что попало на видео, хотя и плохого качества. Он сидел и слушал, как женщина из новостей кратко излагает суть дела, а затем дает скучные рекомендации от правительства, и чувствовал вину в глубине своего живота, пока Бенджи не выключил видео. — Это плохо, — пробормотал Билл. Ремус почувствовал чье-то присутствие рядом с собой и повернулся, чтобы увидеть Лили. Это было как раз перед фиаско с ней и Сириусом. — Очень плохо, — пробормотал он в ответ. Они переглянулись. Это были паника, тепло и страдание, когда Лили схватила его за руку. Он сжал ее. Два дня спустя, как только им дали зеленый свет на это начинание, именно Драко не хотел, чтобы Ремус уходил. Они сидели на дереве. Если Ремус был определенно менее резвым, чем целевая аудитория для лазания по деревьям, то ребенку нравилось там, наверху. Драко спускался время от времени — он подружился с Асторией, как Ремус и предполагал, — но большую часть времени после заката его можно было найти на дереве, иногда с пакетом крови, который он небрежно потягивал, иногда с книгой, которая, казалось, материализовалась из ниоткуда. Вчера вечером, до того, как стало совсем холодно — до того, как его втянули в шалости с детьми, и до того, как Драко и Астория оказались в болоте, — они сидели рядом друг с другом на дереве, глядя на воду. Если смотреть под правильным углом, можно было почти увидеть золото опеки Пандоры над поместьем, мерцающее на блестящей поверхности. Как будто это было достаточно волшебно, чтобы пройти по ней, но никто из них не был Иисусом, и он не придет в ближайшее время, независимо от того, что говорили люди на улицах, увидев восторженный туман, пожирателей душ. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо сказал Драко. У него была привычка выдавать эмоции только через диалоги; его голос был пустым, эмоции в нем были стерты чистокровным воспитанием. Но ты знал, чем пустее он был, тем больше человек заботился о тебе. Здесь он был монотонным. — У нас есть фонари, — ответил Ремус, — и Лили, — пауза, а затем: — мы не сможем выиграть эту битву, если не пойдем на риск. Драко некоторое время молчал. Он ковырял лист на краю своей ветки. — Вероятно, я не буду вступать с ними в контакт, — снова сказал Ремус, заполняя тишину. — Это будет быстрая экспедиция, быстрый выезд из области. С фениксом и двумя чистокровными, — твоими дядями, чуть не сказал он. — Со мной все будет в порядке. Драко ничего не ответил на это. Он разорвал лист настолько, что делать это дальше было невозможно, а затем поднял глаза на стеклянное, затянутое облаками небо. В последний раз они видели синий цвет в день вспышки Лили. Даже вампиры, которые горели под ним, скучали по небу. — Как думаешь, они когда-нибудь исчезнут? — тихо спросил он. Ремус промычал. — Кто ими управляет? Мгновение Драко не двигался и не говорил. Он отвел глаза и повернул голову, когда понял, что это не риторика и что Ремус на самом деле хотел, чтобы он ответил. — Нет, это не вопрос с подвохом. Я спрашиваю: кому они подчиняются? — Ты знаешь, кому, — сказал Драко. Ремус вздохнул. — Просто ответь на вопрос. — Темному Лорду. Ремус никогда не слышал, чтобы он называл Реддла по имени. — Верно, — сказал Ремус, — а что случится, если Темный Лорд умрет? — Они либо подчинятся тому, кто его убил, либо разбегутся, — самодовольно ответил Драко. — И что мне нужно найти, чтобы убить Тома Реддла? Пауза. — Крестражи. — А что мне нужно сделать, чтобы найти крестражи? Примерно в этот момент Драко сложил пазл. — Да, ладно, я понимаю, — раздраженно ответил он. Ремус улыбнулся и поднял брови, желая, чтобы ребенок это озвучил. Он застонал. — Уйти. Тебе нужно уйти. Драко снова посмотрел в небо. Нахмурил брови. Это был страх. — Мы должны встретиться лицом к лицу со своими самыми большими страхами, чтобы победить их, — мягко сказал Ремус. — Я посмотрю Тому Реддлу в лицо и убью его, и когда я это сделаю, они все исчезнут. Драко отвел взгляд от неба, чтобы повернуться. Посмотреть Ремусу в глаза — Ремусу, сидящему прямо рядом с ним, — и впитать его слова, впитать их, природу и воспитание, которые они воплощают. Он резко кивнул. — Береги себя, — монотонно сказал он, срывая еще один лист с конца ветки, где только что была зверски растерзана его сестра; Ремус улыбнулся. — Обязательно, — сказал он, и на этом всё закончилось. Наступила ночь. В 11 часов вечера Помонок превратился в город-призрак. В центре Манхэттена, вероятно, было больше бездельников, больше прогуливающихся, гордых и равнодушных людей, в этом маленьком жилом уголке Квинса, но их группа до сих пор видела только двух человек, выгуливающих собаку и поворачивающих за угол, и одного мужчину в противогазе, бегущего по улице со спортивной сумкой, которую он держал в обеих руках. Так что в целом это был он, Доркас, Регулус, Сириус и Лили. — Прям команда мечты, — сказал Сириус. Но теперь это уже не казалось мечтой. Сириус и Доркас держали фонари, зажженные пламенем Лили, а сама она сгустила мягкое пламя в своих руках и, после слияния с Сириусом ранее, могла безопасно удерживать его до десяти минут. Им приходилось держаться от нее на расстоянии не менее фута, иначе она могла потерять контроль и сжечь всех дотла, но она уже шла к цели. Не то чтобы было темно в плане освещения. Уличные фонари все еще горели, из окон все еще лился свет — они шли по дороге, которая в основном, если не полностью, была застроена многоквартирными домами. Дорога была пыльной и заставленной машинами, у большинства зданий располагались небольшие дворики, вдоль улиц росли деревья. В конце дороги стоял металлический забор немного выше Ремуса, отделявший парковку. Последняя жертва здесь была обнаружена в мусорном контейнере на свалке, примыкающей к улице, огибая небольшую тропинку вокруг одного из зданий, которая вела в переулок. В настоящее время они уходили от него по дороге, чтобы держаться подальше от деревьев, а также чтобы лучше видеть. Машины были пустыми. Воздух ощущался ужасным на вкус. Ремус не мог точно определить, что в нем было. Воздух в Нью-Йорке сам по себе не был каким-то свежим, но здесь, сейчас, он ощущался как-то терпко. Как запах в слизистой оболочке носа, такой сильный, что его можно почувствовать, когда вдыхаешь. Плюсы выхода ночью были в том, что: A) это, несомненно, было именно то время, когда рыскали сами вампиры, и Б) дементоров было бы легче заметить на фоне искусственного блеска уличных фонарей. Если подумать, туман, который они создают, — это камуфляж. Их не было бы видно на фоне серого света, пока не стало бы слишком поздно. По крайней мере, здесь была разница в оттенках. Минусы выхода ночью: А) было холодно и Б) было холодно. — Немного прохладно, да? — рассеянно заметила Лили, пока пламя горело в ее руках. — Я буквально убью тебя, — ответила Доркас. — Ну, ладушки. — Там определенно было несколько, — сказал Регулус, игнорируя весь разговор — ну, он, вероятно, его не слышал. Слишком потерянный в своих собственных ощущениях, пытаясь уловить следы. Сириус также не проявил никаких признаков узнавания, когда повернулся, чтобы посмотреть на брата. Их сосредоточенные лица были удивительно похожи. — Я улавливаю по крайней мере семь запахов. Два старых, пять недавних. — Шесть, — поправил Сириус, пятясь по мере их продвижения. — Только один старый. Прохожий, я думаю. Пять недавних. Двое кажутся обычными. На это Регулус вздернул нос. — Я совершенно уверен, что семь. — Я совершенно уверен, что шесть, — ответил Сириус, проводя пальцем по капоту машины. Ремус шлепком отбросил его руку. — Не трогай, — пробормотал он. — Сработает сигнализация, и они все разбегутся, и старые, и новые. Сириус закатил глаза, как будто Ремус только что испортил ему веселье, но смирился. Они продолжили идти, в основном молча, Лили и Сириус впереди, а остальные позади, и Регулус замедлился, чтобы идти в ногу с Ремусом. — Семь, — пробормотал он. — Ше-есть, — нараспев произнес Сириус, немного проскочив вперед и свернув на дорогу справа. — Сюда. Они все последовали за ним, за угол на меньшую улицу. Здесь внизу были дома, умирающие кусты перед окнами, лестницы, ведущие к входным дверям с подъездными дорожками, которые спускались к гаражам. Вокруг были разбросаны мусорные баки. Большинство дворов были ухожены, но некоторые — нет. Одна из труб дымила. Это было приятное место — рабочий район, и поэтому не самый ухоженный, немного жутковатый ночью и в тишине. Но они не столкнулись ни с какой опасностью, пока не нашли ту, которую искали. Сириус остановился за пределами жилой зоны, рядом с большой стеной и зданием, похожим на офисное, около переулка, и посмотрел на небо. — Что? — спросила Доркас, сделав два шага вперед, прежде чем поняла. Теперь она повернулась. — Вы слышите? — пробормотал он. Регулус подошел к нему, прищурился, глядя ему в лицо, а затем поднял глаза, чтобы проследить за направлением его взгляда. В глубокую черную бездну неба. — Слышим что? — спросил Регулус. Лили подошла и устроилась рядом с ним, Сириус посмотрел на нее. Ветерок шевелил волосы на затылке Ремуса, и Лили кивнула. — Они знают, что мы здесь, — сказала она. — Дементоры? — воскликнула Доркас, опуская руку с ножом и быстро моргая. — Ты их слышишь? — Чувствую, когда концентрируюсь. Я чувствую их гнев. Потому что они хотят добраться до нас, — Лили щелкнула пальцами, и вспыхнуло пламя, — но они не могут. — Это так... Ремус, стоявший теперь рядом с Регулусом и перед Сириусом, смог точно определить момент, когда все трое уловили это. — Тсс, — Сириус сделал жест рукой, чтобы они оба заткнулись. Ремус почувствовал, как его затылок покалывает, а все тело Регулуса напряглось, спина выпрямилась, словно он был котом, готовым к прыжку. Наступил момент, когда все замерли в мучительной тишине. — За нами следят, — прошептал Сириус, не обращаясь ни к кому конкретно. Руки Лили запылали, возможно, против ее воли, а воздух, и без того густой, стал еще гуще. Сириус поставил фонарь на землю и шагнул по бетону. Сделал мягкий жест рукой, чтобы отозвать Доркас в сторону, а затем снова пошел вперед, двумя широкими шагами, к маленькому темному переулку на углу равнины. — Ну, ладно, — сказал он нормальным, повелительным тоном, — почему бы тебе не выйти и не поздороваться прямо сейчас? Ничего не произошло. Мгновение ничего не происходило, и Ремус крепче сжал рукоять своего клинка. И тут случилось нечто необычное, потому что уши Ремуса показались ему слишком большими для его тела, или, может быть, ноги вампирши были недостаточно длинными для ее, чтобы по-настоящему подкрасться к нему. Когда был дан очевидный сигнал и все три вампира одновременно вышли из укрытия, девушка появилась прямо за ним, и он развернулся и выхватил свой кинжал как раз вовремя, чтобы приставить к ее горлу и немедленно порезать, прежде чем она успела наклониться. Он не был уверен, что происходило с остальными, потому что он выдернул свой кинжал и пнул девушку в живот, и она, шатаясь, отступила назад от их группы на полоску травы на тропинке. Она подняла глаза и зашипела на него — Ремус должен был сдержаться, чтобы не насмехнуться над ней. Когда она встала, несмотря на неуклюжие ноги и неустойчивость, то сделала это с изяществом. Это был типичный вампирский бой. Она, очевидно, была обращена совсем недавно — если бы Ремус должен был оценить, он бы сказал, год или полтора назад — и поэтому ее стиль боя был очень похож на его собственный, удары, которые он мог блокировать, и зубы, которых он мог избегать, поскольку вампирские бои часто имели преимущество только потому, что они были улучшены, и обучение, специально направленное на борьбу с этими улучшениями, дало ему возможность уклониться, когда она бросилась к его шее, и схватить ее за затылок; большой палец надавил на нижнюю часть ее челюсти, чтобы придушить, и увеличить расстояние, чтобы ударить в спину. Он мог бы вонзить кол в ее сердце, он точно знал, куда бить; точное место, куда можно ударить по спине, чтобы он не убил ее, но сильно ранил, вывел из строя на достаточно долгое время, чтобы поставить ее на колени, нанести еще один удар, ослабить настолько, чтобы в следующий раз, когда она встанет, то будет тяжело стоять на ногах, как орел, несущий ношу обратно в свое гнездо, и он мог бы снова повалить ее на землю. Он, вероятно (определенно), мог бы убить ее, когда обошел сзади. Он просто не хотел. Он развлекался. Вероятно, именно это наслаждение каким-то образом повлияло на следующий результат, потому что примерно в восьми футах от него кто-то пнул фонарь — он не знал, кто это был, — и стекло разбилось, огонь вспыхнул на асфальте, словно его облили бензином. И Лили была там, громко ругаясь и высасывая его, за исключением того, что это оставило ее спину открытой, и один из вампиров освободился и подбежал, чтобы напасть сзади. Одно прикосновение, и она взорвалась, однако, она обожгла Регулуса в процессе, пытаясь достать угрожающего ей вампира, и хотя вся эта катастрофа произошла за пять секунд, она отвлекла Ремуса, и девушка одержала верх, пнув его кинжал куда-то в траву, в сторону одного из наклонных гаражей, который не освещался уличным фонарем, а вместо этого спускался в никуда. Она пнула его кол на дорогу, тот покатился в огонь. Девушка толкнула Ремуса в траву и ударила по лицу. Ее клыки были дикими, лицо еще более диким — она была бешеной, так явно, — и она вонзила ногти в его руки так сильно, что когда он попытался схватить ее за шею, те вонзились еще сильнее, и это было больно, но он рванулся вперед, чтобы перевернуть ее на спину и задушить, обращаясь с ней, как с извивающимся животным, которого приходилось прижимать к столу, чтобы вколоть успокоительное. Ремус ударил ее, чтобы заставить замолчать, надеясь выбить несколько этих чертовых зубов, которыми она поцарапала его руку, а затем, вспомнив, что она отбросила его кинжал, и он не успел выхватить другой, ударил ее снова, и снова, и снова, и снова, пока она не покрылась кровью и синяками, как и его костяшки. Он пытался усмирить ее силой, по крайней мере настолько, чтобы он мог дотянуться одной рукой до своей сумки и вытащить один из маленьких ножей, которые носил с собой, но она так яростно отбивалась, что он не мог найти для этого ни секунды. Итак, Ремус избивал ее до тех пор, пока она не почернела, не посинела, не покрылась кровью и стала почти неузнаваемой, а затем пропихнул три пальца ей в рот, удерживая за голову и пытаясь вывихнуть челюсть. И он почти закончил — он уже делал это раньше, он чувствовал напряжение, — когда произошло что-то странное. Его нож вернулся к нему. Из темноты склона подъездной дороги, слева от него, он проскрежетал поперек тропы и упал на траву рядом с ним. Он прищурился, вглядываясь в тень (на этот раз крепко сжимая ее), но ничего не увидел, и через мгновение, пока девушка продолжала извиваться под ним, он фыркнул и вытащил теперь уже окровавленные пальцы из ее рта, чтобы схватить нож, ударил ее головой об землю и воткнул лезвие под подбородок, прямо в мозг. Она замерла. Ремус согнулся, отталкиваясь от трупа, и сел рядом, чтобы перевести дух на мгновение, прежде чем оглянуться в темноту, из которой пришла помощь. У него с собой не было фонаря. У Доркас был один оставшийся фонарь. Он сидел, размышляя над двумя вещами — пойти ли ему сейчас на разведку или предоставить это всей группе, и что, черт возьми, он собирается делать с трупом этой девушки, — а затем услышал, как его позвал, несомненно, Регулус, потому что он был единственным человеком, который все еще называл его «Люпин!» Он поднялся на ноги, на мгновение остановился, чтобы посмотреть на труп, осмотреться вокруг, надеясь, что никто не появится, посмотреть вверх, надеясь, что не появятся дементоры, а затем побежал туда, куда, очевидно, переместилась их драка, если судить по распростертому трупу молодого человека и тлеющему отблеску огня, видневшемуся из переулка. Он добрался туда, и Доркас пригвоздила мужчину к деревянной стене. Два ножа в ладонях: одно лезвие раскалывало дерево, а другое прямо его горло. Какое-то болезненное подобие библейского распятия. Доверьте Доркас распять человека. Он хрипел, пряди черных волос падали на его глаза, которые в ужасе бегали по сторонам. Ремус не был уверен, кого он больше боялся: Регулуса или Лили, которая в настоящее время поддерживала форт почти щитом тонкого огня над головой. Ремус мог видеть танцующие тени от него. Он знал, что дементоры услышали действие, они приближались. — Все в порядке? — спросил он, и все кивнули. Сириус прислонился к стене. Его рука была покрыта кровью, а у его ног лежало окровавленное человеческое сердце, и, несомненно, в груди трупа, через который Ремус перешагнул по пути, была дыра. Доркас крутанула нож между пальцами (Ремус никогда не поймет, как у нее вообще остался один) и указала на вампира. — Хочешь оказать честь? — спросила она с таким искренним выражением, что Ремус едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Он шагнул вперед, вытащил кинжал из горла мужчины и отступил назад, чтобы встать в ряд с остальной частью своей группы. Вампир застонал. Каждый выдох был слышен, напряжен и почти гортанен из-за того, что он задыхался, пока его кожа восстанавливалась, и когда он смог повернуть голову, он откинул волосы с лица и посмотрел не на огонь, кинжал или его владельца, а на Регулуса Блэка. — Ты, — выплюнул он. — Я, — радостно сказал Регулус. — ...Кто это? — спросил Сириус, прищурившись и переводя взгляд с одного на другого. — Понятия не имею, — сказал Регулус, прислонившись спиной к стене, и на его лице появилось что-то обаятельное. — Я тебя знаю, — сказал вампир. — Да, все знают, — пренебрежительно ответил он. — Слова «предатель крови» тебе ничего не говорят? Вампир прорычал: — Кое-что. Он улыбнулся. — Я так и думал. Сириус, очевидно, устав от непринужденной перепалки, шагнул вперед и обхватил окровавленной рукой рукоять кинжала, торчащего из руки вампира. Он дернул ее, и вампир закричал; Регулус зажал ему рот рукой. — Не беспокойся, — сказал он, — никто тебя не услышит. Мы убили всех твоих друзей. — Темный Лорд убьет вас, — сказал он, хрипя от боли. Именно здесь Ремус заметил пятна крови на его рубашке. Без сомнения, Доркас. — Он сожжет вас... — Я определенно уже слышал все это раньше, — вмешался Ремус. — О, они все как попугаи Беллатрисы, — пробормотал Регулус. При упоминании ее имени глаза вампира расширились. Регулус расхохотался. — Видишь? Жалко. Бел-ла-трис-са. Тебя это пугает, полукровка? Лили нахмурилась и ткнула его локтем. — Где Реддл? — спросил Сириус, снова надавливая на нож. Вампир закричал. Регулус закатил глаза. — Вы никогда не узнаете, — процедил он сквозь зубы, и кровь капала у него изо рта. — Ты ведь сам не знаешь, да? Это застало его врасплох. Он на мгновение запнулся, пока Сириус не продолжил: — Могу поспорить, ты никогда даже не встречался с этим человеком. — Скоро встречусь, — сказал он, и Сириус остановился. На короткий, короткий момент. — Нет, не встретишься, — сказал он. В его словах звучала насмешка. Ремус распознал стратегию, но не мог понять, в чем она заключалась. — Хочешь знать, почему? Тебя, мой друг, сразил охотник. Не феникс, который может стрелять огнем из рук, не пара чистокровных… — он повернулся и указал на Доркас, которая махала ножом в руке, — она. Человек. Том Реддл не тратит свое время на слабаков, которым люди надирают задницы. Типа, ну... — Сириус хрипло рассмеялся. — Приятель, ты понимаешь, как это неловко? Я бы лучше умер от рук дементора. — Я бы предпочел, чтобы Малфой оторвал мне голову в 1959 году, — сказал Регулус, хотя это было скорее отступлением, чем чем-то действительно полезным для допроса, — и это о чем-то говорит. Это было действительно унизительно. — Ты помогал, — прошипел вампир, обнажив зубы. — Если бы были только я и она, — и он посмотрел на Доркас сверху вниз, с все более отвратительной усмешкой на губах, от которой Ремусу захотелось ударить его прямо в лицо, — я бы победил. — Хочешь проверить эту теорию? — спросила Доркас. Вампир закатил глаза, и она шагнула вперед. — Нет, я на сто процентов серьезно. Ты и я, сейчас. Даже Сириус на мгновение выглядел озадаченным. Вампир запнулся. — Да... — захлебнулся словами. — Я имею в виду, нет, пошли вы, предатели крови, идите на х... Сириус снова надавил на нож. — Блин, его крики просто раздражают, — пробормотала Лили, съежившись. — Понимаю, — сказал Сириус, его глаза блестели от волнения, и он пристально посмотрел вампиру в лицо так, что они оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. — Значит, ты бредишь. — Я... — начал вампир, а затем, казалось, осознал сказанное. — Что? — Бредишь, — повторил он, — ты даже не хочешь выйти против крошечного человечка и думаешь, что Том Реддл... что, выбрал бы тебя из сотен своих подданных, чтобы встретиться? Тебя? — Он уже, — прорычал вампир, — по сердечному приглашению... — Сердечному приглашению куда? — Сириус рассмеялся ему прямо в лицо, скривив верхнюю губу, выставив клыки, и это было устрашающе. — В Букингемский дворец? — Бал… — выдавил вампир, несмотря на силу Сириуса, давящую ему и на горло, и на руку. Все замерли. Сириус тут же отпустил. Его лицо приняло спокойное и пытливое выражение. — Значит, они снова его устраивают? — спросил он, а затем повернулся к Регулусу, который вздрогнул от шока. — О, Боже, — рассеянно сказала Доркас. — Вот что писал Стью. — О, Боже, — пробормотал Регулус. — Они снова устраивают Бал? Вампир моргнул. — Эм. Нет? — Когда? — спросил Сириус, почти сразу же нажимая на нож в третий раз, крики вампира эхом разнеслись по воздуху. — Когда? — О, ради Бога, заткнись, — пробормотал Регулус, шагая вперед. Он отвел руку и нанес удар прямо по нижней линии челюсти кричащего вампира. Ремус услышал, как лязгнули его зубы, и почти почувствовал, когда голова вампира ударилась о стену позади, оставив брызги крови, а затем безвольно упала. Очевидно, это не входило в планы Регулуса. — Ты что, убил его? — спросила Лили, пораженная. Она опустила огненный щит — ей как раз пора было сделать небольшой перерыв — и шагнула вперед, чтобы подобрать оставшийся фонарь, поднять его над головой и осмотреть тело. — Нет? — сказал Регулус. Он звучал не очень уверенно. Прошло мгновение, в течение которого их голоса как бы приглушились. Сириус жаловался на своего брата, Регулус защищал свою честь — он не убил его, а только сломал шею, что было самым сложным переломом тела, и поэтому он оставался не в форме и без сознания около пяти, десяти минут. Они все говорили, взволнованные — Доркас наблюдала за этим замешательством — и Ремус почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Как будто кто-то наблюдает за ним. Он сделал три вдоха. Повернул голову в сторону и вдохнул, полностью отключившись от голосов, накладывающихся друг на друга рядом с ним. Медленно исчезая. Сосредоточившись на том, что было позади, в темноте, в бездне, из которой они вышли, в уличном фонаре, мерцающем каждые две минуты, но в остальном мертвом, вялом и бесплодном. В воздухе раздался шорох от чего-то наступившего, достигнув его ушей, и, словно марионетка, потянутая за веревочку, он повернулся, вытащил кинжал из сумки и метнул его, и все это за секунду или, может, за полторы. Наступила тишина, затем послышались шаги, и Лили опустила фонарь ниже, открыв руку, держащую кинжал, а затем девушку с дредами и поднятыми бровями. — Серьезно? — сказала она. — Я только что вернула тебе это. Еще доля секунды, и Сириус прижал ее к стене, так высоко, что ее ноги не касались земли, и она повисла. Сверкающие клыки высунуты, глаза темные и хищные. Она зашипела. — Сири... Сириус, — задыхалась она, молотя ногами и стуча его по плечу. — Ты... знаешь меня. Потребовалась минута, чтобы его лицо прояснилось. Он закрыл рот и толкнул ее вниз, так, что ее ноги коснулись земли, хотя он не ослабил давления на ее грудь. — Ана? Ана смотрела на Ремуса. — Я знала, что это ты, — сказала она, затаив дыхание; Сириус тоже повернулся, чтобы посмотреть на него. — Я узнала тебя с той ночи. Ты помог. Без тебя они были бы бездомными. Себастьян хотел позволить тебе умереть, чтобы мы могли убить ее, а потом съесть тебя, но я убедила его не делать этого. — Прошу прощения, — сказала Доркас, — кто это, блять? — Одна из вампиров, остановившихся в отеле, — сказал Сириус, снова повернувшись к ней. — Тебе следует быть в Лондоне. — Я домоседка, — промурлыкала она. — И теперь я могу продолжать быть ею, поскольку вы убили наших конкурентов. Спасибо за это. Именно в этот момент Ремус вспомнил ее, девушку снаружи отеля, прижимающую к груди ноутбук и одежду, со слезами на глазах. Он не думал о ней с того самого момента. Но она, очевидно, слышала о его сближении с Сириусом, его поддержку сломанному телу. Именно в этот момент он заметил больше движения и впервые за ночь вытащил пистолет, направив его в темноту. Из темноты вышагнула темнокожая фигура в громоздкой коричневой куртке, подняв руки. — Мы здесь не ради неприятностей, — сказал он, вероятно, громче, чем следовало бы. Ремус предположил, что это был Себастьян. — Мы собирались уйти, но услышали, что ты говорил. У нас есть мирное предложение. Он начал медленно лезть во внутренний карман куртки, и Доркас покачала головой. — Мм-мм. Не-а, — сказала она, шагая вперед. Она прижала ствол к голове мужчины и взвела курок, готовясь. Себастьян замер. — Вот так. Теперь давай, — сладко сказала она, и он судорожно вздохнул и возобновил движение рукой, но на этот раз гораздо, гораздо медленнее. Он вытащил листок бумаги. — Положи на землю, — сказала Доркас, — я двигаюсь с тобой. Они присели, очень медленно, и он положил листок на землю. Она сделала глубокий вдох, а затем отвела пистолет от его головы, вставая, как и он, и делая шаг назад. — Три шага назад, — сказала она. — Я обещаю, что с ним все в порядке, — начала Ана, но… — Заткнись нахуй, — сказал Сириус, снова надавливая предплечьем на ее горло. Она немного задохнулась. Это было совершенно оправданно. Они не знали этих людей, на чьей они стороне. Доркас подняла лист и пошла обратно к группе. Она развернула его и прочитала, бок о бок с Регулусом и Ремусом, пока Лили сворачивала огонь в ладонях и снова устанавливала щит. Дышать стало, внезапно, намного легче. — Прочти, — сказал Сириус, ослабляя болезненную хватку, но все еще прижимая Ану к стене, и повернулся, чтобы посмотреть на них. Доркас прочистила горло. — Нашей дорогой Луне Лорелее, — начала она. — Вы сердечно приглашены на празднование бессмертной доблести и превосходства вампиров на Зимнем Балу Темного Лорда, в пятницу четвертого июня две тысячи двадцать первого года, в восемь вечера в Уиттакер-Хаус в Сонной Лощине, округ Вестчестер, Нью-Йорк. Черный галстук уместен. Тема — маскарад. Приносите свои… — ее нос сморщился, и она вздохнула, — приносите свои напитки. Боже, как это отвратительно. — Он устраивает вечеринку, — сказала Лили, повторяя то, о чем думали все. — Вечеринку. — Неделю или две назад здесь проходила девушка, — сказала Ана, все еще находясь в руках Сириуса. — Себастьян украл ее куртку. Это было в кармане. — Вечеринка, — повторила Лили. — Маскарадная тематика?! — Это старая традиция, — серьезно сказал Регулус. — Чистокровные вечера. Это просто фуршеты для людей, разодетых так, чтобы выглядеть наряднее, чем обычно. Но я не знаю, зачем они приглашают... простолюдинов... — Простолюдинов? — спросила Лили, которая, казалось, была озадачена этим больше, чем вся компания. — Я имею в виду, — начал он, вздохнув, — нет подходящего слова. Молодых вампиров. Полукровок. (Она снова нахмурилась. У Ремуса сложилось впечатление, что они уже говорили об этом.) Регулус начал ходить взад-вперед. — Типа, зачем им приглашать этого идиота, — он ударил вампира, все еще лежащего у стены, тыльной стороной ладони по лицу, — и позволять ему разгуливать в шикарном костюме и притворяться одним из них. Он не один из них. Реддл буквально уничтожает ковены, потому что хочет искоренить всех этих... — он снова ударил его, — подонков, так какого черта... Он повернулся. Установил прямой зрительный контакт с Сириусом. — Это ловушка, — прямо сказал Сириус, и Регулус сдулся. — Конечно, это, блять, ловушка, — пробормотал он. Момент молчания. — Мы пойдем, — снова сказал Сириус, уже более прямо. — Конечно, мы, блять, пойдем, — простонал Регулус, обессиленный, уронив голову на руки. Когда стало очевидно, что Регулус не поднимется в ближайшее время, Сириус посмотрел на Доркас. — В карман, — сказал он, указывая глазами на приглашение, — мы поговорим об этом, когда вернемся. А теперь вы, — повернувшись к Ане, а затем взглянув на ее коллегу, в которого Ремус теперь целился из пистолета, поскольку Доркас была занята. — Почему вы не в Лондоне? — Я родилась и выросла в Нью-Йорке, — ответила она. — Неужели ты думаешь, что я уеду из своего города просто потому, что какой-то чертов британец на пятьдесят лет моложе меня с комплексом Бога хочет, чтобы я уехала? Сириус, казалось, обдумывал это на мгновение. Он поджал губы и кивнул головой в сторону Себастьяна. — Кто это? — Мой парень, — прямо ответила она. — Почему он здесь? — Потому что он тоже здесь родился и вырос. — И вы, ребята… — сказал Сириус, глядя на мужчину, которого Ремус тоже прижал к стене, в футе или двух от Сириуса и Аны, — вы просто… — Спрятались, — сказал Себастьян. Он прислонился головой к стене, чтобы посмотреть на Сириуса. — Он убил весь мой ковен. Двадцать человек. За одну ночь. Я был единственным выжившим. Сириус смерил его взглядом, а затем тихо сказал: — Я знаю, каково это. — Я буквально убью тебя, — сказал Регулус, другой выживший, сквозь свои руки. — Ладно-ладно, — быстро сказал Сириус. И больше ему нечего было сказать. — Слушай, — осторожно сказала Ана, — эта война — вот, что это, — вызвала недоверие. Но все, что мы с Себом делаем, это застолбливаем свою территорию. Я не собираюсь покидать Нью-Йорк, пока Нью-Йорк не покинет меня, и я бы пошла и против тебя за него, Сириус Блэк. Я бы пошла против гребаного Бога. — Бога не существует, — сказал Сириус, — мы — доказательство этого. — Тогда я создам его сама, — сказала она. — И я все равно не покину этот город. — Нас много, — вмешался Себастьян, — больше, чем вы думаете. Подпольная сеть вампиров, по несколько в большинстве районов, которые сумели не высовываться. Сохраняйте то, что принадлежит им, сражайтесь с приспешниками Темного Лорда, которые приходят и вторгаются на их территорию. Мы на вашей стороне. У нас общий враг, Сириус. — Тебе не следует называть меня по имени, — автоматически сказал он. — Мистер Блэк, — поправился он резким, испуганным кивком. А затем, тише: — У нас общий враг, даже если вы нас не видите. — Твоя армия больше, чем твое маленькое поместье, — прошептала Ана, снова привлекая его внимание к себе. — Каждого вампира, которого мы убиваем, мы убиваем во имя тебя. — И его, — сказал Себастьян, глядя на Регулуса, который опустил руки и смотрел на них. Прошло мгновение, губы Аны изогнулись в нежной улыбке, и она посмотрела на Ремуса. — И его, — сказала она, кивнув. Он кивнул в ответ. Сириус отпустил ее. Он сделал шаг назад, и Ана глубоко вздохнула. Ремус воспринял это как сигнал опустить пистолет, и Себастьян шагнул к ней, переплетая ее пальцы со своими. Но она продолжала смотреть на Сириуса. — Можно ли мне называть тебя по имени? — спросила она с юмором, и он игриво прищурил глаза, прежде чем кивнуть. Она улыбнулась, а затем улыбка погасла, и она выглядела так, будто вот-вот заплачет. — Спасибо, Сириус, — прошептала Ана, медленно уходя в бездну ночи. Свободной рукой она дотронулась до него, обхватила за шею. Что-то интимное и бесконечно благодарное. — Спасибо за убежище в Отеле. Спасибо, что помнишь мое имя. Когда ты победишь в этой битве, мир вспомнит твое. Сириус стоял, слегка приоткрыв губы, потрясенный, а затем она кивнула. Он кивнул в ответ. Она одарила всех любезной улыбкой, прежде чем уйти, и они оба исчезли в темноте. Рука в нелюбимой руке. *** Они вернулись домой с новостями — к новостям. Звонила Андромеда. У нее была стычка с Беллатрисой. Там, где она, по сведениям Ремуса, остановилась в Осло, они достигли апогея недалеко от Гдыни, в Польше. Она позвонила с кровью на лбу и скудным количеством информации о крестражах, однако у нее было кое-что, что заставило всех коллективно выдохнуть в осознании: — Она что-то сказала, — Андромеда сидела на пассажирском сиденье автомобиля, за рулем был Тед. Ветер был неистовым, но они все равно ее слышали. — Когда я пыталась вытянуть из нее это, она сказала, цитирую, что я могу «узнать об этом сама на балу». Конечно, Сириус и Регулус мгновенно переглянулись. У Лили отвисла челюсть. — Конечно, когда я попыталась вытянуть из нее побольше, она заткнулась впервые в жизни, но... бал? Как Зимний? Они снова устраивают бал? — Похоже, да, — пробормотал Сириус, а затем вытащил свой телефон. — И они хотят, чтобы мы, блять, знали об этом. Слушай, мы тоже слышали про бал, Энди; я отправлю тебе фотку кое-чего, что мы нашли сегодня. Береги себя и напиши позже, ладно? — он сделал паузу. — Теду привет. Андромеда повернула камеру к Теду, который растянул губы в улыбке и оторвал руку от руля, чтобы помахать пальцами. — Привет. Ладно. Пока, — сказал он, медленно протягивая руку вперед, чтобы нажать кнопку завершения вызова. Как только он это сделал, Сириус откинулся на спинку стула. На мгновение наступила тишина. — Итак, — сказал Регулус. — Это ловушка. — Конечно, это, блять, ловушка, — подтвердил Сириус. — И мы пойдем. — Конечно, мы, блять, пойдем, — простонал он, в свои руки, грубо потирая ими кожу. — Они нам фарами это подсвечивают в надежде, что мы увидим. Даже не только они. Дамблдор тоже. — Откуда он об этом знает? — спросила Лили. — Ну, очевидно, они не очень-то осторожны, — пробормотал Ремус. — Какой бы следующий шаг они ни решили предпринять, — сказал Сириус, жестикулируя руками, — он будет там. — Будет толпа, — сказала Доркас. — Огромное количество людей. — Огромное количество низкоуровневых лоялистов-вампиров, — пробормотал Ремус. Она повернулась к нему. — Ты думаешь, это ловушка? — Для нас — да, — сказал он, — для них — не знаю. Он хочет подкрепления, свидетелей, армию? Или просто кровавой бани? — Он бы это сделал? — спросила Мэри. — Убил их всех в качестве залога? Мне кажется, это вызвало бы какое-то восстание, которое ему не понравилось бы. — Нет, — сказал Сириус, глядя на брата и обратно. — Он не будет этого делать. Понимаете, его верные таковы, потому что у них ничего не осталось. Он либо создал их и дал им цель, когда они были на самом дне, либо убил их ковены, их друзей и семьи, а затем выставил себя в качестве своего рода спасителя от вампиризма и промыл им мозги, заставив думать, что он их спасение. Вся его привлекательность — это защитное одеяло, которым он каким-то образом себя выдал. В то время как все их потрясения сводятся к нему. Но они этого не знают, они поклоняются ему как единственной фигуре, которая видит в их жизни что-то стоящее, так что если бы он заставил их умереть в кровавой бане на его руках, у всех выживших осталась бы искра, которую он не хочет зажигать, — он вздохнул, придя к своему заключению. — Он хочет кровавой бани, но он хочет, чтобы мы начали ее. Так что в конце концов он все равно будет считаться их мессией. — Так что мы не будем ее начинать, — сказала Доркас, обернувшись, чтобы посмотреть на всех в комнате. — Он пытается загнать нас в угол, где у нас будет только один вариант, но мы не собираемся этого делать. Верно? Регулус скривил лицо, словно демонстрируя поражение. — А какой у нас выбор? — тихо спросил он. Он скрещивал и распрямлял ноги, извращенно взволнованный. — Мы видели, на что он способен, если его спровоцировать, — Регулус неопределенно указал на затемненное окно, на туман, покрывающий небо, — мы видели, как он может исчезнуть. И теперь мы знаем, что ваш мертвый охотник писал «бал» своей кровью, когда умирал, что означает, что он тоже знал об этом, что означает, что Дамблдор знал об этом, что означает, что все соберутся там. Когда может быть следующая возможность после этой? — То есть ты предлагаешь нам просто пойти и совершить самоубийственную миссию? — спросила Доркас. — Она будет таковой, только если ты умрешь, — с юмором пробормотал Сириус. — Нет, — вмешался Регулус, возвращаясь к ее комментарию, — Я предлагаю, чтобы мы показали им, что делаем это на наших условиях. Ты забываешь, как много они оба знают. Реддл хочет армию, он получит армию, но он не знает, что у нас есть феникс. Реддл знает, что мы охотимся за крестражами, но он не знает, что мы знаем, где находится следующий. И если Дамблдор будет там, то со второй половиной дела все просто. Он владеет магией, а сосуд висит на шее... — Дафна, — выдохнул Ремус. — Кто там будет? Вся суть в этом. — Думаешь, она получила приглашение? — Она чистокровная, — сказал Сириус, — конечно, она получила приглашение. Ремус на секунду задумался о логике происходящего. — Почему тогда Снейп определил ее как «постороннюю вампиршу из охраны»? — спросил он, медленно обдумывая свои слова. — Он сказал, что никто не обращает на нее внимания. Учитывая недостаток чистокровных, разве она не имела бы более высокий статус? — Она — Гринграсс, — сказал Регулус, с отвращением вздернув нос. Ремус моргнул. — Почему ты говоришь так, словно это что-то ужасное? — спросил он, пытаясь не рассердиться из-за своего желания защитить Асторию. — Потому что он провел достаточно лет у Яксли, — сказал Сириус. — Мы здесь не занимаемся такими предрассудками, брат. Обсуди это с Лисандрой, ты же знаешь, как она любит сетовать на свое предательское потомство. Регулус поднял брови. — Я даже не знал, что ты знаешь Лисандру. — Меня очень намеренно не пригласили на ее свадьбу в конце четырнадцатого, — горько сказал он, наклонившись вперед на руках. — Разве ты не помнишь? Мать была сильно вовлечена, потому что она выходила замуж… разве не за того дальнего племянника, который назван в твою честь? Арктура. Регулус откинулся назад, нахмурившись, вспоминая. — О, да, за него. — Он тот, у которого еще… — У которого выпали глаза, — закончил он, заполняя пробел. — О, Боже, — ахнул Сириус, смеясь, — точно! Он горел на костре, и его глаза выпали, а Цисси не переставала говорить об этом неделями… Он запнулся. На мгновение все затихло, и он прочистил горло, стряхивая это. — В любом случае, — сказал он всем присутствующим, — это не имеет значения. Реджи, если ты хочешь объяснить свой ужасный предвзятый комментарий, тебе слово. — Я тебя ненавижу, — сказал Регулус. — Я в отношениях с Ремусом, — ответил Сириус, — эти слова для меня ничего не значат. Регулус вздохнул. Он потер переносицу, а затем сел прямо и заговорил. — Род Яксли происходит из Японии, — начал он, — ну, знаете, Миюки родом из этой семьи. Она правнучка Лисандры Яксли, и я думаю, что ее отец был моим троюродным братом и... также ее троюродным братом, так что в ней есть сильная доля Блэковского... — То, как обычно ты говоришь о кровосмешении, никогда не перестанет быть странным для меня, — небрежно сказала Доркас. Регулус проигнорировал ее. — С другой стороны, у Гринграссов была длинная и сильная родословная в России, которая в конечном итоге стала мрачной, потому что они продолжали влюбляться в обычных вампиров и не спаривались с другими чистокровными. Наше общество считает их семью... отвратительной. Миюки была единственным ребенком у своих родителей, они не могли иметь больше, и поэтому, хотя ее выбор был лучше, чем у дочерей Лисандры — одна из которых вышла замуж за брата Фрэнка Лонгботтома, что было не очень благоприятно, но по крайней мере он был чистокровным, а другая вышла за какого-то рыжего рыцаря королевского двора, что было очень по-андромедовски — они все равно смотрят на нее свысока из-за выбора партнера. Так что я бы сказал, что к Дафне, вероятно, будут относиться с определенным уровнем уважения, но не из-за ее статуса, а из-за семьи. Только потому, что она чистокровная и все еще молодая и бездетная, и поэтому может размножаться, чтобы спасти нас. Никому из них не будет дела до того, что у нее на шее. Все, что их волнует, — это ее матка. — Бедная девочка, — пробормотала Лили. — Боже. Это не жизнь. — Ну, да. Быть чистокровным в их обществе — это не жизнь, — ворчливо сказал Сириус. — Это средство для достижения цели. Было ужасно тихо, все погрузились в эти слова и переживания, пока Доркас не прочистила горло. — Значит, — сказала она, подняв глаза, — Реддл будет там. Ваши кузены будут там — сколько бы их там, блять, ни было. Дамблдор может быть там. И мы можем предположить, что большинство, если не все, оставшиеся чистокровные будут там. — Да, — сказал Регулус. — У него будет армия в резерве, в необязательном черном галстуке, — продолжила она, — и нам придется тоже держать в резерве свою армию, которая сможет войти через портключ, что даст нам огромный запас на ошибку против людей, которые безумно улучшены и смогут учуять наш следующий шаг. — Да. — Если Дамблдор появится, это будет означать, что, по-видимому, теперь, когда мы знаем, что они живы, появится еще одна группа охотников, обученных сражаться с теми, из кого в основном состоит наша армия, — сказала она, — и, к сожалению, они в этом очень хороши. — Да. — И помимо убийства Дамблдора, что само по себе является ебаным подвигом, нам нужно уничтожить сосуд, который он проклял и который висит на шее девушки, — сказала она. — Девушки, которую мы должны вернуть с собой. — Да. Она сделала глубокий, долгий вдох, хрустнула костяшками пальцев и выдохнула. Посмотрела на всех, все глаза были устремлены на нее. — Окей, — сказала она. — Когда начинаем? *** Имея ясную конечную цель, к которой можно было стремиться, они довольно быстро приступили к работе. Еще была вынесена доска, на которой в первую очередь было написано, сколько дней у них осталось (двадцать три) и кто в качестве первого шага будет присутствовать, что выглядело примерно так: — Итак, нас будет трое, — сказал Сириус, указывая на себя, своего брата и Андромеду, звонившую по FaceTime на коленях Марлин; она находилась где-то к югу от Франции, возвращаясь домой после экспедиции. — Очевидно. Я поговорил с Миюки, и она непреклонна в своем решении поехать, но Эмброуз нет, так что это дает разрешение четырем людям пойти в качестве наших «плюс один», — он покрутил маркер в руках и посмотрел прямо на Доркас. — Я полагаю, нет никаких сомнений, что, — он лениво указал между ней и Ремусом, — придут близнецы хаоса. — Вовсе нет, — сказал Ремус, а Доркас ответила: — Никаких вопросов. Сириус поджал губы. — Хорошо, — он повернулся и написал это на доске, затем посмотрел на других людей: Лили в кресле, Пандору, примостившуюся сбоку. — Кто еще? — Я пойду, — сказала Пандора. — Разве они пустят ведьму? — спросил Ремус. — Они ведь могут учуять твою магию? — Ведьмы нередко ошиваются рядом с вампирами во... взаимных соглашениях, — сказал Регулус. — Это заставило бы человека, который ее приведет, выглядеть немного слабым, но такое случается, — он помолчал, а затем добавил: — А еще у них приятный вкус. Мэри показала ему средний палец с подоконника, где сидела. Он тут же показал средний палец в ответ. — Я думаю, было бы практичнее, если бы я была на месте событий, — тихо сказала Лили, после того как все утихло и все было записано. — И если что-то пойдет не так, я смогу помочь. Сириус задумался на минуту. А затем кивнул. — Лили Эванс, — медленно сказал он, записывая ее имя на доске. — Наша партийная фишка. Она улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз. Это было больше похоже на гримасу. — Ладно, — Сириус повернулся обратно; все их имена были написаны в стиле интеллект-карты в левом углу доски. — Теперь. Стратегии. И встречи продолжались в том же духе. Стратагема и краткие планы сопровождались множеством проб и ошибок, интермедий и раздражительности. Это была сложная ситуация, с которой трудно было смириться, поскольку Андромеда еще не вернулась домой, и никто из них, за исключением двоих, никогда не был на каком-либо из балов, а Сириус не был на них годами, поэтому Регулус как бы взял на себя мантию надлежащего этикета чистокровного бала в странном виде соглашения, в котором он принял на себя роль лектора, а они сидели, все четверо, на четырех стульях, как студенты. — Как работает человеческое соглашение? — спросила Доркас. «Это довольно мрачно» — было первым видом открытого отказа от ответственности. На чистокровных балах часто находили толпы людей, используемых в качестве шведского стола. Было бы уместно привести одного из своих, если вы хотели бы чрезмерного пиршества, но запас в подвале для кратких просмотров никогда не иссякал, и они были выставлены на показ, пока кто-нибудь из них не умрет, в случае чего ответственный вампир должен избавиться от тела и получить новое. Все это заставило Ремуса почувствовать тошноту, на самом деле. В общем, все четверо будут вести себя как человек плюс один в качестве лишнего угощения, а это значит, что, возможно, придется поддерживать видимость. А это значит, что их, возможно, придется кусать. Это было проглочено молча, но с трудом, и в конечном итоге привело к следующему вопросу: — Мы все пойдем в таком виде? — спросила Лили. Короткий ответ был: «Нет». Длинный ответ заключался в том, что вокруг входа в заведение будут установлены щиты обнаружения магии, поэтому иллюзорная магия не может быть рассмотрена в качестве варианта. Пандора предложила им воспользоваться услугами Авни Патил, которая была обучена магическим изменениям и хирургическим процедурам и могла вносить временные изменения в их внешность, чтобы сделать их менее подверженными немедленному узнаванию. В любом случае, в конце концов, это был бал-маскарад. Они были бы в масках, и поэтому их главная проблема с узнаваемостью была бы... — Запах, — сказала Доркас. И тут в игру вступила Мэри. — В Болгарии, — она вытащила маленькую сумочку, которая вытягивалась вперед и затем открывалась как довольно большая косметичка, — у них были такие штучки, — она развернула часть и показала длинный запас маленьких тюбиков с прозрачной жидкостью, вроде тех, в которые упаковывают морфин, но с завинчивающейся крышкой и без какой-либо маркировки. Мэри взяла один между большим и указательным пальцами и посмотрела на остальных. — Они блокируют запахи, — сказала она. — Обычно и в первую очередь используются для того, чтобы уменьшить количество магии, которую ведьма испускает ради секретности. Весь смысл в том, чтобы попытаться дать вам преимущество, когда вы становитесь потенциальной добычей охотника — сверхъестественного охотника, — так что это работает и на людях. Мы пробовали это на Регулусе, когда были там. Работает отлично. Уничтожает запахи вампиров и обостряет остальные их чувства, — она слегка встряхнула тюбик и причмокнула губами. — По вкусу похоже на водку. — Я за, — тут же сказала Доркас. — Все что угодно, лишь бы не пить снова кровь Сириуса. У Мэри отвисла челюсть. — Что ты делала? — О, Боже, не заставляй ее начинать, — простонал Ремус, и Мэри раздала несколько маленьких тюбиков для ознакомления ничего не подозревающим сторонам, пока Доркас причитала. Когда все это закончилось и все тюбики были возвращены на свои места (Пандора проявила к ним огромный интерес и не могла поверить, что не она придумала их), они снова сели, за ними последовали Мэри, а затем Джеймс, который пришел посмотреть (Сириус и Марлин разговаривали с Андромедой в его кабинете на другой стороне дома). — А как насчет этикета? — спросила Пандора, рассеянно постукивая пальцами по коленям. — Как себя вести на балу чистокровных? Как нас разделят? Короткий ответ, опять же, был в том, чтобы следовать их указаниям. У всех четверых был по крайней мере некоторый опыт ведения этих мячей, и они знали, как они работали, так что имело бы смысл следовать их указаниям. Но независимо от этого был составлен список того, чего следует ожидать: чистокровные и разные уровни, банкеты для привилегированных и фуршеты для бедных. Скорее всего, в доме будет более высокий уровень — он сомневался, что Реддл выбрал бы один без другого, — где можно было бы отделиться от нижних и при этом следить за ними издалека. Иногда Реддл был окружен стражниками, а иногда — щитами, которые пропускали только чистокровных. Зависит от дня, но в любом случае это не имело для них значения, пока они не найдут и не уничтожат крестраж, который так или иначе предупредит об их присутствии довольно, блять, скоро. И, конечно, это зависит от того, когда появится Дамблдор. Если он появится. Возможно, они смогут уничтожить медальон, а не его; возможно, уничтожат его, а не медальон; возможно, и то, и другое. Желаемое за действительное. Это было тем, что они не смогут выяснить до последнего, поэтому запланировали оба варианта. Пандора настояла, чтобы они выучили некоторые танцы. Логично, что им, вероятно, не пришлось бы танцевать — в настоящее время это было принято для более престижных, чистокровных бальных танцев и не включало людей «плюс один», но она все равно настояла. Она сказала, это нужно, «чтобы сохранить лицо», но Ремус был почти уверен, что Пандора просто хотела посмотреть, как Регулус выставляет себя дураком, потому что она отказалась быть его партнершей, позволив Лили отдуваться за нее. — Так, положи руку мне на плечо, — тихо сказал Регулус, направляя ее руку туда, где ей положено быть. Он нежно положил свою на верхнюю часть спины Лили и взял ее свободную руку в свою вытянутой и расположил их так, что его правая нога была сзади, а левая — спереди, а ее нога — зеркально, занимая оставшееся у него пространство. Регулус посмотрел ей в глаза. — Повторяй за мной. Честно говоря, вальс был немного дерьмовым, скорее, забавным дополнением к вечеру, поскольку Лили не могла правильно выучить шаги и постоянно наступала Регулусу на ноги. Это заставило ее смеяться, из-за чего она запиналась еще больше, а затем он наступил ей на ногу, и ее ладони от шока опустились и очень нежно обожгли его, что заставило ее смеяться сильнее, а также и всех остальных в комнате, включая Регулуса, который сказал: — Нет, Лилс, левая нога... твоя левая... боюсь сообщить тебе, что это все еще правая, Лили... — от чего они все покатывались со смеху. Даже Джеймс, который наблюдал за ними и совершенно очевидно не понимал, как относиться ко всему этому. — Ладно, это не работает, — наконец сказала Лили, посмеиваясь и высвобождаясь из объятий Регулуса. — Я просто не буду танцевать. — О, мне было весело смотреть, как ты возишься, — надулась Доркас, шлепнув ее по заднице, когда та прошла мимо, чтобы занять свое место (к ее большому негодованию). Регулус остался стоять, разглаживая лацканы. Неловко и одиноко. — Ну, кто-нибудь еще хочет попробовать? — спросила Лили, подсаживаясь к Мэри и обнимая ее. — Мэри-берри? — У меня обе ноги левые, — сказала Мэри, игриво выстреливая огненной каплей в предплечье Лили; она обожглась, ахнула и отскочила назад, — и я ненавижу, когда ты меня так называешь. — Это мило, — парировала Лили, метнув в нее огненный шарик. Мэри поймала его рукой и потушила, не сводя с нее глаз. — А что, если я назову тебя... Лилс-хиллс? — сказала Мэри. — Лилс-биллс. Лилс-фриллс. — Килл Билл, — сказала Доркас. — Брокен-хилл, — сказал Ремус. — Лил-килл, — сказал Джеймс. Лили повернулась и ухмыльнулась ему. — О, вот это мне даже нравится, — сказала она, смеясь. — Звучит по-рэперски. Джеймс засветился. А потом Лили наклонила голову и посмотрела на него. — Подожди, Джеймс. Ты же, типа. Старый. — Ого, спасибо. — Разве ты не знаешь танец? Стало тихо. Джеймс долго не отвечал. Ремус и Доркас обменялись взглядами. — Ну, да, — сказал он в конце концов. — Сириус научил меня бальным танцам для банкета в начале девятнадцатого. А потом таскал меня на каждый бал, который мог найти, потому что ему нравилась бесплатная еда. Лили рассмеялась и кивнула. — Проверим, — сказала она и, казалось, больше ничего не собиралась. Мэри повернулась, чтобы посмотреть на него. — Почему бы вам тогда не показать нам, как это должно быть? — подсказала она. Ремус и Доркас обменялись Взглядами. Но Ремус должен был похвалить самообладание Джеймса. Выражение его лица не дрогнуло. Все, что его выдавало, было в паузах между ответами, в дыре, которую он пытался выжечь в душе Мэри глазами под расслабленными веками. Он глубоко вздохнул и посмотрел на Регулуса. — Тебя это устраивает? Регулус, похожий, скорее, на суриката или оленя в свете фар, покачал головой. — Да, порядок, с чего... с чего бы нет? — Нет, — сказал Джеймс, шагая вперед. Он встретил Регулуса посередине, хрустнув костяшками пальцев. — В смысле, ты не против, если я поведу? Самая легкая, самая мягкая улыбка мелькнула на суровых губах Регулуса, и он протянул ожидающую руку. Джеймс взял его под лопатку, как Регулус брал Лили, и обхватил своей рукой другую руку Регулуса, держа ее вытянутой. Все четверо отодвинули стулья в самый конец комнаты, чтобы у них было достаточно пространство, а Мэри зашла на YouTube и выбрала классическую музыку, чтобы создать атмосферу, хотя была уже середина песни из-за предыдущего выхода, так что они как бы сразу влились в нее. Ремус не был уверен, что это был за вальс — а есть другие? — но этот был плавным, они двигались плавно, шагая квадратом и вращаясь. Они не сводили глаз друг с друга, хотя Регулус слегка откинулся назад — его тело было немного менее напряженным, чем у Джеймса, вероятно, из-за большей практики, он был похож на балеруна, такой освежающе изящный, что вы не поверите, чем он занимается в темноте. Но Джеймс был силен, он взял на себя инициативу в том, как схватил руку Регулуса, как будто никогда не мог ее отпустить. Он целенаправленно закружил его, и когда они вернулись друг к другу, то были немного ближе, чем раньше, и Ремус, который хлопал в такт вместе с Доркас, Пандорой и Мэри, которые подбадривали, замедлился; оперся на руки, чтобы смотреть, действительно смотреть. Они уже делали это раньше. Это было очевидно. Джеймс снова развернул его, когда они добрались до угла комнаты и отступили назад. Взял его за руку, и Регулус развернулся в другую сторону, опустив их вытянутые руки, сбросив руку с плеча Джеймса, чтобы повернуться в правую сторону; он протянул руку, взмахнув ею, как Микеланджело, как настоящая балерина, сосредоточив взгляд на стене, только чтобы повернуться туда, откуда пришел, и взять левую руку Джеймса правой, снова провернуться. Он снова встал в позицию, глядя на Джеймса, и их ноги опять двигались вперед и назад, вправо, в приставном шаге, снова и снова, и если бы им нужно было дыхание, как людям, Ремус мог бы сказать, что они его затаили; он мог бы сказать, просто наблюдая за ними, когда шум девушек постепенно стих, что на самом деле они остались с двумя людьми, которые могли находиться в задней комнате охраняемого убежища или на танцполе в 1895 году, в черном галстуке, который был главным героем, был сорван и пронесен через комнату, словно вымпел на его голове, пока Регулус кружился, свободный, как птица. Ремус никогда не видел его таким свободным. Казалось, он мог подняться и полететь. Прошла всего лишь минута, прежде чем песня закончилась — ну, максимум четыре, — но это произошло с еще одним поворотом и последним шагом, в котором Регулус, возможно, ошибся, а может, специально подошел к Джеймсу, резко вдыхая воздух, словно хотел удержать этот момент таким, какой он есть, навсегда, и фигуры тех, кто наблюдал за ними, не вернутся обратно на свои акварельные изображения, а расплывутся в водовороте красного. Ремус посмотрел на Лили. Она наблюдала со стороны. Мэри, Доркас и Пандора что-то говорили, Джеймс хрипло смеялся, Регулус молчал, а Лили наблюдала, на ее лице было что-то вроде тихого осознания того, что она могла бы иметь раньше, а могла и не иметь. Это переросло в нежную улыбку. Регулус не смотрел никому в глаза и затем объявил, что на сегодня закончили. И, видимо, никто не хотел этого говорить, поэтому все молчали. Планирование продолжалось. Оно переплеталось с сообщениями от вампиров за пределами территории, что означало, что Марлин и иногда Сириус были вне строя, разбираясь со свалкой Нью-Йорка — за две недели произошло еще три нападения дементоров. Всего было совершено семь нападений — по какой-то причине это казалось ошеломляющим числом, но город был закрыт и оставался таким. Двое человек, впервые, выжили, хотя были в кататонии; Пандора выбыла из строя на два дня, чтобы с другими ведьмами навестить раненых и посмотреть, смогут ли они остановить траур, прекратить страдания или вернуть им сущность их душ. А затем один из людей чуть не задушил ведьму по имени Вера, и они посчитали это безнадежным делом. К тому времени, как Пандора вернулась, измученная и расстроенная, группа полностью изменила план (Андромеда вернулась на пятый день), что явилось показателем того, как много изменилось, пока они пытались справиться с этим новым препятствием, которое было для них поистине загадочным — балом, празднованием, настолько неуместным, что они не знали, чего ожидать, и должны были планировать соответствующим образом. План состоял в том, чтобы затаиться так долго, как только они смогут. У Мэри в этой чертовой большой сумке было кое-что, что сначала казалось крошечным, но на самом деле стало огромной частью их маршрута, а именно пара жемчужных сережек-капелек кремового цвета, созданных из материальности чар Муффлиато, которые были выменяны в практичную форму болгарскими кузнецами. Они накладывали чары на человека, который их носил, так что в толпе вампиров его голос был очень сильно приглушен и почти неслышен для уха, пытающегося его найти. Ей потребовалось три дня работы с Пандорой, чтобы попытаться воссоздать зелье, но она справилась, и таким образом обеспечила остальную часть команды одинаково жемчужными вещами: Ремуса — брошью, Сириуса — ожерельем, Лили — шпилькой, Регулуса — перстнем, Андромеду — браслетом, Пандору — лентой для волос, а Доркас получила оригинальные серьги. А потом она почувствовала себя обделенной, поэтому создала еще для себя кольцо, подходящее Регулусу, с жемчугом и лазуритом, а затем еще два для Джеймса и Марлин. И они чувствовали себя настоящей командой. С этими условиями было бы легче сговариваться, не рискуя, что кто-то их подслушает, чего они не хотели. План заключался в том, что они будут смешиваться с толпой столько времени, сколько потребуется, чтобы осмотреть первый этаж, а затем разделятся. Было довольно сложно планировать что-то без проектов этажей, которые они просто не могли достать, но пары (Сириус и Ремус, Регулус и Лили, Доркас и Андромеда, Миюки и Пандора) разделились бы и подстраховали при условии, что чистокровная половина подслушала бы то, что хотела подслушать, а охотники, люди, феникс и ведьма и их десятикратные чувства давали бы возможность обнаружить даже самую маленькую ловушку, основываясь на послужном списке; как действуют вампиры и как пройти через них, не ставя под угрозу свое положение; как выглядел медальон и как выглядела Дафна — предпоследний урок, искренне преподанный ее матерью, которая хотела только одного — вернуть свою дочь, и была готова встать на пути любого, кто захочет ей помешать. Не зная, сколько времени может пройти, прежде чем их обнаружат, они испытывали огромное давление, чтобы войти и выйти и избежать кровавой бойни во что бы то ни стало. Остальные члены Ордена были проинформированы, солдаты получили приказы от Марлин и, как ни удивительно, Оливера Вуда, готовые быть на передовой в тот момент, когда сопротивление могло в них нуждаться. У них был свой код, который означал нужду в помощи — рука вверх, безымянный палец вниз; код, если кто-то из них заметит крестраж — пальцы сцеплены, прижаты к груди; и код для надвигающихся неприятностей, обнаружения или общего беспокойства, которым было словосочетание «Рыбные палочки», то, что Сириус предложил в качестве шутки и которое прилипло, к общему отвращению всей их группы. — Почему ты не можешь вести себя как нормальный человек? — спросила Доркас. — Ты не хочешь, чтобы я был другим, Медоуз, — ответил он, искренне болтая, и подталкивал ее до тех пор, пока Марлин не сняла туфлю и не швырнула в него через всю комнату, что обычно было лучшим способом заставить Сириуса замолчать. После того, как основные моменты были оценены, а доска заполнена, Ремус в своем нервном предвкушении бала выделил день, чтобы отправиться в город с Марлин, встретиться с парой других вампиров, которые были частью сопротивления, но не жили на территории, и пробраться в Нижний Манхэттен в поисках ковена приспешников Реддла, которые использовали верных дементоров в качестве возмездия, когда эти двое подошли слишком близко, и таким образом сеяли хаос по всем улицам, а совсем недавно разрушили кофейню и осушили маленькую старушку и ее четырехлетнего племянника, с которым она в то время нянчилась. Полиция даже не предала огласке эти смерти, опасаясь, что они вызовут еще большую панику среди граждан, и поэтому им пришлось отомстить (не то чтобы эти два вампира так уж сильно заботились об этом, но для Ремуса это было принципом), и поэтому разборка случилась на чердаке долларового магазина, где они их выследили, убили троих из четверых вампиров, одного из двух союзников Ремуса и Марлин, и устроили небольшой пожар, когда последний вампир использовал против них неисправную духовку, оставив Ремуса с ожогами на бедрах и порезами на руках от осколков стекла, к которым он привык во время драки. В общем, это была обычная работа — то, что он уже делал раньше, то, что он должен был сделать снова — и, по крайней мере, в отличие от прежних времен, когда он сам ходил и залечивал свои раны, теперь у него был дом и Сириус, который наполнил не слишком глубокую теплую ванну и погрузил их обоих в нее, обнаженных. Сириус обнял его сзади, а Ремус прислонился спиной к его груди, откинув голову ему на плечо и подтянув колени, пока Сириус окунал два пальца в зеленую мазь, которую они получили от Поппи, и медленно наносил на его раны. Ремус зашипел от боли. — Извини, — сказал Сириус, когда Ремус откинул голову набок, так что его губы прижались к влажной шее Сириуса. Сириус поцеловал его в голову, а затем еще раз, пока наносил мазь, позволяя ему сжимать свою руку, когда боль обострялась. — Извини, прости, еще немного, милый. Открытые раны на его руках должны были оставить шрамы. Сириус щедро намазал их мазью, и, если не считать жгучей боли, которую Ремус испытывал, когда Сириус прикасался к ним шершавыми пальцами, она определенно утихла через несколько минут после нанесения мази. Успокоилась достаточно, чтобы Ремус смог перестать скрежетать зубами и испустил дрожащий выдох, когда Сириус перешел к его рукам, проведя большим пальцем по открытой коже — лоскутам, булькающими кровью внутри, поток крови остановился, но не рассеялся — это было, вероятно, самым болезненным. Порезы были глубокими и ужасными, и, вероятно, потребовалась бы ведьма, чтобы полностью залечить их, но мазь исцелила достаточно, чтобы значительно уменьшить тяжесть. — Я закончил, — пробормотал Сириус, осторожно наклоняясь, чтобы не потревожить Ремуса, ставя баночку на бортик сбоку. Его руки двинулись прямо к нему, одна к волосам, а другая под воду, держа его за бедро. — Постарайся не окунать их под воду, ладно? — Спасибо, — пробормотал Ремус, передвигаясь так, чтобы ему было удобнее. Сириус повернулся и крепко поцеловал его в лоб, а затем еще раз. — Не знаю, как кто-то может решиться делать это всю оставшуюся жизнь в семнадцать лет, — пробормотал он, проводя пальцами по волосам Ремуса и время от времени застревая в них. — У тебя кровь в волосах, ради Бога. — Ммм, и что ты с этим сделаешь? — Отведу тебя в душ, когда сможешь стоять, — пробормотал Сириус, снова прислонившись губами к его лбу, но не надавливая, а просто прижимая их к каплям пота и прилипшим к нему волосам. — А потом мы отведем тебя к ведьмам, чтобы они залатали твои раны, но сейчас заткнись и дай этой штуке сделать свое дело. Ремус снова промычал, глубоко вдыхая в кожу Сириуса и вздрагивая от покалывания по рукам и ногам. Он не был уверен, было ли его истощение вызвано травмами, но знал, что, по крайней мере, завтра он будет в полном порядке, и что он был в полном порядке прямо сейчас, в объятиях Сириуса, чувствуя себя не в безопасности, а в тепле, и, возможно, это тоже было нормально. — Я любил людей, — пробормотал он. — Что? — спросил Сириус через мгновение, словно не был уверен, говорил ли Ремус или просто всхлипнул. — Я любил людей, — повторил он, — поэтому и занялся этим в семнадцать лет. Без сомнений. Потому что я любил людей, и во мне было слишком много печали, и я хотел использовать ее для чего-то большего. Я хотел стать чем-то большим, чем печаль. Я хотел показать, что не являюсь ее продолжением, а она является продолжением меня. Сириус молчал. — Немногие оставляют эту землю в лучшем состоянии, чем она была, — тихо сказал он, перебирая рукой волосы Ремуса. — Ты необыкновенный, Ремус Люпин, ты знаешь это? — Мм, — пробормотал Ремус, закрыв глаза, — Да, говорили как-то. Он пошевелился. Вода плескалась об их кожу, капли влажные, холодные волосы на затылке. Сириус прижал его ближе. — Хочешь знать, почему ты так важен? — спросил Сириус, проводя ногтями по голове Ремуса. Это заставило его содрогнуться. — Почему ты так чертовски важен для этой битвы? Ты даешь людям надежду. Ты и есть надежда. У меня ее нет, Ремус; я не люблю людей. Я сражаюсь в этой битве, чтобы остановить убийство моих людей, и нахуй сопутствующие обстоятельства. Ты сражаешься в этой битве, чтобы остановить убийство людей, без исключений, и именно это делает тебя таким волшебным. Ты любишь так сильно, что это может поглотить тебя. Уже поглощает. — Он помолчал, а затем: — Для меня честь всей жизни — быть принимающим это. — Ты не отдаешь себе должного, — сказал Ремус, все еще лежа на его груди, поэтому он был вынужден запрокинуть голову назад, чтобы посмотреть на Сириуса. — Ты любишь так же, как и я. Ты любишь больше. Ты защищаешь свое, это не недостаток. Я тоже защищаю свое, просто твое стало моим. Твое теперь мое. А мое — твое. Доркас? Лили? Сириус мягко улыбнулся. — Думаю, да. — Ты даешь им надежду просто своим существованием, знаешь, — сказал он. — Они отняли у тебя все, а ты продолжаешь бороться. В этом есть доблесть. Ты заботишься о тех, у кого нет никого, кто мог бы заботиться о них. Господи, Сириус, как, во имя Бога, как я мог не любить тебя, когда моя любовь была создана для тебя и только для тебя? Сириус сжал губы. Он наклонился вперед и положил голову на голову Ремуса. Они оба закрыли глаза. Сириус взял его за руку, лениво положив ее на грудь. — Твой оптимизм непоколебим, — пробормотал Сириус, и Ремус услышал улыбку. — Это то, что мне в тебе больше всего нравится. То, как ты видишь мир. Не думаю, что я когда-либо видел такие цвета. Для меня он весь серый. — Ты мне их и показал, дурак, — прошептал он в ответ. — До тебя мой мир был черно-белым. Разве ты не видишь, как мы были нужны друг другу? Сириус глубоко вздохнул. — Как легкие. Ты меня погубил. — О, заткнись, — сказал Ремус, открыв рот, чтобы излить свою душу в послушный рот Сириуса; он протянул руку, чтобы положить ее на линию подбородка и поцеловать его, медленно, медитативно. Вода, мягко плещущаяся о поводья ванны, и две души, к лучшему или к худшему — только эти классификации ничего не значат, когда ты можешь переделать мир, как они, хорошее и плохое, чертову вселенную и все в ней под их облик. Они оставались в ванне, пока вода не остыла. Ремус, как только мазь сделала свое дело в меру возможностей, вытянул ноги, лежа с руками Сириуса на шее, и они едва говорили тихим тембром, чтобы отразить темноту снаружи, тишину дома, нежность момента и надменный пар. — Это ты учил Джеймса бальным танцам? — спросил Ремус после минуты молчания, играя пальцами на одной из его рук. — Хм? — Ты учил Джеймса бальным танцам? — повторил он, целуя костяшки безвольной руки Сириуса. Он рассмеялся; Ремус почувствовал это в месте, где его спина была прижата к груди Сириуса. — Да? — сказал он. — Давным-давно. А что? — Мы просто говорили об этом на прошлой неделе, — он прижался щекой к руке Сириуса. — Регулус показывал какие-то танцы, которые они могли бы исполнить на балу. Вальс и все такое. Сириус на мгновение замолчал. — Регулус, да? — Мгм. — Он плеснул воду в конце ванны пальцами ног, прижавшись к фарфоровому изгибу. — Он танцевал с, э-э, Лили, но она была не очень хороша. Поэтому подключился Джеймс, — он помолчал. — Вот он был очень хорош. — Да ну, правда? — Да. — Хмм. Ремус выждал мгновение, а затем повернулся. Сириус опирался о край ванны, лениво обхватив ее одной рукой. Он поднял бровь, когда Ремус посмотрел на него. — На что ты там мычишь? — бросил он. Сириус рассмеялся. — Ни на что я не мычу. Регулус танцевал с Джеймсом? — Да. Сириус поджал губы. Он кивнул, а затем, как и ожидалось: — Хмм. Ремус громко рассмеялся. — Прекрати! — воскликнул он, когда на лице Сириуса появилась ухмылка. — Ну что это, блять, такое? Что ты знаешь? — Я ничего не знаю, — сказал Сириус. — Что я должен знать? — Я не знаю. — Ты не знаешь? — Ты не знаешь? — Я не знаю. — Что ты не знаешь? — спросил Ремус, прищурившись. Сириус рассмеялся. — То, что я должен знать, очевидно. Ты что-то знаешь? Его смех стих, и он поднял бровь, вопросительно посмотрев на него и отводя взгляд. — Ты что-то знаешь? — спросил Ремус. — Возможно, я что-то знаю. — Что ты знаешь? — Что ты знаешь? — О Боже, нам нужно остановиться, — рассмеялся Ремус, полностью разворачиваясь, чтобы встать на колени между раскрытыми, расслабленными ногами Сириуса. — О чем, черт возьми, ты говоришь? — О чем мы говорим? — О том, как Джеймс и Регулус танцуют. — А, — сказал Сириус, — да. Джеймс и Регулус танцуют. Прошло мгновение. Долгий, напряженный момент. — Это было… романтично? — Ты что-то знаешь! — выдохнул Ремус, шлепнув его по руке; он вскрикнул. — Не бей меня...?! — Сириус, это вопрос жизни и смерти, — прошипел Ремус. — Что именно ты знаешь? — Боже, я ничего не знаю, — сказал Сириус, — я просто подозреваю. Я не такой уж идиот, как бы Джеймс ни пытался заставить тебя в это поверить. — Слава богу, — простонал Ремус, опираясь рукой на край ванны. Это было очень неловкое положение. — Джеймс сводил меня с ума. — Джеймс что? — Сокрушался о том, как тяжела была его жизнь и в каком ужасном положении он находился, потому что ты не знаешь. — Не знаю что? Что ему нравится мой брат? — Что-то вроде этого, — сказал Ремус. — Спроси его. Я думаю, он считает, что ты возненавидишь его, если узнаешь. Сириус поджал губы, а затем сказал: — Я думал, он любит Лили. — Я думаю, что часть его любит, — сказал Ремус, размышляя об этом. — Он хочет их обоих. Он так сказал. Он просто... не знает, что с этим делать, поэтому он... не делает. Но я не думаю, что это одинаковый тип... желания. Я не знаю. Я полагаю, что в Регулусе есть что-то большее. Сириус нахмурился. — Большее? Почему здесь должно быть что-то большее? Ремус замер, а затем у него отвисла челюсть. Он изо всех сил старался не выдать их предыдущую авантюру, о которой Сириус не знал, о тех годах в 1890-х, не желая ввязываться в это — и все же он все равно себя погубил. — Бля. — Что за большее, Люпин? — О, Джеймс, я убью тебя, — пробормотал он сквозь зубы. — Что я упускаю? Ремус поморщился. — Ты не можешь психовать. — Психовать из-за чего? — И ты никому не расскажешь, что я тебе рассказал. Когда Джеймс тебе скажет, ты должен изобразить удивление. Я не шучу, Блэк. Ты не можешь рассказать. — Ремус! — И ты не можешь на меня злиться. Я изо всех сил старался, чтобы он тебе рассказал. — Ре... — Сириус, пообещай. — Ладно, — переминаясь, сказал Сириус, чтобы сесть повыше, должным образом заинтригованный. — Хорошо, я обещаю, я притворюсь. Ни на кого не буду злиться. В чем дело? Ремус глубоко вздохнул, а затем: — Помнишь, как в конце девятнадцатого века вы с Марлин отправились в экспедицию по Азии и оставили Джеймса в Италии на некоторое время одного? Сириус задумался на мгновение, прищурив глаза. Он кивнул. Ремус причмокнул. — Так вот. Он был не совсем... один. Ему потребовалось еще мгновение, чтобы прийти в себя. И тут челюсть Сириуса отвисла чуть ли не до пола. — Ты шутишь. — Нет. — Ты шутишь, — сказал он, отвлекаясь и уставившись в неопределенное место у стены. — Они были вместе? — Мхм. — Как, ну, пара? — Десять лет. — В 1890-х годах. — Да. — Сто двадцать лет назад, — сказал он. — Да, — сказал Ремус. Минута молчания. На его лице промелькнуло около пятидесяти разных эмоций — гнев, недоверие, замешательство, — прежде чем, как ни странно, полностью расслабиться. Он выглядел спокойным. Он повернулся к Ремусу. — Хей, — нежно сказал он. — Я люблю тебя. Ремус моргнул, переваривая услышанное. — Я... тебя тоже? — Если я убью его, — продолжил Сириус все тем же нежным, мечтательным тоном, — пожалуйста, постарайся помешать Марлин убить меня. Спасибо. — Если ты… Сириус уже вылез из ванны, обернул полотенце вокруг талии. — Оставайся там, Люпин, ты ранен! — Подожди... Сириус! Ремус, очевидно, не остался. Когда он толкнул дверь в коридор, обмотав полотенце вокруг талии, Сириус уже был у двери Джеймса. Он колотил в нее. Он натянул пару спортивных штанов и свободную серую рубашку, но был босиком, а его волосы все еще были мокрыми. — Поттер! — крикнул он, прогремев по коридору. — Открой дверь! — Ради бога, Сириус, — пробормотал Ремус, наполовину возмущенный, наполовину удивленный. Сириус повернулся к нему, фыркнул, и через две секунды он уже был позади него, обнимая за талию. — Я же сказал тебе оставаться там, дурак, ты все еще ранен, — сказал он, вытягивая шею, чтобы посмотреть на до сих пор закрытую дверь Джеймса ужасающе прищуренными глазами. — Ты меня вообще знаешь? — спросил Ремус. Дверь Марлин открылась. — Что за херня? — спросила она, выглядывая в толстовке с капюшоном и джинсах, Доркас прямо за ней. Последняя, увидев Ремуса, вздохнула. — О Боже, там я уже все видела, — пробормотала она. — Ты в порядке, детка? — спросила Марлин, подойдя к Ремусу и положив руку ему на другое плечо. Сириус причмокнул. — Отлично, — сказал он, — теперь позаботься о нем секундочку... — Я в порядке, — прошипел Ремус. — …пока я пойду и убью нашего лучшего друга. — Пока ты... — Марлин моргнула, — погоди, что? Сириус сделал, наверное, два шага по коридору, и тут дверь Джеймса открылась. Он остановился. Джеймс выглянул из-за угла. Он посмотрел на Сириуса, а затем на Ремуса. Его лицо вытянулось. — Приятель, я же просил тебя рассказать ему, — прошептал Ремус. — Ты… — начал Сириус, а затем… Прямо под головой Джеймса появился Регулус. С приподнятыми бровями. Лицо Сириуса было непостижимым. — И... он... — прошипел он. И тут прямо под головой Регулуса появилась голова Лили. — Я... — начал Сириус в замешательстве. И, наконец, Мэри. Она была так близко к полу, что, должно быть, стояла на коленях и что-то ела с лукавой улыбкой на лице. Наступил момент молчания. — Что за херня тут происходит? — спросил Сириус. — О, отвалите, — пробормотал Джеймс, отгоняя остальные летающие головы; Регулус в мгновение ока исчез в комнате. Мэри за ним. Лили пришлось прогнать еще раз, но она всегда была склонна к драматизму. Джеймс вышел в коридор, дверь все еще была открыта. — Что он тебе сказал? — медленно спросил он. — Чтобы я мог прояснить ситуацию. — Что вы с Регулусом были вместе десять лет в конце девятнадцатого, — сказал Сириус, — пока мы с Марлин были в Азии. А потом ты лгал мне об этом сто двадцать лет. Наступило долгое-долгое молчание. — Ну, — сказал Джеймс. — В целом, все правильно. — О ,Боже, — простонал Сириус, обхватив голову руками. Он повернулся к Марлин. — Ты знала об этом? Марлин поморщилась. — О Боже, Марлин! — Только с девяностых, — быстро ответила она. — Девяностых… — прошипел Сириус. — Марлин, это было тридцать лет назад! Марлин усмехнулась. — Нет, это не так, это было… — она остановилась. На ее лице отразилось что-то похожее на экзистенциальный кризис. — О, черт. Ого, я старая. — Слушай, — сказал Джеймс. Сириус повернулся к нему, и, должно быть, он выглядел опасным, потому что лицо Джеймса дернулось от страха. — Какого черта вы там делаете? — спросил он, указывая на их комнату. — Что там за херня? Ты и он? А как же Лили? Вы четверо? — он нахмурился. — Вы все вместе? — Нет! — сказал Джеймс, сморщившись. Сириус ждал. Постучал ногой. Джеймс вздохнул. — Мы смотрели «Дрянных девчонок», — пробормотал он. — Регулус никогда не смотрел. Ремусу было больно не смеяться. Больно. Он прикрыл рот, пока Доркас уткнулась лицом ему в плечо. Джеймс повернулся назад к комнате и протянул руку, делая хватательный жест. — Мэр, — прошептал он. Шуршащий пакет с чем-то пролетел по воздуху, и Джеймс без труда поймал его и протянул Сириусу. — Изюм в шоколаде? — Я убью тебя, — сказал Сириус. — Ладно, — сказал Джеймс, и Сириус бросился вперед, а Джеймс побежал; они помчались с вампирской скоростью по коридору и скрылись из виду, исчезнув еще до того, как шоколадные изюминки коснулись пола. Но они и не коснулись. Потому что Регулус Блэк появился из открытой двери, опустился на колени и поймал пакет. Он повернулся к оставшейся группе и кивнул. — Хорошо поболтали, — сказал он, а затем тут же вернулся в комнату и закрыл за собой. Дверь хлопнула. Было тревожно тихо. — Следует ли нам пойти за ними? — спросила Доркас. — Я думаю, может, нам следует пойти за ними. — Я думаю, может, да, — пробормотала Марлин. Пять минут спустя, когда Ремус был одет в самую мешковатую одежду, какую только мог найти, поверх ран, которые все еще щипало, они последовали примеру Марлин и оказались снаружи. Была ночь, и Сириус и Джеймс стояли друг напротив друга. Все трое наблюдали с крыльца. — Ты лгал мне, — сказал Сириус, и под гневом его голос дрожал от обиды. — Более века. Я так часто говорил тебе о нем, Джейми. А ты лгал мне в лицо. — Мне жаль, — сказал Джеймс. Он не мог сказать большее. — Ты мне прямо сказал, что впервые встретил его в 59-м. Ты сидел там и слушал, как я оплакиваю его, словно он, блять, погиб, раз за разом прекрасно зная, что... блять, ну, ты был с ним. Десять лет! Ты знал его лучше, чем я! Глаза Сириуса на мгновение затуманились. — О… — пробормотал он. — Понятно. Последние несколько недель теперь имеют немного больше смысла. — Сириус... — Нет, — сказал он. — Я зол на тебя. Я чертовски зол на тебя. Мне плевать, что ты с ним встречаешься. Мне не плевать, что ты лжешь об этом. Джеймс, ты мог сказать мне. Он кивнул. — Я знаю. Теперь я это знаю. — И после всего этого я даже услышал это не от тебя! Я услышал это от гребаного Ремуса! — Я знаю. — Ну, типа, сколько лет ты сидел и слушал, как я даже не знаю, мертв Регулус или, блять, жив, и думать о том... о том, чтобы разделить с ним страчателлу в кафе в Риме? Как ты можешь думать, что это справедливо? — Это не справедливо. Дверь позади них со щелчком открылась. Все пятеро обернулись. Это был Регулус. — Не... — сказал Сириус, подняв руку и отведя взгляд. — Я не злюсь на тебя, Реджи, так что не заставляй меня злиться на тебя. — Я знаю, — мягко сказал Регулус, спрыгивая с лестницы и направляясь прямо к Сириусу. — Я понимаю. Хорошо? Он должен был сказать тебе. Я должен был сказать тебе несколько недель назад, когда понял, что ты не знаешь. — Ну, у тебя немного больше права на ошибку, — пробормотал Сириус, глядя в землю. — Ты не потратил сто двадцать лет, слушая, как я говорю о тебе. Как ни странно, Регулус улыбнулся, словно его это тронуло. — Да, — сказал он. — Все верно. И он должен был сказать тебе, — тут он повернулся и бросил на Джеймса пронзительный взгляд, а затем быстро повернулся обратно. — Но я здесь сейчас. Сириус. Я здесь сейчас. Сириус посмотрел на него. Регулус был меньше, он был моложе, он выглядел моложе. Он был внутренним противоречием. Он был спокойствием. Он успокоил Сириуса так, как Ремус никогда раньше не видел, он добрался до корня проблемы, он был корнями; в песке, скале, о которые волны разбивались и затапливали их, но никогда не сдвигали. Только чтобы сделать еще один вдох, когда прилив стихал. Регулус мотнул головой в сторону озера. — Идем со мной, — сказал он. Сириус колебался. Но в конце концов он пошел. (Где-то здесь была метафора.) *** Три часа спустя, уже достаточно придя в себя и читая книгу, чтобы не заснуть, Ремус сидел под одеялом в кровати Сириуса, когда дверь распахнулась, и в проеме появился он сам. Ремус успел взглянуть на его лицо. А затем он протянул руку к другой стороне одеяла и раскрыл его. — Давай, — сказал он, — залезай. Сириус послушался. Он лежал там, на боку, прижавшись к Ремусу, около пяти минут, не говоря ни слова. Ремус не настаивал. Он знал, что сегодняшний день был для него эмоционально изнурительным. Иногда Сириусу нужно, чтобы его чувства вырвались, чтобы они выплеснулись наружу, пока не станут менее ограничивающими и более послушными. Вот почему Ремус позволил ему пойти с Регулусом, не сказав ни слова. Регулус тихий. А Сириус так долго был таким громким, что иногда ему это нужно. — Регулус влюблен в него, — пробормотал он пять минут спустя. Ремус моргнул, потеряв фокус на книге. Он опустил ее. Повернулся к нему. — Да? — Он не сказал этого. И я правда не знаю, как у него проявляется любовь. Как он ее показывает. Он о ней не говорит, так всегда было. Но я думаю, что да. Ремус кивнул. Он больше ничего не сказал. — Не могу его винить, — пробормотал Сириус, дергая за нитку на углу подушки. — Я тоже подумывал влюбиться в Джеймса. Много-много раз. Ремус улыбнулся. Сириус внезапно сел. — Я прав, — сказал он, глядя на Ремуса через пряди волос, упавшие на глаза, произнося как подтверждение, но это была очевидная просьба об утешении, — насчет того, что я злюсь. Злюсь на него. В этом я прав. Ремус закрыл книгу. — Я бы уж точно злился. Очень сильно. Твои чувства обоснованы. Ты имеешь право чувствовать себя оскорбленным этим. Никто не будет тебя винить, особенно Джеймс. Я говорил с ним, он прекрасно осознает, как облажался. Брови Сириуса были все время нахмурены. Он сделал глубокий вдох и кивнул, как будто еще раз успокаивая себя от боли в груди; он повернул голову, но не посмотрел на него. — Что он сказал? — Что ему жаль, — начал Ремус. — Он сказал, что облажался. Сказал, что сам загнал себя в яму и не знает, как из нее выбраться. — Похоже на него, — пробормотал Сириус. — Представь, вырыть себе яму и оставаться там в течение столетия, потому что не хочешь создавать незначительные проблемы. — Ремус посмотрел на него. Он сделал глубокий вдох, глубокий выдох. — Ему нужно понять, что реальный мир причиняет боль. Он живет своей жизнью, стремясь к безграничному счастью. Мир не так устроен. Люди страдают, умирают, причиняют боль другим людям, людям, которых они любят и ненавидят. Он так долго откладывал это, что просто сделал все намного хуже в долгосрочной перспективе... и не только для него, для меня, я... это больно, Ремус... — Он не смотрел в глаза, просто не мог, но Ремус провел большим пальцем по его руке и кивнул. Сириус вздохнул. — Я надеюсь, что это чертов звоночек для пробуждения. Джеймс слишком много внимания уделяет комфорту. Всегда так. Он наивен. Ремус кивнул, несколько раз проведя большим пальцем по руке Сириуса, просто находясь рядом и слушая. — И в конечном итоге это должно было привести к проблемам. Я просто надеялся, что они не будут связаны со мной. — Чтобы внести ясность, — мягко сказал Ремус, — тебя злит то, что он солгал. Да? Не то, что он был... с Регулусом. — О, мне на это плевать, — ответил Сириус. — Злило бы, если бы он сказал мне, когда это произошло, потому что я был другим человеком. Мы все были другими до 59-го. — Он помолчал. — Я злюсь, потому что мне кажется, что он предал мою уязвимость. Или что-то в этом роде. Я не знаю. Я обнажил свою душу перед Регулусом. Это глупо? — Нет, — Ремус покачал головой. — Это не глупо. Сириус вздохнул и плюхнулся обратно на кровать. Ремус, положив книгу на тумбочку, лег рядом с ним. — Я никогда раньше не злился на Джеймса, — произнес Сириус, нахмурившись. — Что ты делаешь, когда злишься на Доркас? — Обычно, когда я злюсь на Доркас, я неправ, — сказал Ремус, ухмыляясь. Это заставило Сириуса рассмеяться. — Но иногда она серьезно меня бесит. И я просто. Не знаю. Провожу немного времени вдали от нее, потому что в конце дня, что бы она ни сделала, я не смогу ее оставить. Я просто сосредотачиваюсь на других вещах, пока не забуду, — он ткнул Сириуса в плечо. — Сосредоточься на миссии. И переосмысли свои чувства после этого. Я думаю, это пойдет тебе на пользу, потому что если ты попытаешься разобраться со всем этим прямо сейчас, я боюсь, что ты можешь взорваться и наброситься на кого-то без причины, а этого не хочет никто, дорогой, и меньше всего ты сам. Сириус фыркнул. — Да. Как скажешь. Долгая минута молчания. Сириус уставился в потолок. — Как думаешь, он тоже его любит? — тихо спросил он; словно дуновение ветра. Ремус повернулся к нему. Облизнул губы. — Я думаю, он любит их обоих, — сказал он со всей искренностью. А затем: — Но я думаю, что Лили комфортно. Сириус повернулся к нему. Они обменялись взглядами. Больше ничего не сказали. *** Накануне бала они напились. Все началось с Ремуса, который заснул на диване, дожидаясь, пока Доркас и Мэри вернутся с короткой вылазки. Они получили сообщение о нападении за городом, что оказалось не дементорами, а полицейским — он застрелил кого-то, из-за чего налетели вампиры. Доркас попала вампиру в голову, пока он высасывал жизнь из полицейского, а потом их на месте застала группа свидетелей, и Мэри пришлось знатно повозиться с их психикой за спиной Доркас, пока та отвлекала их разговорами о Джанет Джексон на Супер Боуле (определяющий момент в ее жизни и в ее ненависти к Джастину Тимберлейку). Ремус, естественно, ничего не знал, пока они не вернулись домой и не ворвались в гостиную в истерике, в сопровождении Марлин и Сириуса, эффективно разбудив его и вызвав приступ паники (Доркас была вся в крови — не самый невинный вид), прежде чем сели и пересказали всю историю, а также вручили золотое кольцо, которое стащили с трупа вампира и которое никому из них не подошло по размеру. (Ничего особенного в нем не было — Мэри наложила заклинание обнаружения магии. Они просто его сперли, потому что оно было красивым. Доркас также забрала пистолет у мертвого полицейского — она считала, что это заслуженная плата.) Было около семи вечера, и с тех пор Ремус не сдвинулся с места. Признак по-настоящему комфортного разговора, как говорят, — это онемевшая от долгого сидения на одном месте задница, пока ты поворачиваешь голову, как сова, во время беседы. Ночь перед поместьем Малфоев была не такой. Более сдержанной. Не было Мэри (и Регулуса тоже, он присоединился, уговоренный робким Джеймсом, следуя за Лили). (Четверо из них (не Сириус, он не смотрел на Джеймса) переглянулись, когда они вошли, но ничего не сказали.) Он осторожно вспомнил, почти коленями забравшись на бедра Сириуса, что был с ним тогда — они раскрыли тайну дневника, за ночь до их последней битвы. А теперь они были здесь. Прошло какое-то время с тех пор, как случалось что-то столь грандиозное, и это было заметно: пока разливали вино по бокалам, а Лили зажигала камин, чувствовалось, что нервы словно тлеют под поверхностью; это было похоже на дерево под толстым слоем ковра — комфорт под ногами, заставляющий забыть, что оно там, пока все не вскроется, как волдырь, что и должно было случиться завтра. Но не сегодня. Ремус чувствовал себя тепло и уютно в общем осознании, что они не будут об этом говорить, что они достаточно наговорились и спланировали, примерили платья и костюмы, вдоволь натанцевались в маленьком зале, и этого хватало, чтобы сегодня позволить себе расслабиться, словно река, впадающая в ручеек разговора, который не мог быть ни неловким, ни тихим, потому что здесь всегда было кому что сказать, и никто — впервые за долгое время — никому здесь настолько не не доверял, чтобы не быть полностью собой, своим истинным, подлинным «я», пока огонь в камине уютно потрескивал. Говорили они в основном о прошлом. Казалось, группа разделилась на множество сознаний — у каждого была какая-то связь с другим: Пандора с Регулусом, Регулус с Мэри, Мэри с Ремусом, Ремус с Доркас. Доркас с Марлин, Марлин с Сириусом, Сириус с Джеймсом, Джеймс обратно к Регулусу. Истории, известные немногим, пересказывались остальным, и было невероятно увлекательно слышать не только свои собственные, но и, в случае Ремуса (поскольку большая часть его прошлого была связана с двумя девушками из Хакни), два голоса, рассказывающих о том и этом деле, об этом и том вампире. Марлин с бокалом вина в руке рассказывала самые нелепые истории о регентстве, разбойниках с большой дороги и о том, как их заперли в карете, запряженной лошадьми, с Сириусом и его единственным другим сиром, и они тащились через всю французскую сельскую местность в Кале, потому что Сириус получил весть о банкете, проводимом при королевском дворе (его отец впервые за сто пятьдесят лет был допущен к Тайному совету), и он хотел опозорить своих родителей. В версии Сириуса упоминались, возможно, несколько пролитых напитков и непочтительные слова. Версия Регулуса включала кровь, вылитую на голову матери, усы, нарисованные желтой масляной краской, и дьявольские рожки на портретах в гостиной, пока он контролировал разум охранника, а Джеймс и Марлин выпускали лошадей из конюшни, чтобы отвлечь их, пока те мотали круги по территории. Одна из лошадей откусила кусок от платья Вальбурги. И Регулус хохотал, рассказывая эту историю. Хохотал. Он не мог прикоснуться к веселью, которое находил в подобных событиях, целых пятьсот лет, и поэтому эта история перетекла во все остальные, когда Сириус мучил свою семью, а за стоицизмом Регулуса скрывался смех — то, чего Сириус, казалось, не замечал (особенно в шестимесячный период 1887 года, когда тот пробирался в их поместье и каждый день прятал где-то в доме живую курицу). — Боже, я никогда не забуду, как ты оторвал ему палец, — сказала Марлин, указывая на Сириуса, а затем, когда это стало уместно, на Джеймса. — Он что? — спросил Регулус, глядя на Джеймса. — О боже, — простонал Сириус, осушая свой бокал одним глотком; — разве недостаточная карма то, что мне пришлось носить его в кармане пять лет? — Тебе что?! — взвизгнул Регулус, поворачивая голову так быстро, что можно было моргнуть и пропустить это, чтобы посмотреть на брата. — Это надолго, — устало пробормотал Ремус, наклоняясь, чтобы наполнить бокал Сириуса, пока Джеймс прыгал по комнате, чтобы устроиться на подлокотнике кресла, в котором сидел Регулус, и рассказать ему эту историю. Сириус, все еще обиженный на Джеймса, демонстративно избегал его взгляда. Но Ремус видел, что он слушает, видел, как его губы в некоторых местах истории подергивались в улыбке. — Что ж, — сказал Сириус полчаса спустя, сжимая лодыжку Ремуса, лежавшую у него на коленях. В текущей позе Ремус сидел, прижавшись к краю дивана, поджав ноги и, как уже упоминалось, положив их на колени Сириуса; Сириус сидел в центре между диванными подушками, а рядом с ним — Доркас. Рядом с Ремусом сидела Лили, и у них состоялся оживленный (со стороны Лили информативный, со стороны Ремуса — абсолютно нет) разговор об американской системе здравоохранения, а затем она метнулась к журнальному столику, к Марлин, которая подзывала ее для чего-то, а Сириус и Доркас, пока Ремус не следил за ними, ввязались в (беззлобный) спор об интеллекте и уже двадцать минут играли в очень напряженную игру в ассоциации, чтобы уладить спор. Ремус не совсем понимал, в чем была их цель, ведь игра в ассоциации никак не коррелирует с интеллектом, и в ней (в той игре, в которую они играли) не было явного победителя, потому что всякий раз, когда кто-то из них повторял слово или запинался, они просто изо всех сил пытались попробовать снова, и другой уступал. Если спросить Ремуса, он бы сказал, что им нравится компания друг друга, но они бы никогда в этом не признались, так что он просто наслаждался их соревновательным духом, время от времени откидывая голову назад, чтобы прислушаться к разговору, происходящему у него за спиной, в котором Джеймс начал говорить о доме. После того как Регулус спросил о медиа и всем подобном (Ремус был вполне уверен, что это был целенаправленный вопрос с его стороны, ибо все знали, как сильно Джеймс любил медиаведение — это была одна из трёх его степеней), он уже около десяти минут рассказывал ему полный расклад о болливудском кино и сейчас в очень подробных деталях пересказывал сюжет своего любимого фильма. Регулус был зачарован настолько, что Пандора (которая подкралась и тихо села на край кресла) уже трансфигурировала четыре разные колпачка от шариковых ручек в маленькие розовые цветочки с тонкими стебельками и пыталась понять, сколько из них она сможет воткнуть в волосы Регулуса, прежде чем он заметит и вытряхнет их. На данный момент там было уже три. Ремус моргнул и снова сосредоточился, когда Регулус раздраженно вытряхнул цветы из волос. Сириус рассеянно постукивал двумя пальцами по его ноге, а Мэри сидела на полу перед ними. Она достала свой набор для вязания крючком, о существовании которого вспоминала раз в три месяца, и сейчас вязала красный шарф, но, поскольку она была очень навеселе, дело, похоже, шло не очень хорошо. — Что ж, — ответил Ремус, отпивая вино и ухмыляясь. Он ничего не мог с собой поделать. — Раз уж вы трое здесь… эй, — сказал Сириус, щелкнув пальцами перед лицом Мэри. Она высунула язык, сосредоточенно вяжущая крючком; Сириус заставил ее подпрыгнуть. — Раз уж вы трое здесь, вот что я всегда хотел спросить. Как, черт возьми, вербуют охотников? Есть там какие-то… квалификации или что? — Нет, квалификации ты получаешь, — ответил Ремус, жестикулируя руками. — Это, по сути, степень бакалавра по охоте. — Вау. Но как туда вообще попадают? — Для большинства из нас, — беспечно сказала Доркас, допивая свой напиток и ставя бокал на столик, — простая случайность оказаться не в том месте и не в то время. — Мгм, — кивнула Мэри. Сириус лениво повернул голову, чтобы посмотреть на Доркас. — Так случилось с тобой? Доркас кивнула. Она подвинулась, прислонившись спиной к изгибу дивана, чтобы видеть всех. — Ага. Это был перевертыш. Старший охотник вел дело три месяца, а я случайно впуталась. — Как? — О, обожаю эту историю, — сказала Мэри, опираясь на руки. — Давай, давай. — Я работала в «Сабвее» прямо у вокзала в Бристоле, — начала Доркас. — Я осталась закрываться, до конца смены было около получаса. Зашел парень, попросил сэндвич. Я начала его делать. Отвернулась, чтобы допечь хлеб, затем подняла глаза спросить, какие овощи положить — а никого уже не было. Сириус ахнул. — В кого он превратился? — Я услышала какое-то царапанье, встала на цыпочки и заглянула за стеклянную витрину, а там — собака. Немецкая овчарка. Я, конечно, была в недоумении, но, типа, когда ты не знаешь, что монстры существуют, «этот парень превратился в собаку» — не первое, что приходит в голову, ага? Собака подошла к стойке и просто села, за сэндвич-станцией, и стала смотреть на меня. Чертова собака. Я обхожу, осматриваюсь и зову парня, а собака все это время просто пялит на меня, и когда я не могу его найти, то возвращаюсь к ней. Наклоняюсь и глажу ее. А потом, когда я встаю на колени, эта тварь просто набрасывается на меня. — Ох черт. — Укусила меня за предплечье. — Она закатала рукав и вывернула руку, показывая шрам, который был очень бледным, но заметным, если на него указать. — Мы с Ремусом теперь мэтчимся. Он дал ей пять через нахмурившегося Сириуса. — А потом что? — спросил он. Доркас посмотрела на него, сделала глубокий вдох и наклонилась вперед. Сириус тоже наклонился. — Он превратился в меня, — сказала Доркас, и он ахнул со всей полнотой эмоций. — Ох черт. — Он прижал меня к полу, и я смотрела на себя, истекала кровью; я сильно ударилась головой, прям до сотрясения, и я была чертовски напугана, просто сбита с толку, рядом никого не было, а даже если бы кто-то и проходил мимо на улице, то не увидел бы меня, потому что я за сэндвич-станцией, и он такой, — она изменила голос на низкий, рычащий, — «у тебя милое личико, я его украду». Но у меня получилось протянуть руку вверх, пока он пытался меня задушить, и схватить нож для хлеба, которым я только что резала сэндвич этому парню… — Что он заказал? — спросил Сириус. Все замолчали. Сириус моргнул. — Это, — начал он, отвлекаясь, — три бутылки вина, похоже, сделали своё дело, — просто сорвалось с языка, извини, продолжай. Доркас посмотрела ему прямо в глаза. Выждала мгновение, а затем произнесла: — Тебе ведь нужно знать, что заказал этот парень, да? Сириус издал отчаянный выдох. — Нужно, так сильно, о боже… Доркас подняла руку. Он замолчал. Она снова наклонилась вперед. — Фрикадельки с маринарой, — сказала она, морща нос. Сириус открыл рот, и она снова подняла руку. Он был заворожен. — С каким соусом? — мрачно спросил он. Доркас поджала губы и закрыла глаза одной рукой, притворяясь убитой горем. — Мед и цельнозерновая горчица, — выдавила она неестественно высоким, опустошенным голосом — Сириус немедленно выкрикнул что-то нечленораздельное, и они сравнялись в драматизме. Он уткнулся лицом в локоть и покачал головой. — Ужасно, — сказал он, в то время как Ремус посмотрел на Мэри и рассмеялся, — отвратительно, непростительно… — Итак, у тебя сотрясение мозга, — подсказала Мэри, тряся Доркас за колено, чтобы заставить закончить историю. Доркас вынырнула из своих притворных рыданий, глубоко вздохнула и подняла палец, чтобы немного собраться с мыслями. — Да, — выдохнула она наконец, — у меня сотрясение мозга. Мне удалось ухватиться за нож для хлеба — имейте в виду, ребят, у перевертышей есть когти, так что этот тип вонзается мне в грудь, пытаясь вырвать сердце, — и я, зная свое тело, понимаю, что у меня невероятно чувствительные болевые точки за ушами, так? И пока этот парень пытается сожрать меня заживо, мне удается высвободить другую руку из его хватки — тем самым давая себе около трех секунд, прежде чем он использует вторую руку, чтобы разорвать мне грудь, — и я поднимаю руку и вонзаю большие пальцы ему за уши — мне за уши. И он визжит, на мгновение обмякает, я переворачиваю его и делаю единственное, что приходит в голову. Я вонзаю нож для хлеба ему в горло. — О боже мой, — пробормотал Сириус. — Потому что, очевидно, ножом для хлеба никого толком не зарезать, — объяснила Доркас, защищаясь, — лезвие изогнутое, так что я не могла просто… Мне пришлось… — Ты его обезглавила? — спросил Сириус с широко открытым ртом. Доркас посмотрела на него и кивнула. — Святое дерьмо, — сказал он. — Это просто безумие. — Обезглавливание — единственный способ убить перевертыша, — вставил Ремус, вмешиваясь в разговор. — Их сила исходит от мозга, так что нужно отделить его от тела, в которое он превращается. И если они сталкиваются с кем-то, кто, как они знают, неопытен, они часто притворяются мертвыми, когда их закалывают, только чтобы наброситься, когда ты думаешь, что в безопасности. Доркас повезло, что с ней такого не случилось. — Охотник пришел примерно через пятнадцать минут, а я в полнейшем шоке, — продолжила Доркас. — И когда ты убиваешь перевертыша, он возвращается в свою изначальную форму, что выглядит примерно как лысая кошка, так что я сижу рядом с этой тварью, с сотрясением мозга, а он — опытный — знает, что делать с телом, избавляется от него, вызывает скорую. И по дороге я уже почти отключаюсь, а фельдшеры говорят: «Не давайте ей уснуть, задавайте ей вопросы!» И этот парень поворачивается ко мне, и, знаешь, что он, блять, спрашивает? Какая моя любимая порода собак. Сириус помолчал мгновение, а потом расхохотался. — Нет, — сказал он с широко открытым ртом, — это ужасно. Доркас засмеялась. — Ага. — А что потом? — Меня подлечили. Я в порядке, просыпаюсь в больнице, и там этот охотник, а еще Грюм. Когда я немного пришла в себя, они объяснили мне, что случилось, задали вопросы, выяснили, кто я, сколько мне лет. Грюм спросил, есть ли у меня планы. Я сказала, что думала пойти на танцевальное в университете, что я в процессе написания вступительного эссе. А он дает мне визитку и говорит, что если не получится, я должна ему позвонить, — она вздохнула. — Я позвонила ему через неделю. Воздух был тяжелым от значимости истории, ее драматизма. Сириус издал прерывистый выдох. — Вау, — сказал он, уставившись в пустоту. — Вау. Это было безумием. — Спасибо, — сказала она, слегка поклонившись на своем месте. Мэри рассмеялась и наклонилась, обнимая ее колени. Доркас провела пальцами по ее волосам. — А потом я встретила вот эту через неделю, — сказала она, дергая Мэри за кудри, чтобы обратить внимание. — Поехала в Лондон и провела с ней все лето, и я думала, что она самый замечательный человек в мире и мне больше никто никогда не будет нужен, а потом наступил сентябрь, и объявился один долговязый парень из Уэльса. Она указала на Ремуса, который рассмеялся и отвел ее руку. Сириус посмотрел на всех троих. — Погоди, — сказал он, — а ты как туда попала? — он указал на Мэри. Она села поудобнее, облокотившись на Доркас, и вздохнула. — Ладненько. Раз уж мы тут делимся историями, наверное, теперь моя очередь? Доркас снова провела пальцами по ее волосам и кивнула. Она вздохнула и начала. — Это не так впечатляюще, как история Доркас. Когда мне было четырнадцать, моих родителей убили. Мы выросли в Тринидаде, на побережье. Мои родители оба были ведьмами, и моя мама, особенно, происходила из… провокационной семьи. Они причинили много страданий, скажем так. Спровоцировали много плохих людей. Мои родители хотели вырваться из этого. Они подавляли свою магию, старались не использовать ее, вели очень мирную жизнь. Когда я родилась, моя особенность — мой огонь — проявилась очень рано. Они изо всех сил пытались научить меня любить мою магию, но это было трудно, когда они сами свою не любили. В общем, я росла, не зная точно, на что способна, но росла счастливой. А затем прошлое настигло их, и их убил ковен вампиров, которые плодились по всем островам — за ними следили охотники. Очевидно, они когда-то столкнулись с моей семьей. Родители не успели защититься, поэтому они сказали мне бежать, но вампиры настигли меня, как раз когда я добралась до входной двери. Один сказал что-то насмешливое — я даже не помню что, — и я просто взбесилась. Я закричала, и моя магия вышла из под контроля. Я сожгла весь дом дотла вместе с собой. Вокруг меня было кольцо пламени, а внутри этого кольца я была в безопасности. Меня нашли на следующий день. Моя семья пыталась бороться за опеку, но я настояла, что не хочу жить с ними, я хочу мести, поэтому охотники заключили со мной сделку. Я осталась в стране с обещанием, что смогу уехать на обучение, когда мне исполнится семнадцать. Мое первое лето с Доркас было первым летом после моего дня рождения. Когда я достигла совершеннолетия — для ведьм, — то стала подходящей для кровавого ритуала, который тогда требовался для сотрудничества охотников и ведьм, я его прошла и официально начала свое обучение. Мэри опустила голову, прислонилась щекой к колену Доркас. Взяла ее за руку и сплела их пальцы. — У тебя получилось? — тихо спросил Сириус мгновение спустя. — Отомстить? Ты убила тот ковен? — Мы убили, — сказала Доркас, глядя на Ремуса. — Все трое. Мы вернулись и уничтожили их вместе. Несколько долгих мгновений царила тишина. Сириус посмотрел прямо на Мэри и улыбнулся ей. — Хорошо, — сказал он, и это было все, что нужно было сказать. Он нежно погладил лодыжку Ремуса и поднялся выше по ноге, прежде чем лениво повернуть голову, чтобы посмотреть на него, откинувшись на спинку дивана. Сириус улыбнулся. — Ты знаешь, что я собираюсь спросить, — сказал он, и Ремус прерывисто рассмеялся. Он сжал губы и пожал плечами. — Ну, ничего столь же содержательного, как у этих двоих, ты не услышишь, — сказал он, указывая на девушек. Мэри засмеялась. — Ремус скучный, — прощебетала она. Сириус поднял бровь. — Что? Как завербовали тебя? — Грюм пришел в мой дом где-то на мое семнадцатилетие. Немного поговорил с моей мамой наедине, а потом позвал меня вниз и, по сути, сказал, что есть… вакансия. Очевидно, я ничего не знал о сверхъестественном мире — это был долгий разговор, — но он сказал, что я могу им пригодиться. Дал мне свою визитку, контакты. Сказал, что свяжется. Ну и все. — Он замолчал и прикусил внутреннюю сторону губы, чувствуя антикульминацию своей истории на фоне двух других, странность того, каким его случай был нетрадиционным, и он никогда не знал почему. Он прочистил горло. — Он никогда не говорил, но я думаю, он видел, как я занимаюсь боксом. Сириус резко поднял голову. Выгнул бровь. — Ты занимался боксом? Ремус ухмыльнулся, смущенный. — Не начинай. В детстве мне нужно было куда-то девать кучу энергии. — О, это горячо. Тебе стоит заняться снова. Я очень, очень серьезно считаю, что тебе стоит вернуться. — Заткнись, — рассмеялся Ремус, легонько пиная его, в то время как Сириус ухмылялся, ужасно влюбленный, а Доркас и Мэри бросали друг на друга неловкие взгляды, которые перешли во взрывной смех. Конец ночи стал ничем иным, как меланхоличным томлением. Количество выпитого алкоголя было преступным, но оно привело всех к удовлетворению. Регулус и Джеймс разговаривали часа три. Люди то входили, то выходили из разговора, в частности Мэри и Лили, очевидно, но в основном говорили эти двое, беззаботно болтая обо всем и ни о чем. Джеймс только недавно встал и начал глупо танцевать с Марлин, пока Андромеда играла что-то джазовое на пианино в углу комнаты. Она пришла с Тедом, за которого цеплялась Тонкс, как амеба (было поистине удивительно, как хорошо они ладили, даже несмотря на фамилии). Джеймс кружил Марлин. Сириус был там, не с Ремусом (у которого слишком сильно болела голова, чтобы танцевать), а с — эффектно и в то же время совсем нет — Доркас, которая, возможно, была не в форме, но такая же подвижная, как та семнадцатилетняя девушка, которая хотела заниматься танцами. Они вальсировали, и Сириус даже несколько раз поднимал ее, к ее недовольству, а затем, в конце концов, к восторгу, когда у них получалось правильно выполнить движения. У них обоих был одинаковый соревновательный дух и уровень перфекционизма. И они ненавидели друг друга. Это было прекрасное совпадение, созданное на небесах. И Пандора вытащила танцевать Регулуса, совершенно неожиданно. Он сопротивлялся, но в конце концов расслабился. Один Бог знает, сколько он выпил. Тем не менее, было мило смотреть, как Пандора кружит Регулуса, выводит с танцпола, когда ему наконец надоело, и как он вытряхивает цветы из волос; цветы, которые она просто левитировала обратно и вплетала снова, пока он уходил. Пандора бросала Ремусу грязный подмигивающий взгляд, когда тот пытался подавить смех. Регулус тяжело опустился рядом с Сириусом, который только что сам перестал танцевать. Бутон выпал из его волос и упал ему на колени. Он поднял его, а затем просто уронил, кажется, смирившись со своей пасторальной участью. — Такое чувство, что за последний час я двигался больше, чем за последние сто лет, — запыхавшись, сказал он. Сириус рассмеялся. — Привыкай. Регулус застонал и откинул голову назад, выгнув шею на спинке дивана. Он выглядел необъяснимо молодым, с розовыми бутонами цветов в волосах, с пустым бокалом, свободно зажатым между пальцами, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки. Его лицо было совершенно чистым, и все же Ремус знал, что он что-то чувствует, что-то инородное, то, с чем он не соприкасался так долго, что все казалось ржавым и неузнаваемым. Ремус знал это по движению его челюсти. Он сжал ее и открыл глаза, они остекленели, устремившись в потолок. — Это то, что ты чувствуешь все время? — спросил он. Сириус посмотрел на него. — Что чувствую? — Счастье, — сказал он. Слово звучало чужеродно на его остром языке. — Быть счастливым просто ради того, чтобы быть счастливым. Он повернулся, его глаза, отчаянные, пьяные и умоляющие, смотрели на брата. Цветок выпал из его волос и упал на диванную подушку между ними. — Вот такой была твоя жизнь? — спросил он дрожащим голосом, будто на лацкане его лучшего пиджака порвалась нитка, и он распускался, катастрофично и неудержимо, разоренный или богатый, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. — С тех пор, как ты ушел? Вот как ты… как ты себя чувствовал? — Не всегда, — сказал Сириус тихо и нежно, словно оберегая что-то, что может сломаться от малейшего наклона. — Были и тяжелые времена. Но такова жизнь. Особенно для нас. Когда ты счастлив, ты на вершине мира. Когда ты грустишь, это невыносимо. Поглощает тебя. — Он замолчал, уставившись на узелок на подушке дивана. — Нужно серьезно к этому привыкнуть. К этому равновесию. — Я не виню тебя, — отчаянно сказал Регулус, словно слова покинут его, если он не схватит их сию же секунду. Он покачал головой. — За то, что ты ушел. Я не виню тебя. Никогда не винил. — Регулус, — прошептал Сириус едва слышно, надломлено. — У них есть это, — продолжал Регулус, почти безумный, — каждый день. Они чувствуют это. Они любят и охотятся. Они разрушаются и снова собирают себя по кусочкам. Каждый день, — он разинул рот на мгновение, казалось, позабыв все слова. — Они… они сражаются… так отчаянно каждый день, чтобы чувствовать это. Чтобы жить. Чтобы любить. Типа, у нас… у нас есть сила, — он кивнул сам себе, сглотнув, — у нас есть сила, и удовольствие, и контроль, но у них есть счастье. И то, как… то, как это чувствуется… — Я знаю, — прошептал Сириус. — Каждая странность вписывается в человечность. Это прекрасно, — он сел, умоляюще смотря на него. — Сириус. Сириус. Это так прекрасно. — Я знаю, — прошептал он, кивая. — Знаю. — Мне никогда не было комфортно… за всю жизнь. Это должно быть вот так? Ремус и Сириус быстро обменялись взглядами. Подумали о разговоре, о мальчике, который тонет в комфорте. — Да, — сказал Сириус. Регулус прерывисто выдохнул, кивнул. А затем рассмеялся. Это был отрывистый смех, казавшийся почти безумным и почти прекрасным. Он снова откинул голову назад, и лепестки цветов в его волосах затрепетали, но остались на месте, цепляясь за него, как глициния цепляется за отпечатки рук на старом доме и за взгляды поколений, которые его видели. — Поверить не могу, — выдавил он, все еще смеясь, совершенно пьяный, — что ты оторвал ему палец. Сириус моргнул. Он посмотрел на Ремуса, а затем снова на брата и расхохотался. — Ага. — Ты оторвал ему палец, — повторил Регулус, и из его глаза скатилась одинокая слеза, пока он смеялся, — и…носил его… — И не зли меня, — предупреждающе сказал Сириус, улыбаясь своим словам, — а то и тебя настигнет эта участь. Регулус встретил его взгляд, его улыбка была искаженной и глупой, и снова засмеялся. Сириус усмехнулся и покачал головой, вероятно, в неверии, и наклонился вперед, чтобы взять почти пустую бутылку красного вина с журнального столика. Он налил себе бокал, а затем протянул руку, и Регулус поднял свой. Он налил ему. — За то, чтобы быть счастливым просто ради того, чтобы быть счастливым, — сказал Сириус, поднимая бокал. — И за жизнь, — тихо ответил Регулус, — ради цели. — Будем, — сказал Сириус, чокаясь с ним бокалами. Регулус мягко улыбнулся и поднес свой бокал к губам. Они отпили, сидя рядом. Ремус встал. Обогнул комнату. Мэри не было; она ушла спать около часа назад, измученная и сонная. Доркас кружила Марлин, смеясь, покачиваясь, неловко и красиво, переживая опыт и чувства; Джеймс сидел рядом с Андромедой у пианино, заливая ей о чем-то, одновременно безупречно играя аккомпанемент к ее пьесе. Во всей этой суматохе Ремус не заметил, как их группа расширилась, но здесь была Астория в своей пижаме, которую развлекала Пандора, призывающая цветы и левитирующая их вокруг ее головы. Джул выхватили один цветок из воздуха и с поклоном и взмахом своей юбки подарили его Изабелле. Лаванда, Парвати, Перси и Оливер болтали в читальном уголке в другом конце комнаты. Лаванда яростно жестикулировала, и Ремус заметил блеск бутылки с алкоголем, которой у нее определенно не должно было быть, но он ничего не сказал. Он рассмеялся, помахал Астории через всю комнату и на цыпочках обошел диваны, чтобы прыгнуть на пустое место рядом с Лили. Он обнял ее и прижался щекой к ее плечу. — И тебе привет, — сказала она, усмехаясь и вытаскивая руку, чтобы обнять его в ответ. — Весело тебе. Огонь нужен или еще что? — Нет, — сказал Ремус, наблюдая, как Оливер подбегает к облаку роз, окружавшему Асторию, и разрушает стену, заставляя их все рассыпаться по полу. Она шлепнула его по плечу, когда он отшатнулся назад, смеясь, а затем шлепнула снова. — Просто хотел тебя увидеть. Зачем мне огонь? Лили пожала плечами. Он поднял голову и откинулся на спинку дивана, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Хм. Не знаю, — она казалась удивленной, — большинству нужно. Ремус нахмурился. — Ну, я не большинство. Да? — Нет, — она улыбнулась, прежде чем вздохнуть и тоже откинуть голову на спинку дивана, свесив руку через край. — Ты не большинство. На мгновение воцарилась тишина. А затем: — Я хотела поблагодарить тебя, на самом деле, — тихо сказала она. Он поднял бровь. — За прошлую неделю. Когда я… ну, знаешь, сорвалась под деревом. И ты поговорил со мной. — Ты об этом? — удивился он. — Все в порядке. Не нужно меня благодарить… — Нет, нужно, — она села поудобнее. — Нужно, потому что ты… ты напомнил мне, ради чего мы все это делаем. Что заставляет меня вставать каждое утро. Заставляет меня гореть. — И что же? — тихо спросил он. Она помедлила с ответом. — Надежда. — Слово изогнулось на ее губах, словно было рождено для них. В эпицентре всего этого. — Надежда на то, что я могу гореть, чтобы другим не пришлось. Он взял ее за руку, нежно перебирая пальцы и переплетая их со своими. Он не чувствовал, что ему следует говорить. Лили была клубком ниток в катастрофическом узле, и конец их горел красным. Она глубоко вздохнула. — Но есть кое-что, — мягко продолжила она, — и я чувствую себя виноватой за это, правда, кое-что… Ремус сел. — Лил. — Я просто, — она прерывисто выдохнула, — я не знаю, сколько надежды я смогу выдержать, прежде чем она сожжет меня дотла, понимаешь? Ремус посмотрел на нее. Закусил внутреннюю сторону губы, тщательно подбирая слова. — Что ты имеешь в виду? Она потерла глаз свободной рукой и горько рассмеялась, спустя мгновение опустив руку и шмыгнув носом. — У тебя бывает такое, что ты смотришь на себя в зеркало и понятия не имеешь, кто ты? Ремус мгновенно кивнул. — Каждый день. — Как ты с этим справляешься? — Напоминаю себе обо всем, что мной движет, — сказал Ремус после паузы. — Ничто из этого никогда не менялось. Я люблю людей. Вот почему я был там год назад, и вот почему я здесь сегодня. Мои мотивы не изменились. Изменился только результат. — Но… но, Ремус, мои мотивы, — сказала она, с трудом подбирая слова, — я не знаю, мои ли они. Как мне узнать, сколько во мне от феникса, а сколько — от меня самой? — Она закусила губу, прерывисто выдыхая. — В смысле… почему я в медицине? Потому что я люблю людей и хочу им помогать, или потому что во мне есть врожденная способность исцелять? Это вся моя ценность теперь? Чем феникс может быть полезен? Неугасающим огнем? А сколько от меня уходит на то, чтобы поддерживать этот огонь? Ремус нахмурился. — Лили. Она шмыгнула носом, явно на грани слез. Он потянул ее за рукав, и они медленно встали; он провел ее в холл и закрыл дверь, звуки приглушились. Она судорожно вздохнула, она плакала. — Лили. — Я чувствую, что мне нет нигде места, — сказала она. — Я не знаю, кто я. Не знаю, зачем вселенная сделала меня такой, и я не знаю, что, блять, я должна делать… Она замолчала, когда Ремус наклонился вперед и обнял ее. Она немедленно дала волю чувствам, тихо рыдая ему в плечо, цепляясь за его рубашку, пока он гладил ее по спине и утыкался лицом в ее чистые волосы, которые мягко спадали чуть выше плеч. — Что мне делать с силами, которых я не хочу? — Найти в них красоту, — сказал Ремус, проводя руками по ее волосам, пытаясь успокоить ее, пока она щекой прижималась к его плечу. — И вернуть то, что принадлежит тебе. Ты в медицине, потому что любишь людей, Лили. Помнишь, на поляне, когда Сириус умирал, и ты изо всех сил боролась, чтобы исцелить его, человеческими способами и магическими? Ты посмотрела на него и попыталась вылечить не ради того, чтобы исправить что-то сломанное. Ты посмотрела на него и захотела вылечить, потому что любишь его. Твоя движущая сила — любовь, — Ремус облизал губы, а затем усмехнулся. — Хочешь знать, что я подумал, когда узнал, что ты феникс? Я подумал о том, как хорошо ты знаешь боль и страдания. И подумал о том, как ты все равно боролась, чтобы попасть сюда, отчаянно пытаясь придать своему присутствию значение. Ты, в первую очередь, — это ты сама. Вселенная сделала тебя покровительницей этой войны, потому что ты — представительница всего того, за что мы боремся. И это хорошо. Он отстранился, взял ее влажные щеки в ладони и убрал волосы с лица. Он посмотрел в ее глубокие зеленые глаза и сказал: — Ты хорошая, — повторил это, почувствовал, вдохнул во все, что она делала и будет продолжать делать. Будь то Феникс, который сжигает дотла, или девушка, которая с нулевым опытом бросила вызов Чистокровному, чтобы помочь своему другу, она была всем, в чем мир нуждался в его глазах, тем, на кого можно равняться. Звездой, за которой нужно следовать, горит она или нет. Но она не могла этого увидеть. — Спасибо, — сказала Лили, уже не плача, но голос все еще звучал хрипло. Он крепко обнял ее. — Я думаю, мне просто… сейчас довольно трудно. — Все в порядке, — сказал Ремус. — Мы все рядом. Мы должны время от времени напоминать друг другу, кто мы есть на самом деле. Такие вещи здесь теряются. Она отстранилась, шмыгнула носом и рассмеялась. — Боже, я люблю тебя. Я так рада, что ты позвонил мне по пути в Нью-Йорк. Ремус прищурился. — Если я правильно помню, это ты позвонила мне. А ответил Сириус. Она ахнула. — О, боже, да! Он и ответил! И он назвал меня Лилибет, и я сказала ему… — Отсосать твой большой человеческий член, — сказал Ремус. Она громко рассмеялась и толкнула дверь, чтобы они вернулись к остальным. — Пожелание так и не выполнено, Лилит, — крикнул Сириус, свесив голову через край дивана, чтобы посмотреть на нее. — Перестанешь подслушивать, шпион? — произнес Ремус, насмехаясь. — Я услышал свое имя. — Приходи в мою комнату, и я покажу тебе, как хорошо провести время, — сказала она. Ее глаза все еще были слегка красными, а голос охрипшим, но она искренне улыбалась. — Зачем еще нужна потусторонняя связь с кем-то, если не использовать ее для сексуальных извращений, а? — О, я уже использовал, — ответил Сириус, ухмыляясь. — Поверь мне, я уже. Лили застонала и бросила в него подушку. *** Кровать Сириуса, два сорок пять ночи. Беззвездное, безлунное небо. Силуэт другого под одеялом, в объятиях, теплая рука и холодная лежат на пояснице и изгибе шеи. — Нервничаешь? — спросил Сириус в тишину. Ремус вздохнул. — Нет, — сказал он. А затем: — Да, — потому что это было ложью. Он нервничал. Он всегда нервничал, но сейчас особенно, потому что это был первый раз, когда они отправлялись на полноценную миссию после поместья Малфоев, и хотя Ремус стряхнул пыль со своих заржавевших шестеренок и размял ноющие мышцы, он все еще не был до конца уверен, что отпечаток огня, поглотившего тьму в ту ночь, когда-нибудь покинет глубины его костей, словно случайно нажатая клавиша на расстроенном пианино в худшие, лучшие, самые обычные моменты, страх наступить на нее оставляет облако над его головой, ощущение под пальцами — лава под ногами. Он нервничал. Должен был, чтобы выжить. — А ты? — спросил Ремус, проводя большим пальцем по затылку Сириуса, по коротким волоскам. — Да, — ответил он мгновенно. Прозрачно. — Мы сильная группа, — сказал Ремус, кивая, словно пытаясь убедить самого себя. — Шансы не так уж сильны против нас. — Но они против. Против нас. Ремус глубоко вздохнул. Переместил руку на шею, обвел пальцем линию его челюсти. — Разве не всегда? — пробормотал он, снова вдыхая, желая навсегда сохранить этот момент внутри себя, никогда не отпускать. Их ноги переплелись. Они могли быть одной сущностью. Ремус мог бы поглотить его, вобрать внутрь, проглотить целиком. Иногда он искренне боялся, что сделает это. — У нас есть то, чего нет у него, — сказал Сириус в конце концов. Его голос унес ветер. Ремус вздохнул. — Не говори, что феникс. — Я и не собирался, — прошептал он, качая головой. Он провел руками вверх и вниз по боку Ремуса, по его ребрам, по воину, скрытому под ними. — Я собирался сказать, что у нас есть надежда. Ремус мгновение обдумал это. А затем: — Ты реально подслушивал наш с Лили разговор, да? — Всего капельку, — усмехнулся Сириус тихо, притягивая его ближе, когда Ремус попытался откатиться в детском возмущении, — совсем немного, только ту часть. — Сука ты, — сказал Ремус. — Единственная и неповторимая, — сказал он, а затем его голос понизился, лицо стало серьезным; его силуэт, темная сторона луны, к которой глаза Ремуса уже привыкли, которую он мог бы вычерчивать снова и снова. — Но это правда, — сказал он, — у нас есть надежда. У нас есть то бесценное, за что стоит бороться, — он замолчал. Его руки теперь обхватывали спину Ремуса. — Я имею в виду, Регулус, сегодня. Боже. Ремус кивнул. — Ты имеешь в виду своего брата, который только сегодня узнал, что такое счастье, после восьмисот лет? Мгм. Это было действительно прекрасно. Сириус рассмеялся. — Мой брат, у которого наконец-то может быть свое собственное мнение. И это кажется ему удивительным. Ты видишь, что это такое для остальных? Никакой цели, никакого конечного результата. Только инстинкты, — пауза. — Невозможно выжить только на инстинктах. В конце концов, они тебя задушат. Набрасываться друг на друга, потому что нет понимания ценности обладания другим, а затем остаться одним и отчаиваться. Вот так они действуют. У нас есть ради чего жить. Ремус снова кивнул. — Да. Да, милый. Они замолчали. Меланхоличные и безмятежные. Из окон не доносилось ни звука, над лугом не светилась ни одна жизнь. Сириус сжал его руки крепче. Притянул к себе ближе. — Реддл никогда не познает любви, — сказал Сириус, облизывая губы и касаясь лбом лба Ремуса. — Он никогда не познает любви. Он никогда не узнает, каково это — быть счастливым просто так. Мне жаль его. — А мне нет. — выпалил Ремус, взяв лицо Сириуса в обе ладони и поцеловав его в лоб. — Он не заслуживает этого. Он не заслуживает знать тебя. — Я люблю тебя, — пробормотал Сириус, из-под его рук, его губ и его подбородка, его любви, камня и цепи, пушечного ядра, где они они — обломки; он держал его так и целовал так, чтобы запомнить его лицо, как шаги, которые привели сюда, и это было нечто невероятное — чувствовать это. Ремус думает, что это может быть волшебством с обеих сторон. Сириус поднял голову и поцеловал его по-настоящему. Мягко, продолжительно и сонно. Он отстранился и оставил два-три поцелуя на его мягких губах, а затем закрыл глаза. Крепко прижал к себе. Они соединились, как кусочки пазла. — Спи, — сказал Сириус, шепча в ямочку его ключицы. Ремус не стал возражать.