disintegration // разрушение

— Вы понятия не имели? — спрашивал Сириус, стоя над столом в 4:03 утра, с Ремусом слева от него и Эмброузом, Миюки и Асторией Гринграсс, сидящими в нисходящем ряду за столом, как школьники. — Не было никакой энергии, никаких чувств... — Нет, — выдавил Эмброуз. Последние полчаса, большую часть которых он провел в слезах после открытия, что его дочь А) жива и Б) работает на Реддла, собрали лишь несколько надежных фактов. Во-первых, что именно он забрал медальон у Снейпа в баре, как бы много лет назад это ни было. Дубликат медальона, принадлежавший Астории, праздно лежал на столе, посреди остальных. В то время как настоящий был у Дафны. В милях и сердцах отсюда. Эмброуз казался достаточно невинным. Он отдал оригинал старшей и сделал дубликат для младшей, чтобы те совпадали. Сказал, что драгоценный камень напомнил ему о семейном гербе Гринграсс. Ремус лично был совершенно уверен, что тот взял его только потому, что он был... ну, зеленым. И Сириус начал расстраиваться. — И она никогда не показывала никаких признаков того, что знает, что это такое? — спросил он, держа в руке стакан виски. — Не было никаких признаков ее подкупа до того, как она исчезла? Не может быть, чтобы она… Я не знаю, уже общалась с ними? Между строк читалось: «Не может быть, чтобы вы это делали». Лицо Миюки, побледневшее от этого открытия, посуровело, но она ничего не сказала, кроме: — Нет. Ее губы все еще были подведены карминно-красным, а глаза — углем. Ремус задался вопросом, спит ли она вообще, а потом подумал, что, скорее всего, нет. Как Регулус. Может, она тоже бежит. Может, она знает, куда. — Она никогда не делала ничего, о чем можно было беспокоиться, — сказала Миюки, — она вела себя как обычно, пока не исчезла. Сириус оперся рукой о стол, прищурив глаза. — Она вела себя как обычно, или вы просто... не заметили? — спросил он, отпивая свой напиток. — До того самого дня, пока не исчезла, — резко сказала Миюки, — она была прежней. Ничего не изменилось. Минута молчания. Сириус сделал глоток. — Я не знаю, на что ты намекаешь, Сириус... — О, не меньше, чем на то, что вы великолепные, блять, родители, — саркастически прошипел Сириус, стукнув стаканом по столу. — Она не могла просто так взять и уйти ради такой тяжкой цели, не подумав заранее. Я могу сказать тебе сейчас, ты замечаешь это дерьмо. Это разочарование. Когда тебе не все равно, ты замечаешь, Миюки. У нее отвисла челюсть. — Иди нахуй, Сириус, — прошипела она. Губы Астории дрогнули. Не глядя, она потянулась за ее рукой, чтобы сжать; Миюки была, прежде всего, матерью. — Сириус, — сказал Ремус. — Они ничего не знают. Он повернулся к ним троим. Лицо Астории было на груди отца, он крепко обнимал ее. Несмотря на стоицизм Миюки, которая оставалась непреклонной, в ее глазах тоже были слезы. Но она была зла. На самом деле, у нее было на это полное право. Сириус отвернулся. Ремус вздохнул и потянул его за рукав. — Это было слишком, — пробормотал он, наклоняясь. — Нет никаких причин ругать их, Сириус. Они потеряли ребенка. Сириус глубоко вздохнул и посмотрел на него. Кивнул. Повернувшись, он избегал зрительного контакта с остальными. — Прошу прощения, — стыдливо прошептал он. — Я не хочу ни на что намекать. Это была... напряженная ночь по всем фронтам. Миюки ничего не ответила. Она просто встала, чтобы уйти, протянув руку дочери, чтобы та присоединилась к ней. Астория шмыгнула носом и вытерла его рукавом, а затем опустила взгляд на медальон. Снова к Ремусу. — Эй, Тория... я подумал, что мне стоит это сохранить, — мягко сказал он, делая шаг вперед. — Придерживаться нашего первоначального плана? Ничего не изменилось из-за этого. Если что, у меня больше шансов найти ее, и я все равно сделаю все возможное, чтобы вернуть ее домой, когда это произойдет. Астория улыбнулась и кивнула. Подняв медальон, она взяла руку Ремуса в свободную свою и разогнула его пальцы. Она положила медальон ему на ладонь и снова согнула. — Но… — начала она через мгновение, внезапно насторожившись. — А что если она не подумает, что это я? А что если она подумает, что ты убил меня и украл медальон или что-то в этом роде? Ремус задумался. — Скажи мне что-нибудь, что знает только она, — тихо произнес он, снова глядя ей в глаза. Он наклонился так, что Астория была практически на уровне его глаз. Ее глаза остекленели, когда она подумала об этом. — Когда я была ребенком, — наконец сказала она, все еще немного шмыгая носом, — Дафна всегда читала мне историю Кагуя-химэ. Это японская сказка о девушке, которую нашли младенцем в бамбуке. Она была такой красивой, что все хотели жениться на ней, даже император, в которого она влюбилась — по крайней мере, я всегда так думала, — но она не могла выйти замуж, потому что она на самом деле... эта принцесса с Луны. И Дафна всегда говорила, что... — она сглотнула, опустив губы вниз, а затем рассмеялась, как будто смутившись, — ...что я достаточно красива, чтобы быть принцессой с Луны. Ремус издал влажный смешок. Она позволила себе улыбнуться в ответ. — Ты и правда достаточно красива, чтобы быть принцессой с Луны, — сказал он, и она покачала головой. — Я не хотела быть ею. Потому что если бы я была Кагуя-химэ, это означало бы, что мне пришлось покинуть ее в какой-то момент. Поэтому Дафна сказала, что она возьмет мантию, отправится на Луну вместо меня и найдет дорогу домой. Астория поджала губы. Грустно посмотрела на Ремуса. — Скажи ей, что я жду у бамбука, — сказала она, пожав плечами. — Она поймет, что это значит. Миюки тихонько сдавленно всхлипнула и отвернулась. — Бамбук. Кагуя-химэ, — прошептал Ремус, кивая. — Понял. Астория со слезами рассмеялась. — У тебя ужасное произношение, — сказала она и, прежде чем Ремус успел ответить, сделала два шага из-за угла стола и обняла его. Ее макушка едва достигала его подбородка. Он обнял ее и закрыл глаза, зарывшись носом в ее волосы и прижимая к себе так крепко, как только мог. В конце концов она ушла вместе с родителями. Дверь захлопнулась, и они остались одни. Ремус вытер глаза и повернулся, чтобы посмотреть на Сириуса, который все еще сидел от него лицом к столу. Его стакан — почти пустой, но не совсем — стоял рядом. Ремус скользнул на другую сторону. — Было несправедливо вымещать на них это, — прошептал он через мгновение. Сириус сглотнул, но не ответил. — Миюки всегда была не из тех, кто сотрудничал. Она мать, и ее ребенок пропал. Тебе не нужно было так на нее нападать. — Я знаю, — хрипло сказал Сириус. А потом тише: — Знаю. Ремус вздохнул. Он бы отдал весь мир и даже больше, чтобы оказаться в голове Сириуса, но он не был там. Он был просто крючком, пойманным в силовое поле вокруг его тела. Поэтому Ремус сделал то, что на этой орбите он мог делать лучше всего. Он придвинулся немного ближе, пока их мизинцы не соприкоснулись, а затем он прокрался своим вокруг мизинца Сириуса, соединившись. Они долго молчали. — Шумно в голове? — спросил он. Прошло мгновение, и Сириус покачал головой. — В моих чувствах, — нахмурился он и крепче сжал руку Ремуса. Сириус поднес остальные пальцы к Ремусу, и тот повернул свои, позволив ему соединить их пальцы вместе. — Что-то вроде перевозбуждения? — Немного, — ответил он. — Просто такое чувство, будто меня… завели. Еще есть с чем бороться, и я не уверен, с чего начать. — Ты думаешь, это… — начал Ремус, поворачиваясь к нему лицом. Сириус повернул голову. Ремус сидел прямо, а Сириус ссутулился и выглядел таким маленьким. Сглотнув, он попытался продолжить предложение. — Я знаю, что мы говорили о том, чтобы стать… больше. После Василиска. Ты думаешь, это метафорическое больше или физическое больше? Сириус прикусил губу. — И то, и другое, я думаю, — пробормотал он через мгновение, тихо, в свете рампы. — Ты сильнее, — сказал Ремус. Выкладывая то единственное, что они, казалось, знали наверняка. Его взгляд метнулся к призракам синяков, оставшихся на запястьях, а мысли вернулись к стакану, разбившемуся совершенно неожиданно за ужином. — В этом-то и дело. Мне никогда не приходилось себя контролировать, — сказал Сириус, нахмурившись сильнее. — Я всегда знал себя. Понимаешь? Я никогда не разбивал чертов стакан случайно. Я никогда не оставлял синяков на… — Можешь сказать «партнере», — сказал Ремус, улыбаясь. — Сексуальном партнере. Это нормально. У тебя на восемьсот лет больше опыта, чем у меня, и я знаю, что ты не провел его в целибате. Это было глупо и заставило его рассмеяться, чего и добивался Ремус. Он сжал его руку и кивнул. — Партнере, — продолжил Сириус, все еще улыбаясь. — Если только не целенаправленно. Я знаю, как быть деликатным с людьми. Или... когда. Но сейчас я... Ремус кивнул. Он пристально посмотрел на Сириуса на мгновение, а затем потянул его за руку. Сириус пододвинулся к нему и положил голову на плечо, медленно выдыхая, они оба уставились на стену. Это было почти уморительное сопоставление. Ведь он был таким маленьким здесь и сейчас. Таким уязвимым. И, возможно, Ремус должен был бояться перспективы того, что его партнер сможет раздавить его, причинить ему боль, убить его, но он вполне считал, что Сириус всегда обладал этими способностями. Разве это не было тем, что Ремусу нравилось больше всего? Их отношения всегда были пронизаны этой угрозой, этой прекрасной опасностью. Намеренно или нет, в этом не было ничего нового. Его сила, битое стекло и порванная кожа — ничего из этого не было новым, ничего из этого не было особенным. Что было особенным, так это моменты, в которые он был нежен. Промежутки. Выяснение баланса. — Тебе стоит обратиться к Поппи по этому поводу в какой-то момент, — сказал он, нарушая молчание. — Это еще одна вещь, о которой нам, вероятно, следует подумать. Что в тебе отличается. Просто чтобы мы знали. — Не думаю, что смогу справиться с чем-то еще, — пробормотал Сириус. — Слишком много всего. — И сейчас 4 утра, — прошептал Ремус. Сириус поднял голову, чтобы посмотреть на него. — Нам не нужно думать ни о ком из них до завтра, ладно? Сириус задумался на мгновение, а затем кивнул. — Поцелуй меня? — попросил он, слабо улыбнувшись в тусклом неестественном свете. — Просто поцелуй меня. Ремус наклонился и прижался губами к губам Сириуса. Нежно-нежно. И ему не хватало напоминающего о себе красного пламени у его горла, да, но, о, как же Ремус любил его таким. Знание того, что существо, столь чертовски смертоносное и разрушительное, может так глубоко заботиться, так легко распадаться, быть таким послушным, податливым и пьяным под его и только его соблазнительными руками, было чем-то таким заманчивым для Ремуса. Это было просто так глупо, идея, что он должен беспокоиться о том, что Сириус может причинить ему боль, когда здесь, под луной в 4 утра, у него был полный, абсолютный контроль. Здесь Сириус снял все свои слои. Открыл ему золотой мед под ними. Он был скользким и холодным на его несовершенных губах, и этот монстр, который заботился достаточно, чтобы поглотить себя целиком, он потушил бы солнце для Ремуса, если бы оно перешло ему дорогу. Он не дал бы ему ничего меньшего. Это — чем бы это ни было — ничего не изменило, если не сделало тьму более соблазнительной для Ремуса, которая была приручена только для него. О мой монстр, говорил он снова и снова. Почему ты так обильно истекаешь кровью? Кровь повсюду, на полу, сочится из твоих пор. Ты истекаешь и истекаешь кровью. Пятна крови были на его руках в течение многих лет, долго, даже после того, как их смыли. И, возможно, Ремус не был уверен, у кого была сила. Возможно, именно это делало это забавным. Сириус Блэк, изменчивый и храбрый, с тонкими пальцами и зубами соблазнителя. Ремус хотел разорвать его на части, оторвать конечность за конечностью. Шепча «ты мой, ты мой, ты мой» в каждую рану, пока те бы не начали кровоточить под его метроном. Сириус ему это позволит. Итак. В этом мрачном свете все сводится к следующему: почему Ремус должен беспокоиться о том, что Сириус причинит ему боль? Он уже делал это раньше. И почему он должен беспокоиться о том, что Сириус убьет его? Это он тоже уже пытался сделать раньше, и, внимание, спойлер: у него не очень хорошо получалось. У него не было причин беспокоиться об этом. Это ничего не изменило. Ремус подумал, что после их разговора на днях Сириус думал, что он сбежит, но Ремус не сбежит. Потому что они терпеливы друг с другом. Худшие стороны, лучшие стороны, размытые линии и так далее. Замерев, он отстранился, оставил один или два нежных поцелуя на его жаждущих губах, а затем оттолкнулся от стола, схватив Сириуса за руку. — Давай, — сказал он. — Я так и не сомкнул глаз. Сейчас ничего не надо решать, да? Пойдем спать. Сириус неохотно пошел с ним, а Ремус обнял его, прижимая к груди, пока они открывали дверь. — Если хочешь, я тебя наверх даже на руках отнесу. — Это оскорбительно. Давай. Если бы кто-то открыл двери, когда шел по коридорам обратно в спальню, он бы увидел своего смертоносного чистокровного лидера, катающегося на спине охотника, который был моложе его более чем в двадцать восемь раз и в миллион раз слабее как внешне, так и внутренне, но еще он бы увидел ленивую улыбку на его губах и, возможно, отвлекся бы на всю эту головоломку. Если бы кто-нибудь подслушал в коридоре восточного крыла, он мог бы услышать тихое посапываение или легкие поцелуи, довольные невинные вздохи и, возможно, две дрейфующие души, наслаждающиеся моментом покоя в четыре утра перед адским утренним огнем. Если бы кто-то почувствовал — действительно почувствовал, — открыл бы свое сердце и раздвинул ребра, это был бы сладкий мед и две руки, держащиеся друг за друга, возможно, за центр Земли. Не отпуская даже в черной дыре. Не сдаваясь, пока они не выберутся на другую чертову сторону, и пока рассвет снова не принесет им облегчения. *** — Итак, — сказала Марлин на следующее адское утро, когда все были в курсе событий. — Что нам делать с этой информацией? Назревающий вопрос. Как и ожидалось, ответом была полная тишина. — Конечно, — сказала она, хлопнув в ладоши. — Фантастика. Спасибо, команда. Пандора вздохнула. — Я не знаю, что мы должны сейчас делать, — сказала она. Раздалось несколько пробормотанных соглашений. — Я имею в виду, у нас есть команды, работающие в разных областях, верно? У нас много зацепок. Продолжающиеся попытки выследить Дамблдора. Продолжающиеся попытки выследить медальон, очевидно. А теперь и Дафну. Миюки и Астория сейчас там, ищут вещи, которые мы можем использовать в качестве локаторов. — Она маскируется, — сказал Сириус. Дора пожала плечами. — Стоит попробовать, не правда ли? — А как же дементоры? — спросил Сириус. — Мы работаем над этим, — пробормотала Лили. — И все-таки? — Ну, сейчас никто не может войти в город, — сказала Мэри. — Он побеждает. — Он не побеждает, — тихо сказал Регулус. — Ну, у него, блять, есть преимущество. — Я говорю, — сказала Марлин, — хотя мы не можем увеличить плотность операций внутри города, мы наступаем на внешние территории. Заявите о себе. Покажите ему, что его попытки загнать нас в угол не работают. — Я предлагаю сделать наоборот, — заявила Доркас. В комнате воцарилась тишина. — О, — сказала Марлин, ее рот скривился вокруг гласной. Она наклонилась вперед, положив подбородок на руки. — Да ну, правда что ли? — Да, — сказала Доркас, сама наклоняясь вперед. — Я за то, чтобы мы исчезли. Он не побеждает; да, у него есть преимущество, но и у нас оно тоже есть. С точки зрения ресурсов — с той информацией, что у нас есть, с уничтоженными крестражами, даже с ребенком — мы равны. Но с точки зрения власти, он имеет ее над нами. Поэтому я говорю, мы покажем, что у нас есть власть. Делая именно то, что он хочет. Исчезнув. Марлин открыла рот, а затем закрыла его. — Эээ... Я не улавливаю... — сказала она, легкомысленно покачав головой. Доркас вздохнула. — Прошло три недели с тех пор, как эти двое, — жест в сторону Ремуса и Регулуса, — отправились на поиски ребенка, встретились с Беллатрисой, бла-бла. А поместье Малфоев было, сколько, шесть с половиной недель до этого, верно? Чем мы занимались? Неловкое молчание. Очевидно, оно должно было быть риторическим, но длилось слишком долго, спровоцировав Лили сказать: — Нет, ну... вчера я подпалила брови Регулусу? — она окинула взглядом стол. Регулус закрыл глаза и поджал губы. — Спасибо, Лили, — пробормотал он, кивая. — Спасибо, правда, за то, что рассказала это всем. Мэри, сидящая рядом с Регулусом, подавила смех. Под столом раздался стук, и она ахнула от боли, но Ремус был уверен, что это не было связано. — Вы все дураки, — сказала Доркас, качая головой, а затем она удвоила ставку. — Нет. Мы гадали где он, верно? Они все полностью отключились от сети, и мы страдали. Они обрели власть над нами, исчезнув. Мы проводили наши дни, сокрушаясь и беспокоясь о том, что они будут делать дальше, в то время как они проводили свои дни, преследуя нас и операции, которые мы пытались выполнить в то же время. Поэтому я за то, чтобы мы сделали то же самое с ними. Отозвали всех, кто еще находится в городе, остановили все операции вне территории и ждали, — она помолчала, а затем улыбнулась. — Остановили всех... кроме Андромеды. Андромеда и Тед не так давно отправились следить за Беллатрисой во время ее миссии по сокрытию крестражей. Они были где-то в Европе, а Белла бежала так, как никогда раньше. Надвигающаяся угроза. Чем больше Ремус думал об этом, тем больше это казалось хорошей идеей. Потому что... — ...удвоить ставку означало бы снова сыграть в его игру, — пробормотал Ремус. — Он провоцирует нас. Обратная психология. Он на самом деле не хочет, чтобы мы исчезли, потому что знает, что его жизнь в наших руках. — Были, во множественном числе, — сказала Доркас, щелкнув пальцами, — дважды, вообще-то. Да ладно. Ты уничтожил дневник достаточно близко, чтобы он, блять, почувствовал это. — Ты думаешь, это его напугает? — сказал Сириус. — Я знаю, что это его напугает, — сказала она, не теряя ни секунды. — Черт, я думаю, он уже напуган. Мы — настоящая угроза. Угрозы — это страшно. Тот факт, что мы знаем его секрет, что мы были достаточно эффективны, чтобы уничтожить два крестража из шести — это страшно. — Она сделала паузу. — Но страшные вещи не так страшны на свету, не так ли, Блэк? Настоящие монстры... они таятся во тьме. Улыбка Сириуса медленно переросла из самодовольной в восхищенную ухмылку. — Я думаю, она права, — сказал Регулус, кивнув один раз. — Если он думает, что мы готовим что-то угрожающее, он захочет выманить нас, чтобы оценить это. Особенно, если единственное, что он сможет найти, — это Андромеда, преследующая Беллу. — Это как надвигающаяся катастрофа, — пробормотал Джеймс с юмором. Губы Регулуса дернулись. — Поэтому мы исчезнем, чтобы заставить его прийти к нам, — сказала Мэри. Марлин выдохнула. Очень медленно. — Думаю, — сказала она, бросив взгляд на Доркас, — тогда мы исчезнем, чтобы заставить его прийти к нам. Доркас кивнула. Сириус все еще смотрел на нее, опираясь на руку, волосы небрежно спадали на одну сторону. Он улыбался. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты пиздецки сумасшедшая, Медоуз? — спросил он. Она пожала плечами. — Марлин, вчера ночью. Джеймс подавился чаем. — Ладно, — сказала Марлин, хлопнув в ладоши, вставая так быстро, что ее стул ужасно скрипнул. Регулус нахмурился и несколько раз ударил Джеймса по спине, пока тот что-то бормотал. — Окей, это... эээ, встреча окончена, стратегия определена, верно? Да. Мэри, продолжай пытаться связаться с темными ковенами, которые, как ты сказала, могут иметь наводки на армию Дамблдора в Европе. Регулус, продолжай... гореть, кстати, твои новые брови выглядят великолепно, я одобряю, — она отступила на два шага, а затем нахмурилась, фыркнув и похлопав планшетом по груди. Она неопределенно махнула рукой. — Давайте. Свободны. Брысь. Она ушла, не сказав ни слова, тем самым заставив людей вокруг встать. Ремус повернулся к Доркас, все еще приподняв брови. — Я думаю, ты, возможно, первый человек на свете, который смутил Марлин Маккиннон, — пробормотал он, и она рассмеялась. — Рада быть полезной, — сказала Доркас. А затем: — Знаешь, кажется, теперь я поняла. В чем дело. — Дело? — спросил Ремус. — Ну. С Сириусом. Это больше, чем просто хороший минет, да? Регулус, стоявший в другом конце комнаты, скривился. Они оба повернулись к нему. — Да? — Это... — он сделал неуклюжий и бесцельный жест. — Брат, — простонал он через мгновение, сморщив лицо. Доркас бросила ему вызов, дразняще подняв бровь, когда он уставился на нее на мгновение, а затем сдулся. Покачав головой в знак поражения и чего-то похожего на недоверие, он ушел. — Ханжа! — крикнула ему вслед Доркас. Выходя, он показал ей средний палец. — Пожалуйста, делай это почаще, — сказал Сириус, когда дверь закрылась. Его голос доносся из угла комнаты, куда Джеймс отвел его после собрания. Джеймс смеялся. Доркас закатила глаза и потянула Ремуса за руку. — В любом случае, — продолжила она, выходя через дверь в коридор, — я имела это в виду. Возможно, я судила тебя слишком строго в целом… восемь лет непрерывного наслаждения вампирами. — И это твои извинения? — Пфф. Нет. Они мне все равно не нравятся. Полная ложь, но Ремус об этом не упомянул. — Но? — Но, — сказала она, ухмыляясь, — их ужасно весело дразнить, не правда ли? Ремус, идущий рядом с ней, остановился на месте. Она продолжила идти, поворачиваясь, чтобы пойти спиной, хихикая. — Ты... — начал он, ухмыляясь. — Клянусь Богом. Если ты сведешь Марлин Маккиннон с ума, и она больше не сможет управлять этим местом, ты будешь той, кто ее заменит! — Мы оба знаем, что я в любом случае должна быть лидером! — крикнула она из коридора. — Вот что ее так сильно раздражает! С гулким гармоническим смехом она скрылась из виду за углом. Ремус стоял, нежно качая головой, и затем почувствовал знакомое присутствие позади себя. Ему даже не пришлось оборачиваться. — Марлин пропала, — прямо сказал Ремус. — О, да, — тут же согласился Сириус. — Ей конец. Ремус улыбнулся и повернулся. Протянул руку, чтобы заправить прядь волос Сириуса за ухо, и наклонил голову. — В любом случае, — сказал он. — Ты хочешь поговорить о нашей сексуальной жизни в пределах слышимости твоего брата, чтобы заставить его чувствовать себя неловко? Сириус мгновенно ухмыльнулся. — О Боже. Пожалуйста. *** Теперь исчезнуть стало проще, чем обычно, когда ты и так живешь на самой охраняемой территории в несколько квадратных метров, которая только есть в этой части земного шара. Однако. Когда все операции приостановлены ради общего блага (т. е. попытки напугать большого и плохого вампира-повелителя), и вы, по сути, не являетесь частью какой-либо большой операции, потому что Минерва, мать ее, МакГонагалл живет в вашем доме и фактически взяла на себя законное руководство охотниками и командует поисками Дамблдора и/или остальных охотников HI2... ну. Вам становится немного скучно. Марлин и Доркас, сражаясь лицом к лицу в попытках управлять этим местом лучше, чем другая, чаще отсутствовали. Джеймс, Регулус, Мэри и Лили — что бы там ни происходило, черт возьми, — их было трудно найти, и они пылали, и шипели, и танцевали, и жили, их было трудно найти, а когда они находились, к ним было еще труднее приблизиться. Пандора... ну, это не ты ее находил, а она тебя. Андромеда была на полпути через земной шар. Сириус как бы порхал везде, где ему было нужно, как раствор, втиснутый между кирпичами; он был нужен чаще, чем нет, особенно теперь, когда всех отозвали. А Ремусу было скучно. Никто никогда не говорил Ремусу, насколько скучной может быть война. Не то чтобы он никогда не занимался длинными операциями. Он занимался. Самое долгое дело, которым когда-либо занимался Ремус, длилось около трех с половиной месяцев. На самом деле, это была зацепка, которую он отслеживал в Эдинбурге во второй раз, когда встретил Сириуса, когда вампир загнал его в угол в переулке и сообщил ему свое имя. Конечно, эти три с половиной месяца не были полностью проведены в Эдинбурге; ковен вампиров, которых он там выслеживал, гнался за ним по всей Шотландии в Уэльс, а затем, черт возьми, через море в Ирландию. Он выследил их в Голуэе с помощью (в конце концов, когда он перестал быть таким упрямым) Мэри. Это было долгое дело. Но это было не похоже на дело. Конечно, типичные кейсы включали бы необходимость сидеть, пока след остывает или исследования иссякают, и ждать волшебного решения, но типичные кейсы были не такими. Типичные кейсы не были десятилетиями антагонизма. Типичные кейсы не включали в себя ожидание хода, чтобы противостоять вашему ходу, чтобы противостоять их. Даже после их длинного ряда открытий это было хождение взад-вперед, метание друг вокруг друга, на периферии; это было медленно. Это был мучительно медленный танец, и Ремус, хотите верьте, хотите нет, скучал. Однако дружба с Доркас Медоуз всегда приносила ему хоть какое-то развлечение. Ремус праздно сидел в своей спальне (спальне Сириуса) на своей кровати (кровати Сириуса) за своим ноутбуком (он не принадлежал Сириусу, но он определенно часто им пользовался, когда ему было лень искать свой собственный), когда это произошло. Сначала он думал, что крики, которые он слышал, доносились откуда-то со двора, от детей, которые игриво дрались или шумели, как обычно; но, прислушавшись, он понял, что те были слишком громкими, чтобы доноситься издалека. На самом деле, казалось, что они доносились из соседней комнаты. Он встал, осторожно открыл дверь. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь Марлин, напротив его по коридору, распахнулась, и оттуда вывалилась Доркас Медоуз. — ...претенциозная, — говорила Марлин, и теперь, когда он мог расслышать слова, в ее голосе слышался гнев, — гребанная всезнайка, которую я только знала... Кусок черной одежды вылетел из открытой двери и попал Доркас прямо в лицо. — Не обращающая внимания ни на чьи чувства, кроме своих собственных... — она вышла из двери, когда Доркас отошла в сторону, в коридор. На Марлин не было брюк, она была в длинной рубашке на пуговицах, которая спускалась до бедер. Ремус был совершенно уверен, что она принадлежала Джеймсу. — Ага, что еще? — Ты бесишь, — она наклонилась к дверному проему, чтобы что-то поднять, и швырнула пару джинсов в Доркас, которую та ловко поймала. Марлин, когда встала, была вся раскрасневшаяся и взволнованная. — Ебанная... невежественная, как черт, когда все, что я делала, это была мила с тобой... — Я никогда не хотела, чтобы ты была мила со мной. — Вываливаешь свое дерьмо на меня... — Может, если бы ты ничего не сделала, мне бы не пришлось ничего вываливать. — Ты идиотская, — голос Марлин теперь был высоким. Она бросила бюстгальтер в Доркас, который та поймала. — Блядская, — бросила пару кроссовок, от которых увернулась, — охотница! — две туфли, от которых ей пришлось увернуться — руки уже были заняты одеждой. Марлин громко простонала, повернулась, чтобы уйти в свою комнату, и вернулась через несколько мгновений с охапками одежды; она так агрессивно швырнула их в Доркас, что той пришлось съежиться, когда на нее обрушился ливень из одежды. — Отъебись, Доркас! — С удовольствием. — Иди на хер, посмотрим, есть ли мне дело. — С удовольствием. Дверь захлопнулась. Доркас отшатнулась еще на несколько шагов, части одежды, нижнее белье, шорты и топы падали по мере ее движения. Она повернулась к Ремусу, который стоял у своего дверного проема, разинув рот; когда она встретилась с ним взглядом, ее лицо тут же исказилось в туманной усмешке. — Она фантастическая, не правда ли? — сказала она, прикрыв глаза тяжелыми веками. Брови Ремуса едва не взлетели в воздух. — Она... — начал он, моргая. — Что? — Фантастическая, — снова сказала Доркас. Как будто она не держала свою одежду, как в банальной песне о расставании. Она повернулась, чтобы посмотреть на дверь Марлин, и вздохнула. — Вау. — Ты... слишком ее разозлила? — осторожно спросил Ремус. Она повернулась к нему. — Хм? О, — сказала Доркас, нахмурившись, глядя на одежду, которую держала в руках. Она немного осмотрела ее — носки выпали из рук, — прежде чем вытащить ярко-розовый облегающий топ и черный бюстгальтер. Она тут же ухмыльнулась и бросила все остальное, подняв их вверх. — Не. Не в этот раз. Ремус в недоумении смотрел между двумя предметами. — Я... не догоняю. — Это вещи Марлин. Секунда. — Все еще не догоняю. Она закатила глаза. — Смотри, — сказала она, подняв палец, прежде чем перепрыгнуть через разбросанную по всему коридору одежду и тихонько постучать в дверь Марлин. Та резко открылась. — Привет, — сказала Доркас, как будто ничего не произошло. Она подняла одежду. — Ты дала мне это по… ошибке. Секунда. А затем появилась рука Марлин — со своего ракурса Ремус не мог видеть ее тело — и вырвала оба предмета из рук Доркас. Она на мгновение появилась, наклонилась из-за угла и швырнула их по коридору, а затем исчезла, снова показав только свою руку, схватившую Доркас за воротник рубашки и втащившую ее обратно в спальню. Дверь захлопнулась. Ремус моргнул, когда все погрузилось в тишину за закрытой дверью. Через мгновение он стал совершенно уверен, что не получит разрешения этого вопроса; но когда он собирался вернуться внутрь, Джеймс Поттер появился на противоположном конце коридора, направляясь в свою комнату. Он сделал паузу. Они встретились взглядами. — Знаешь что, — сказал Джеймс, глядя на разбросанные по полу трусики, — я не буду спрашивать. — Да, думаю, так будет лучше. *** Через полтора часа дверь открылась, и вошла Доркас, с торчащими во все стороны волосами, одетая в шелковый халат. — Та-дааа, — сказала она, прислонившись к дверному косяку и делая джазовые движения руками. — Иди сюда, — потребовал Ремус, отодвигая ноутбук в сторону, — прямо сейчас. И расскажи мне все. (Она так и сделала.) («Все» — очень, очень широкий термин.) (Ремус усвоил это на собственном горьком опыте.) *** Однако, когда новизна странного соперничества Марлин и Доркас (так она это называла), а также ситуации друзей с привилегиями (тоже она так называла), а также ситуации влюбленности (так это называл Ремус; Доркас находилась в своей прижми-меня-к-стеллажу-в-библиотеке, мы-просто-друзья-давай-поцелуемся-на-балконе эпохе отрицания), это место не стало менее скучным. (Сириус, едва не поскользнувшийся на ярко-розовом бюстгальтере, что прятался за цветочным горшком, развлекал его всего около... двух часов.) И вот теперь снова... — Мне скучно, — простонал Ремус через несколько дней после открытия с медальоном, сидя на диване перед камином. ...и он делает это проблемой всех остальных. Он развалился на диване. На другой стороне комнаты было несколько человек, но никто, казалось, не обращал на него внимания, за исключением одного получателя его жалоб, некоего Джеймса Поттера. (Это была цель. Здесь был потенциал.) Джеймс усмехнулся и толкнул ногу Ремуса, прося его освободить место. Он скинул их с дивана и сел, агрессивно потирая руками глаза, а затем опустил их. Повернувшись к нему, Джеймс выглядел очень удивленным. — Мне скучно, — раздраженно повторил он. — Я уже понял, — сказал Джеймс. Он откинулся на спинку дивана и скрестил ноги. Очень любезно. Ремус закатил глаза. Теперь, когда они разобрались с порядком того, что, черт возьми, происходит, и все влились в свою отлаженную рутину (Марлин почти распечатала настоящее ежедневное расписание, прежде чем поняла, что это немного слишком невротично), в доме было не так много народу, и поэтому дела шли легко. Однако это не меняло того факта, что Ремусу больше не приходилось ничего нести на своих плечах. И там, где это могло бы быть облегчением для некоторых — Бог знает, Ремус бы с удовольствием использовал это в некоторых из своих охотничьих дел, — в этот момент это было, скорее, помехой для него, потому что это не оставляло ему практически ничего продуктивного, кроме как мешать людям. Возможно, это было немного нездорово. Он всю свою жизнь полагался на игнорирование всего плохого, погружаясь в дела — Боже, иногда он разрушал собственное здоровье ради них, — это было просто внутреннее притяжение. Что-то притягательное к сверхъестественному. Можно было бы подумать, что проблема решится, если их будет целый грузовик, но нет, он чесался убить кого-то, он чесался причинить кому-то боль. И все же этот зуд нельзя было утолить немедленно, поскольку в результате пандемического тумана и неразберихи, в которой дементоры роились над городом (еще одна атака, многочисленные жертвы), он даже не мог выйти в город и сделать что-нибудь, пока призыв адского пламени Лили не станет достаточно стабильным, чтобы покончить с ними. Чего пока не произошло. Он был совершенно уверен, что немного сходит с ума. — Да, это так, — сказал Джеймс. И он сказал это вслух. — Да ну нахуй, — простонал он, откидываясь назад. — Я устал. Хотел бы я, чтобы Реддл уже, блять, вышел из укрытия. — Мы меньше недели его провоцируем. Ты вот настолько нетерпелив? Ремус покосился на него. — Иногда, за последние несколько лет, когда Сириусу требовалось немного больше времени, чем обычно, чтобы столкнуться со мной, я игнорировал свои обязанности, чтобы попытаться расследовать убийства, похожие на убийства вампиров, чтобы посмотреть, смогу ли я найти его сам. Джеймс поджал губы. — Настолько нетерпелив, — сказал он, кивнув. — Понял. — Джеймс помолчал, а затем добавил: — В конце концов, он использует свою игральную карту. Наше положение — отстой, но оно приведет к хорошему результату, и это важно. Ремус вздохнул. Он понимал это. Но понимание не сделало это менее раздражающим. Разве Реддл, Дамблдор, Дафна или кто-то еще не могли послать сигнальную ракету или что-то еще, чтобы дать им смутное представление о том, где они находятся? Он был совершенно уверен, что это значительно облегчило бы жизнь каждой стороне, если честно. — Андромеда до сих пор ничего не нашла? — Не-а, — сказал Джеймс, — но она, по крайней мере, вернулась в страну. Где-то в Северной Каролине. Я начинаю думать, что Белла, честно говоря, пускает ее по ложному следу. Она выслеживала ее от Исландии до Абердина и до чертового Брайтона. — Или она пытается избавиться от нее, прежде чем спрячет кубок, — пробормотал Ремус. А затем: — Или она уже сделала это и просто развлекается с ней. — Все варианты приемлемы, мой друг, — сказал Джеймс. — Поживем — увидим. Поживем — увидим. Мантра последних недель жизни Ремуса. Он снова застонал, на этот раз немного раздраженно и по-детски. — Мне чертовски скучно, — заныл он, закрыв лицо рукой, словно драматичный твинк восемнадцатого века. Джеймс от души рассмеялся. — Где твоя вторая половинка? Ремус прищурился через руку. — Не уверен, кого ты имеешь в виду — Доркас или Сириуса. — Я имею в виду Доркас, и, честно говоря, меня оскорбляет тот факт, что ты считаешь Сириуса своей второй половинкой, когда он явно мой. Ремус рассмеялся. — О, она где-то на территории. Сует свой нос в чужие дела. Думаю, она с Фенвиком. Она всегда хотела узнать, как он эффективно использует этот чертов огромный нож; полагаю, что нет лучшего времени, чем сейчас, когда ничего не происходит. Джеймс с любовью закатил глаза. — Сириус все еще наверху? Он кивнул. Сегодня Сириус записался на консультацию к Поппи, чтобы попытаться расширить их знания о том, что, черт возьми (с научной точки зрения), с ним происходит. В последний раз, когда Ремус проверял, Пандора тоже была там; его недуг, каким бы он ни был, — это вызов, и Бог знает, она такое любит. Если подумать, где все были? Пандора и Сириус наверху. В последний раз, когда он обходил дом, Драко развалился на диванах внизу, рядом с Асторией, они бросали друг в друга попкорн, в то время как Перси и Оливер спрятались в кабинете (он не слушал), а Изабелла тусовалась с девочками и Джул под тенью безопасности патио. Мэри весь день была в библиотеке. Она заперлась там, найдя старую книгу на иврите, для которой требовалось заклинание перевода. Доркас была с Бенджи. Подумав, где может быть Регулус, Ремус запнулся, а затем вытянул шею. Время показывало 6 вечера. — Какой сегодня день? — спросил он, нахмурившись. — Суббота. Ремус сел. — Разве ты не должен быть с Лили? Джеймс вздохнул. Бровь Ремуса поднялась выше. — Что? — Должен был, — сказал он, закатывая рукав. Его предплечье было забинтовано. — Но она случайно обожгла меня и поэтому выгнала с сегодняшней тренировки. Типа, полностью выгнала. С угрозами. Ремус нахмурился и поковырял повязку. Он заглянул под нее, чтобы увидеть коричневую кожу, но она была более красной и сырой, опаленная и покрытая волдырями. — Бля, Джеймс, ты ходил к Поппи за мазью? Он покачал головой. — Она немного занята, если ты забыл. К завтрашнему дню все заживет. Просто это займет немного больше времени, чем обычно. Ремус покосился на него, обеспокоенный, но принял ответ. Джеймс знал свое тело лучше, чем кто-либо другой. И он не был чужд жалобам, так что он, должно быть, действительно в порядке. Или он просто делал вид, храбрился ради Лили. Честно говоря, может быть, и то, и другое. — Они все еще там? — спросил он. — Мэри выходила? Она была в библиотеке, когда я последний раз проверял. Джеймс кивнул. — Да, на оба вопроса. Я думаю... Он резко оборвал себя. Его глаза расширились. Ремус едва успел заметить перемену в его выражении лица, как вдруг оно расслабилось и стало таким внезапно смиренным, что, честно говоря, это было пугающе. — Да, я тоже думал, что этот захват в воздухе был крутым. Чувствовал себя как супергерой. Я действительно хорошо справился с этим парнем, да? Ремус изумленно уставился на него. — Джеймс, что… — Не благодаря Лав, конечно, с ее ведьминскими навыками, но я чувствую, что было очень короткое окно после того, как я набросился, и я действительно думаю, что попал в цель. Ты помнишь головы на полу в особняке Малфоев? То, как мы пинали их в холсты и рвали его? — он рассмеялся. Этот смех был самым фальшивым, что Ремус когда-либо видел. — Хорошие времена. Ремус открыл рот, но не успел вымолвить ни слова, как дверь скрипнула, и вошел Регулус Блэк. Джеймс выпрямился. Обернулся, и они встретились взглядами. На мгновение все затихло. — Ты, э-э... — неловко сказал Регулус, держа что-то в своей руке. Он помахал этим — Ремус увидел телефон. — Ты забыл. На улице Джеймс моргнул. Облизнул губы. — О, — сказал он, часто моргая. — Эм. Спасибо. Он потянулся в то же время, что и Регулус, но они оба толкнулись немного сильнее, и костяшки их пальцев соприкоснулись. Джеймс подпрыгнул и дернул рукой вверх, сжав пальцы, чтобы вытащить телефон, а затем прижал его к груди, словно тот собирался убежать. Регулус мгновение колебался. Он коротко взглянул на Ремуса и кивнул ему, но отвернулся прежде, чем Ремус успел кивнуть в ответ, и вернул внимание к Джеймсу. — Спасибо, — снова сказал Джеймс. Регулус кивнул. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, а затем закрыл его почти так же быстро, как и открыл. Он кивнул еще раз и затем торопливо ушел. Джеймс повернулся невероятно медленно. Как будто знал, что его ждет. — Что, — начал Ремус, — за х... Джеймс зажал его рот рукой. — Шш-шш-шш, — прошипел он почти беззвучно. Он оставался так около десяти секунд, глаза его были расфокусированы, пока он слушал, а затем, по-видимому, услышал что-то, что его удовлетворило, и опустил руку. Ремус чувствовал себя совершенно безумным, на самом деле. Но не нужно быть гением, чтобы сложить два и два. — Ты пытался произвести на него впечатление? — спросил он, изо всех сил пытаясь сдержать смех, и глаза Джеймса расширились — он поджал губы в явном смущении. — Замолчи. — Рассказывая ему, сколько людей ты убил? — Слушай, — прошипел Джеймс, но это был, скорее, бесполезный, автономный ответ. У него не было оправданий его действиям. Это было именно то, на что это было похоже. Ремус очень запоздалым и очень резким жестом откинул голову назад и захихикал. — Замолчи! — Как угодно... ха, ух, как угодно, полагаю, — сказал он, хихикая. — Не могу сказать, что то, как ты пинаешь головы, как футбольные мячи, произвело на меня впечатление, но если производит на него, то кто я такой, чтобы судить? Его голос к концу предложения постепенно повышался до тех пор, пока его не могли слышать только собаки, и он снова рухнул в смехе, визжа, когда Джеймс ударил его подушкой, а затем ударил его снова. Однако даже он не смог удержаться от раздраженной улыбки. — О, Боже, — прохрипел Ремус, отобрав подушку, а затем еще одну из смущенных, покрасневших рук Джеймса. Он избегал взгляда Ремуса. — Блять. Это было больно видеть. — Замолчи. — Ты хоть пытался поговорить с этим парнем, Джеймс? Как следует? — Я разговаривал с ним. — О чем? Джеймс поджал губы. — Ну, вчера у нас был очень краткий тридцатисекундный разговор о том, как продвигается обучение Лили. — О, как захватывающе. — Заткнись, — простонал Джеймс, снова и снова шипя это слово; по-видимому, он внезапно осознал, что вокруг полно людей. Он подполз поближе. Ремус наклонился вперед. Они выглядели как пара сплетничающих Джеральдин. — Что я вообще должен сказать? — прошипел Джеймс, снимая очки и потирая глаза руками. — Привет? — предложил Ремус. — Как ты поживаешь последние сто лет, что мы не знаем друг друга с библейской точки зрения? Не хочешь ли ты пойти со мной сегодня вечером на чтение Библии, чтобы предаться воспоминаниям? — Я убью тебя. — Извини, — рассмеялся Ремус. — Я не знаю, Джеймс. Спроси его, как он. Позаботься о его благополучии. Поговори о чем-нибудь другом, кроме Лили. Я знаю, что они друзья и все такое, но... ну, я все еще сомневаюсь, что он хочет слышать обо всем этом. Джеймс остановился. — Что ты имеешь в виду? Ремус рассмеялся, но Джеймс не ответил ему взаимностью. — Погоди, ты серьезно? — спросил он, и его улыбка погасла. Джеймс нахмурился еще сильнее. — Да? — Ох... — Ремус откинулся назад, поджав губы, пытаясь понять, как это сказать. Он прочистил горло. — Ну... он, знаешь. Твой бывший. А Лили — твой нынешний... огонь любви. — Не говори «огонь», — сказал Джеймс, поморщившись, — ужасная шутка. — Авантюра, — вместо этого выдвинул Ремус. — Судьба. Любовный интерес. Джеймс все еще щурился на него в полном замешательстве. Ремус сдулся. — Он ревнует, Джеймс, — тихо сказал Ремус, почти смеясь над нелепостью этого разговора. — Он ревнует. — Нет, не ревнует, — тут же сказал Джеймс, морща нос и качая головой. — Регулус Блэк не ревнует. Нет. — ...Ты уверен? — спросил Ремус, приподняв брови в искреннем замешательстве. — Да, — сказал Джеймс, слегка посмеиваясь, — нет, точно нет, он никогда... Ну, — он замер, сосредоточившись на точке прямо за плечом Ремуса, прищурившись в глубокой задумчивости. — Ну, был один раз... хм... и потом был... а... а потом один раз в Риме, когда девушка... и он... О. Лицо Джеймса вытянулось, почти от страха. — О, — повторил он. — Да. Да, как оказалось, он действительно ревнует. — Я знаю, — очень язвительно сказал Ремус. Джеймс застонал, уронив голову в ладони. — Почему он... — произнес он раздраженно, — вообще ревнует, я... слушай. Мы были вместе меньше десятилетия на рубеже прошлого века. Сто двадцать лет назад. Десять лет! Больше жизни назад! Это ничто! — Ага, — саркастически сказал Ремус, всегда находивший забаву в извращенном восприятии времени вампирами, — абсолютное ничего. Джеймс проигнорировал его. — А сейчас я с Лили, — сказал он очень решительно, — и я... я вижу его каждый день, мы иногда часами вместе через день, тусуемся и тренируем ее... почему он тогда ничего не говорит? Ремус поморщился. — Думаю, ты только что сам ответил на свой вопрос, приятель. Он же не собирается устраивать истерику, пока ты не выберешь его, а? Он немного трагичен, да, но не настолько. Джеймс вздохнул. Ремус пододвинулся ближе. — …Как дела, кстати? — тихо спросил он. — У тебя и Лили? (У него была цель. Он собирался ее достичь.) — Все хорошо, — сказал Джеймс, кивая самому себе. — Действительно хорошо. Мы... ну... со всем, что происходит, это не самая бурная вещь в мире. Мы, ну, знаешь. Наслаждаемся этим, когда можем. Довольно сложно начинать серьезные отношения, когда вокруг тебя весь этот военный бардак. Ремус поджал губы и нахмурился. — Я имею в виду, — сказал он, — я верю, что именно ты мне это сказал... может быть, со всем этим военным бардаком сейчас как раз самое подходящее время? Джеймс запнулся. — ...Хм? — У поместья Малфоев, — пояснил Ремус, приподняв уголки губ. — Про меня и Сириуса, помнишь? Я сказал, что сейчас не самое подходящее время, чтобы ввязываться во что-то серьезное, а ты сказал, что, может быть, сейчас самое подходящее время. Кто знает, сколько его у нас? Джеймс уставился на него на мгновение. Поправил очки на переносице и прочистил горло. — Ну, — хрипло сказал он. — Это... сложнее на практике, не так ли? Ремус пожал плечами. Больше он ничего не сказал. (Хотя, возможно, он в чем-то прав.) — Что же мне тогда делать? — спросил Джеймс, нарушая короткое молчание и нахмурившись. — С Регулусом? — Тебе не нужно ничего делать, Джеймс, — сказал Ремус, почти смеясь. — Если ты счастлив там, где ты сейчас, если десятилетие сто двадцать лет назад было действительно просто этим, то так тому и быть. Пусть он варится в своей ревности — он ничего не собирается с этим делать. Он может быть немного озлобленным, но он знает свои границы. Почему то, что он чувствует, должно влиять на тебя? — Я не знаю, — ответил он. Резко и просто. — Джеймс… — прошептал Ремус, — я думаю, что знаешь. Джеймс взглянул на него, а затем застонал, с драматическим видом откинувшись на диванные подушки и прикрыв глаза рукой. — Заткнись. — Если уж на то пошло, ты, по крайней мере, хочешь получить его одобрение каким-то странным подхалимским образом. Я все еще не могу поверить, что ты заговорил об убийстве людей. Боже мой. — Ремус, — рассмеялся Джеймс, опуская руки и закрывая глаза. — Не могу поверить, что ты мой друг. Он повернул голову и повернулся к нему, ухмыляясь. — Я так рад, что я твой друг. Ремус улыбнулся, закатив глаза от его привязанности, никогда не уверенный, куда ее девать, когда она не исходит от, например, Доркас. Он прочистил горло и повернулся лицом к нему должным образом. — Если серьезно, — сказал Ремус, — Лили знает? — О чем? — О десяти годах, сто двадцать лет назад… — Да, — сказал Джеймс, слегка приподнявшись и кивнув. Ремус кивнул в ответ. Это было справедливо. Даже если у них не было ничего серьезного. — Да. Я сказал ей в ту ночь, когда она спросила. — Ей все равно? Он пожал плечами. — Ее это устраивает. Они с Регом прекрасно ладят. И я думаю, это было так давно, что не имело значения, — пауза. — По крайней мере, не имело бы значения, если бы ему было все равно. — Но это не так. — Но это не так. — Что ж, — сказал Ремус. — Что ты с этим делаешь? Узнаешь его по следам, но постоянно убегаешь от них? Джеймс вздохнул. — Что-то вроде того, — пробормотал он. Слова звучали тяжело, тьма тумана окутала их. — И Сириус не знает, — сказал Ремус. — Или да? — Нет, — простонал Джеймс, опуская голову на руки. — Ремус. Я в яме. Он причмокнул губами, кивая. — Довольно глубокой, не буду врать. — Колоссальной. — Но ты должен сказать ему. — Я знаю. Пауза. — Он не обрадуется. — Я знаю. — Он может убить тебя за то, что ты не сказал ему раньше. — Я знаю. — ...Но ты должен сказать ему. — Я знаю. Некоторое время они сидели молча. — Разве не смешно, что мы вообще об этом говорим? — произнес Джеймс, глядя на него снизу вверх, с головой, обхваченной руками. — Когда на кону все. Все эти опасные вещи происходят. Город осажден смертоносными тенями, а у меня проблемы с бывшим. Это заставило Ремуса рассмеяться, опустить глаза. Он кивнул. Это было немного странно, оглядываясь назад. Но в конце концов битва, которую они вели, уже достаточно истощила. Что бы они сделали против бездумных солдат, если бы не любили? Любили как угодно. Так, будто тебя держат меж двух сетей. Это активное движение, это страсть, это решение, это перерыв. Мир не обязательно должен быть таким ужасным. Ты можешь дать себе перерыв. Баланс — это отработанное искусство, Ремус знает это чертовски хорошо к настоящему моменту, даже если он все еще не особенно хорош в этом. — Нет, — сказал Ремус довольно кротко, гласная загнулась на его губах. — Я думаю, мы бы сошли с ума без этих человеческих штучек, которые нас уравновешивают, на самом-то деле. Я знаю, что я бы сошел. Джеймс промычал. — Что вообще значит «человеческое» на данный момент? — Разница между выживанием и жизнью. Джеймс задумчиво посмотрел на него. Это была странная смена настроения. Ремус откинулся на диван и прислонился головой к подушке, ощущая мимолетность своего собственного существования более трепетно, чем когда-либо, и, как ни странно, наслаждаясь каждой секундой осознания того, что он прошел за секунду до этого. Это вызвало в нем странное возбуждение, которого он не чувствовал с тех пор, как они с Сириусом пытались убить друг друга. Все это идиотское время назад. — Я не думаю, что тебе нужно что-то делать, если ты не считаешь, что тебе нужно что-то делать, — сказал Ремус, искренне и тихо. Джеймс откинул голову на подушку, копируя его позу. — Но я думаю, тебе нужно пересмотреть свои чувства и то, чем ты готов рискнуть. Он замолчал, прикусив нижнюю губу. — Джеймс, мы с Сириусом... у нас были трудные времена. Но в конце концов он пришел ко мне и сказал, что хочет попробовать. И вот — несмотря на все происходящее, несмотря на этот ураган жизни — мы попробовали. И это все, что нужно сделать. Джеймс молчал, внимательно слушая. Ветер свистел снаружи, как ястреб. — Ты можешь сбалансировать любовь и войну, — сказал Ремус, пожимая плечами. — Если ты этого хочешь достаточно сильно. Мы с Сириусом хотим, вот почему, хотя мои попытки выследить его были тщетны, он всегда возвращался. И Доркас с Марлин хотят; вот почему, даже в своих ссорах, Марлин всегда дает ей повод вернуться. И я думаю, ты хочешь. Достаточно сильно хочешь, то есть. Я полагаю, я говорю, что тебе нужно переосмыслить не то, хочешь ли ты, а то, чего ты хочешь. К кому все это возвращается, — он улыбнулся. — Это должно быть легко. В этом вся прелесть. Балансировать сложно, но любить? Это самое простое. На мгновение стало тихо. Джеймс, казалось, впитывал эти слова, глубоко вдыхая и выдыхая через нос. Его губы изогнулись вверх, и он издал что-то похожее на презрительный звук, но звучавший, скорее, впечатленно, чем уничтожающе. — Когда, черт возьми, ты успел стать консультантом по отношениям? — пошутил он. — Ну, у меня было время получить лицензию, понимаешь, потому что все, что мне приходилось делать, это размышлять над большой горячей, дымящейся кучей гребаного ничего... Джеймс рассмеялся. Диванная подушка качнулась, и Ремус ухмыльнулся, садясь и откидывая волосы с лица, делая глубокий вдох. — Ладно, — сказал он, подтягиваясь. Он посмотрел вниз на растерянного Джеймса и протянул руку. — Давай. Пошли. — Куда? — спросил Джеймс, осторожно взяв его за руку и вставая. — На улицу, — ответил Ремус, но прежде чем Джеймс успел открыть рот, чтобы возразить, он продолжил. — Она запретила тебе помогать, но она не говорила, что мы не можем смотреть, верно? Ты можешь пускать слюни на кого бы там ни было. И я скучаю по Мэри. Так что мы будем смотреть. Джеймс нервно облизнул губы и на мгновение огляделся вокруг. Он посмотрел вверх, словно желал, чтобы какая-то высшая сила избавила его от его гребаного страдания, но когда этого не произошло, он снова посмотрел на Ремуса и кивнул. — Ладно, — сказал он. — Отлично. Пошли. Ремус ухмыльнулся и поднял его. *** Первое, что их встретило, когда они открыли заднюю дверь, которая стала для них такой привычной, был звук шуршащей травы и череда нечестивых проклятий, исходивших не от кого иного, как от самой Лили Эванс. Они втроем как бы сгрудились у озера, на фоне пасмурного неба. Это был поздний вечер, 6 часов в мае, время, которое при других обстоятельствах, возможно, было бы нежным летним сиянием или благоухающим голубым небом, но ему мешали пасмурные облака, заменяющие все теплые тона чем-то прохладным и угрожающим. Было не темно, не так, как могло бы быть в муках самой глубины города, как бы далеко они ни находились; это был не прямой туман, а, скорее, осадок, но все равно было прохладно и тоскливо; рыжие волосы Лили выделялись на фоне белизны неба. Ремус и Джеймс пересекли поле как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мэри быстро залечила руку Лили, зашив порез на ладони, из которого начала сочиться кровь. Лили выдохнула с облегчением и откинула голову назад, ее волосы свисали по обе стороны лица. Они немного отросли за последние два месяца и только достигли точки, когда снова начали виться. Ремус наступил на ветку, и Лили повернулась к нему. На лбу у нее выступил пот, а между бровями пролегла морщинка. Ее взгляд метнулся от него к Джеймсу, втиснувшемуся рядом с ним, и смягчился от нежной улыбки. — Что происходит? — спросил Ремус. Мэри сидела на корточках на земле, а Регулус отвернулся и смотрел на озеро. Лили вздохнула. — У меня возникла идея, — сказала она, взъерошив волосы, словно перья, — что... если бы я могла контролировать Адское пламя настолько, чтобы перемещать его и сохранять стабильным, я могла бы поместить его в... фонари. — Фонари? Раздался звон стекла и металла. Ремус опустил взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как последние части подвесного фонаря возвращаются на место, как будто ничего не случилось, когда Мэри его починила. Она встала и отряхнулась, держа в руке латунный фонарь. — Чтобы люди могли брать их и быть защищенными, — сказала Лили с большим энтузиазмом. — От дементоров. Чтобы мы могли жить как обычно. Она слегка нахмурилась, словно смутившись. И почти одновременно с этим Регулус отвернулся от озера, демонстрируя отвратительный кровавый след на щеке от давно зажившего пореза и слоем пыльной сажи на предплечьях. Лили поджала губы. — Мы... в процессе, — смущенно произнесла она. — Значит, попробуем еще раз? — спросил Регулус, закатав рукава рубашки чуть выше. — Я думаю, нам следует оставить это на день, — тихо ответила Мэри. — У тебя почти получилось. Просто поспи, а завтра мы попробуем еще раз. — Но я правда думаю, что смогу это сделать, — сказала Лили, почти умоляя, как будто Мэри была ругающей матерью. — Еще один раз. — Лил. — Только один, — повторила она. Ее поведение изменилось с умоляющего ребенка на взрослого человека, которым она на самом деле и была, что было довольно страшно, если честно. Она выпрямилась настолько, насколько могла (все еще на несколько дюймов ниже Мэри), и смотрела на нее, пока Мэри не закатила глаза и воинственно не сказала: — Ладно. Джеймс и Ремус последовали примеру Мэри и отступили на десять шагов назад, чтобы избежать гнева любого злобного нагретого стекла. Она стояла впереди, готовая заслонить от взрыва, пока Регулус держал фонарь, а дверь была открыта. Ремус не был здесь некоторое время — по крайней мере, он не видел Лили в режиме полной концентрации, а не в состоянии пресыщенного огнемета, который может выстрелить куда угодно. Он сразу понял, что их техника была другой. Между ними четырьмя появилась рутина, которой раньше не было. — Подошвы, — пробормотал Регулус совсем тихо. Лили закрыла глаза. Ремус повернулся к Джеймсу; ему даже не пришлось ничего говорить. — Когда она активно пытается контролировать себя, нам приходится как бы уговаривать ее сделать это, — пробормотал он, пока Лили делала глубокий вдох. — Особенно что-то столь привередливое, как это. Подошвы, подошвы ног. Напоминает ей о необходимости заземляться. Пальцы Лили дрогнули. — Не руки, Лили, — почти сразу же сказал Регулус. В его голосе прозвучало что-то вроде упрека. На щеках Лили появился румянец от усилий, но пальцы ее замерли. — Это не должно исходить из ее рук, — прошептал Джеймс, объясняя. — Огонь, который она может вызвать в своих руках, распространяется быстрее и бьет сильнее, чем огонь, исходящий из ее тела. И это не полностью Адское пламя. Нам нужно то, которое исходит из ее груди. — Ее груди? — Она говорит, что чувствует это в диафрагме, — пробормотал Джеймс, не отрывая от нее глаз. — Или где-то в районе легких. Она должна открыть ее, и именно там она черпает свою устойчивость. Свою магию. Есть крошечное окошко, и она должна попытаться контролировать его, прежде чем оно начнет контролировать ее. Ремус закрыл рот, непреднамеренно открывшийся на словах Джеймса, и повернулся к Лили. Теперь она нахмурилась, и Ремус мог видеть, как вены на ее руках светятся мерцающим золотистым светом, люминесцентным в тени дерева. Молчание длилось целых десять секунд. Регулус стоял совершенно неподвижно, не моргая, глаза были сосредоточены на Лили, а его ловкие пальцы крепко держали фонарь. Ремус затаил дыхание в предвкушении, а затем выдохнул; словно вакуум, он всосал давление, а затем одним махом выдохнул его обратно, когда глаза Лили резко распахнулись, и она сжала кулак, отвела правую руку назад, а затем отпустила ее, вытянув руки, и выбросила огненный шар из своих ладоней. Джеймс был прав, он был медленнее, чем обычно. Не медленно, конечно, но медленнее, чем огонь, который Ремус видел у Лили, был — и нет в мгновение ока; это была уже не игра в секунды. Огонь попал в фонарь, и стекло не разбилось. Однако Регулус сам разбил стекло, так как немного пламени неестественно лизнуло швы и обожгло ему руку. То, что произошло дальше, было продуктом рутины; все это произошло, вероятно, за секунду. Джеймс, например, был рядом с Ремусом, а затем исчез, метнувшись к Регулусу, который шипел от боли, а затем был почти сразу отброшен Мэри. Стекло разбилось, ударившись о землю, и огонь вытек наружу через трещины, почти как если бы это была жидкая лава; расплавив стекло, как восковую свечу. Регулус повернулся, вытянув руку перед собой, и скривился, задыхаясь от боли. И в ту долю секунды, когда Ремус успел взглянуть на это, прежде чем Мэри крепко обхватила его кожу обеими руками и высосала огонь, он заметил, что он задерживался не на ткани, а на его коже, как будто его облили бензином. Как будто его кожа была естественным проводником. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать убийственную природу проклятого огня — конечно, именно поэтому она вызывала его из глубины себя, почему контроль был так необходим, его нельзя было затушить — и в этот момент Мэри опустила руки, и рука Регулуса осталась покрытой волдырями и красной раной. Это был неприятный ожог. Джеймс и Лили столпились вокруг него, выглядя одинаково обеспокоенными. Казалось, никто не мог вставить слово, не перебивая другого. Регулус, стиснув зубы, говорил им, что все в порядке. — Нет, нет, не в порядке, — простонала Лили, проталкиваясь мимо Джеймса, чтобы взять его за руку, а затем съежившись от того, что она все еще дымилась. — О, Боже, прости... — Заживет, Лили, — сказал Регулус, — именно для этого я здесь... — Нет, — сказала Лили, злая и готовая расплакаться. — Я просто продолжаю причинять тебе боль... мне следовало уйти, когда Мэри сказала, что я не могу этого сделать… — Лил, — осторожно сказала Мэри, положив руку на ее предплечья. Вены Лили все еще горели золотом; горячие руки Мэри, казалось, были единственными, способными выдержать это. — Джеймс сейчас отведет его к Поппи, ладно? Но мне нужно, чтобы ты успокоилась. — Джеймс сейчас... — мужчина, о котором шла речь, удивленно посмотрел на нее. — Что? — Мэри, мне не нужно... — начал Регулус, глядя на слезы, которые текли по щекам Лили и испарялись так же быстро, как и появлялись. — Но она… — воскликнул Джеймс, сделав в ее сторону резкий жест рукой с той же настороженностью. Мэри бросила на них обоих сердитый взгляд. — Могу ли я что-нибудь сделать? — спросил Ремус, осторожно подходя к напряженной компании, в которой Лили закрыла лицо руками, а Джеймса и Регулуса тут же оттолкнула Мэри; оба они одинаково не хотели уходить, Джеймс был самым шумным, а Регулус был бледен и печально выразителен. — Нет, — сказала Лили гнусаво и приглушенно сквозь руки. Ее голос был хриплым от невысказанных эмоций. — Я не хочу причинить тебе боль. Я не знаю, как это сделать, Ремус. Ее плечи тряслись, когда она начала плакать. Но это было что-то еще. Что-то, напоминающее о ночи в поле, на поляне, в жизни. Ремус посмотрел на небо, на серую тьму, на Мэри. Парни ушли, отвергнутые — они задержались у двери, но ожог Регулуса действительно нуждался в медицинской помощи, возможно, даже больше, чем у Джеймса, — их осталось всего трое. Но по какой-то причине ему казалось, что остались только он и Лили. Его сознание ускользало. Он дышал, дышал, дышал. — Лили, — прошептал он, делая шаг вперед. Протягивая руку, но не касаясь ее. Она слегка сгорбилась, словно ее ребра проваливались внутрь. Ее руки искрились. — Лили. Он смутно осознал, несмотря на стеснение в груди, что у нее началась паническая атака. — Лили. Хэй, — все хорошие мысли промелькнули в его голове. — Лили. Послушай меня. Ты помнишь больницу? — спросил он, продолжая говорить, его голос был тихим и настолько контролируемым, насколько он мог. — Когда на нас напали Лестрейнджи? Ей потребовалось мгновение и подсказка, а затем она провела дрожащими руками по лицу, чтобы посмотреть на него. Ее глаза все еще были кроваво-красными, и Ремус заглянул в них, тревога скапливалась в глубине его живота, но он говорил, все еще, возможно, чтобы заземлить их обоих, подошвы к земле, ядро диафрагмы. Его дыхание дрожало, но он это скрыл. Лили жалко кивнула. — У тебя на запястье были эти стреляющие кольями пистолеты, — сказал он, губы его невольно изогнулись в улыбке, когда он вспомнил. — Ты украла их из моей машины. Зачем? — Сражаться, — прошептала она. — За кого? — За тебя. — За меня, — сказал Ремус, кивая. — Ты сражаешься за меня, а я сражаюсь за тебя. Кого ты ранила этими кольями? Она зажмурила глаза и снова их открыла. Они остались красными. — Вампира, — сказала она. — И чью жизнь ты спасла? Наступила долгая-долгая пауза. Ее плечи все еще двигались, а руки были сжаты в кулаки у лица, пряди волос липли к слезам, а золотистый оттенок все еще потрескивал на костяшках пальцев. — Твою, — тихо сказала она. Именно тогда Ремус услышал шепот позади себя. Лили отвернулась, и он вытянул шею, чтобы увидеть Сириуса, стоящего примерно в десяти футах с рукой Мэри на груди, перегораживающей ему путь. Он нахмурился в беспокойстве, глядя на них обоих. Ремус вздохнул и попытался взглядом дать ему понять, что все в порядке, но его лицо не смягчилось. Сириус что-то сказал Мэри; Ремус повернулся обратно. Лили дрожала. Его лицо горело от жара. — Ты помнишь, что чувствовала в тот день? — едва слышно прошептал Ремус; это было маловероятно, но, увидев Сириуса, он вспомнил. — В больнице. Ты чувствовала это же, не так ли? Лили громко всхлипнула и кивнула. — И поляна. Там ты тоже чувствовала это. Еще один кивок. — Ты могла ранить меня тогда, — сказал он, улыбаясь, — оба раза; кольями. Своим огнем. Но ты этого не сделала. А знаешь, что ты сделала? — Она всхлипнула еще немного, ее дыхание стало хриплым. Ремус почувствовал, что что-то пахнет дымом; он проигнорировал это. Повернулся телом, но не взглядом, и указал пальцем в сторону Сириуса. Лили проследила за ним. — Ты спасла ему жизнь, — сказал Ремус. — Это все ты. Лили, ты невероятна. Ее сочувствие, дымящееся, как кончик палочки благовоний. Оно щекотало бока Ремуса и свистело сквозь листья деревьев, как дым от кончиков ее волос. Готовая бежать по команде чехарды, она любила людей, и ее любовь погубила ее. Это было бременем всей жизни, это было тем, кем она была с того дня, как родилась; огонь, который питает корабль, чтобы доплыть к убежищу. Тот, кому она причинила боль, обжигал ее душу сильнее, чем огонь когда-либо смог бы. Наступила минута тишины, а затем раздался всхлип; сжатые кулаки, которые теперь были почти чистым огнем, высекли несколько угольков, которые зацепились за траву вокруг нее, один из них оказался в опасной близости от ног Ремуса; они разлетелись, сжигая травинки дотла так же легко, как раздвигаются облака, открывая палящее солнце. Он инстинктивно сделал несколько шагов назад и почувствовал руку на своем плече, но когда он повернулся, ожидая Сириуса, там была Мэри. Он потянулся и схватил ее за руку. Сириус втиснулся по другую его сторону. Лили теперь капала угольками, ловя пятна огня вокруг себя в траве; все трое смотрели. Она отчаянно пыталась удержаться. Ремус, например, просчитывал, как сильно она сгорит, если отпустит себя, как сделала на поляне. Он мог видеть ад, если она это сделает, и ад, если она этого не сделает. Он мог видеть ад за своими веками независимо от этого. — Ей нужно успокоиться, — прошептала Мэри, озвучивая собственные мысли, пока дым, затрагивая их чувства, плыл над озером и в тусклом небе, чтобы встретиться со своим двойником. Ремус ничего не ответил, но Сириус промычал. Он повернулся к нему, и тот покачал головой. — Нет, — мягко сказал Сириус, глядя на Лили. — Нет, не нужно. Ей нужно отпустить. — Сириус... — Сириус! Мэри схватила Ремуса за плечо и потянула его назад, когда он кинулся вслед за Сириусом, который бросился вперед и прыгнул через растущие пятна огня, опустив голову против дыма. Он был больше, чем на поляне; она была больше, чем на поляне; белые пятна затуманили зрение Ремуса. — Ты... — пробормотал он, задыхаясь и отчаянно отталкивая от себя руку Мэри, чувствуя, что его вот-вот вырвет, как будто он был там, но и нет; наблюдая, как он снова теряет всех. — Сейчас... он сейчас... Мэри, она горит... Ремус вырвался из ее хватки, но она оттащила его назад, шатаясь. Дышать, он не мог дышать. — Она горит... — Подожди, — пробормотала Мэри, глядя через его плечо. Он все еще пытался уйти, но она схватила его за запястья, заставила его посмотреть ей в глаза. — Подожди! Все в порядке! — сказала она, кивнув. Ремус великодушно разинул рот, и Мэри схватила его за шею, ногти впились в кожу за ушами. Оглядываясь через плечо и снова на него в ритме, один, два, три раза. — Ремус, я думаю, это... я думаю, все в порядке. Ремус обнаружил, что он как бы застрял там, подошвами к земле, на мгновение глядя в ее вечно присутствующие глаза, и чувствуя, как ее гибкие руки держат его здесь; она реальна, и он тоже, в настоящем, неподвижный, дыхание, дыхание, дыхание; ему потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы почувствовать тепло на своей спине. Кожа Мэри, ее поры, он пытался обозначить каждый уголок, где ее кожа натягивалась на череп, словно подсчитывая песчинки или травинки, чтобы успокоиться, и поэтому он увидел, когда ее лицо осветилось нежным золотом, отражением; ее хватка ослабла, и она посмотрела вверх позади него, широко открыв рот. Ремус обернулся. Половина листьев на дереве над головой была опалена, а другая половина унесена вверх ее чистой силой. Феникс. Крылья примерно в пятнадцати футах по бокам трещали от чистой силы по ее телу; Лили полностью была огнем. До самой сердцевины. Ремус никогда не видел ее такой, ее глаза светились, какая-то сердцевина или какая-то искра, регулирующая все ее существо. Она была похожа на лаву, изгиб ее челюсти был жемчужно-красным, а кончики ее волос потрескивали, как бенгальские огни, когда их развевал ветер, и она стояла одной ногой вперед на опаленной, почерневшей земле, одна рука была вытянута вперед, а Сириус был в конце всего этого. Сириус был полностью самим собой. Он стоял спиной к Ремусу и Мэри, но его волосы тоже развевались от силы ветра, а рука Лили была в его руке. И не было никакой боли. Не было никакого возгорания. Ветка упала слева от них, когда Лили прожгла кору — та начала рассыпаться в пепел еще до того, как коснулась земли, — и все же Сириус был не тронут, держась за нее, как будто он был ее благодетелем, а она была всей его силой, зажженной, как лампочка, или наоборот. Покровитель или кусочек пазла. Ремус и Мэри сделали несколько шатких шагов назад, чтобы избежать трепещущих углей, и Ремусу пришлось прикрыть глаза рукой от ее яркого свечения. Это было ошеломляюще, как уютная комната в коттедже с камином, все купалось в тонах оранжевого и красного, золотое небо и золотое озеро. Оно сверкало, как звезды, купающиеся под ним. Почти как если бы ее крылья опускались, волочились по поверхности воды, позволяя одному стать другим и позволяя другому стать одним. Капли воска на карминовой акварельной кровати, мульчированные и почерневшие под ее гибкими подошвами, пальцы ног в горящей траве. Она была ядовитой. Это длилось около трех минут. Лили, казалось, была сбита с толку рукой, которую держала. Она моргнула, с красными глазами и в глубоком замешательстве, как будто она была не Лили, а больше Фениксом, животной и неузнаваемой. Кроме того, должно было быть что-то, за что она цеплялась. Запрокинув голову и позволив огню лизать ее грудь до плеч, волосы, бросая вызов законам гравитации вокруг ее головы, цепляясь, они были красными, красными, красными. Постепенное успокоение. Это было быстрее, чем в прошлый раз, но постепенно; ее крылья опустились. Глаза закрылись, и огненные пряди сменялись обычными, тонкими, как шелк, снизу вверх, и цвет вернулся сначала в ее грудь, кипя вдоль туловища, вниз и вверх, пока ее лицо не стало красным от розацеи. Пламя стекало по ее рукам, как протекающий кран, медленно и преобразующе, напоследок оставляя ее вытянутую руку. Светясь золотом к Сириусу, пока она не перестала искриться и не открыла глаза. Она не отпускала его руку. Трава, опаленная по крайней мере на три квадратных метра вокруг нее. Ее глаза, зеленые и светлые, когда она их открыла. Она выглядела спокойной. Она выглядела обновленной. И небо было голубым. — Что, — тихо и хрипло сказала Мэри, когда они с Ремусом добрались до них, опустив руки, но все еще держась за них. Лили повернулась к ним, но Сириус был в прострации, выражение лица неразборчиво, дыхание тяжелое. — За хуйня. Только что произошла. Лили открыла рот, чтобы ответить, но затем снова закрыла. Она сжала ослабевшую ладонь Сириуса, что его взбодрило; она подняла руку по его руке и еще выше, пока не оказалась у его груди, обхватив его руками в самом крепком объятии, на которое она была способна. — Я не знаю, — сказала Лили дрожащим голосом. Она зарылась руками в его волосы. — Не знаю, но это было невероятно. Она отстранилась, поцеловала ошеломленного Сириуса в щеку, повернулась к Ремусу. Рассмеялась и притянула его к себе так сильно, что он чуть не споткнулся о свои ноги. Ее руки обожгли его спину сквозь ткань одежды. Когда настала очередь Мэри — заслужив крепкий поцелуй в лоб и объятие, которое развернуло ее, — Ремус повернулся к Сириусу. Если он был в шоке от того, что только что увидел, то Сириус был парализован этим. Его движения были медленными и неаккуратными. — Ты в порядке? — выдохнул Ремус, поворачиваясь к нему. Сириус моргнул, снова сосредоточившись, и посмотрел на него. — Я... никогда не был лучше, — сказал Сириус, но в его голосе не было ни капли радостных эмоций, которыми можно было бы это подтвердить. Он был пронизан смущением. Его брови дернулись, как и его пальцы. Его руки неловко болтались спереди; Ремус взял его за одну. Он потянул его к себе, вяло, сжимая пальцы вокруг пальцев Сириуса. Это было... О. О, Ремус держал его, прижимал подушечки пальцев к нему, касался костяшек, держа его в двух руках. Кто-то издал какой-то вопль смеха. Ему потребовалась минута, чтобы понять, что это был он. — Что? — Ты теплый, — сказал Ремус, не в силах перестать улыбаться. Он переплел свои пальцы с пальцами Сириуса; поднял руку и прижал тыльную сторону к своей щеке. — Ты теплый, Сириус. Огонь и кровь не могли согреть его с тех пор, как его пронзили этим клинком все эти чертовы недели назад. Ремус повторил это чувство — вцепившись в то единственное в чистом шоке, и в то же время в яме тревоги в животе, желая просто прикоснуться к Сириусу и держать его рядом — и Сириус кивнул. Ремус притянул его к себе. Он упал, как волна. На лбу Ремуса выступили капли пота, он не мог насытиться. Крик Лили привлек их внимание, и Ремус отстранился как раз вовремя, чтобы заглянуть через плечо Сириуса и увидеть, как она чинит фонарь — чинит сама, полностью сама, пополняя расплавленное и разбитое стекло с краями, окрашенными в оранжевый и желтый цвет, которые нарастали, дымясь изнутри. Она подняла его и согнула пальцы в журавлика, ладонью вверх. Она призвала в него огонь. Так же плавно, как облака выделялись синевой на фоне серого тумана дементоров в вышине, Лили зажгла фонарь и закрыла его. Лили повернулась ко всем, держа его, и рассмеялась. Ее лицо засияло, яблочки щек поднялись, пока она кипела, ладони все еще светились, а огонь в венах протянулся от ее рук вниз по предплечьям, прежде чем померк. Задняя дверь открылась. На пороге появились забинтованный Джеймс и забинтованный Регулус. Рот Джеймса был широко открыт, он смотрел на опаленную траву, почерневшие ветки и сморщенные листья, на ствол дерева, все еще покалываемый рассеивающимся пламенем, которое, скорее, исцеляло, чем причиняло боль. — Что, черт возьми, с ними случилось? — пробормотал Сириус, глядя на них. Ремус стоял рядом с ним. Лили повернулась, передавая фонарь Мэри, и Ремус засек точный момент, когда она увидела их, ее руки все еще обвивало драгоценное пламя. Ее лицо снова озарилось, и она побежала. Каждый ее шаг немного подпаливал траву. Они спрыгнули со ступенек как раз вовремя, чтобы Лили успела до них добежать, прыгнув в середину, одной рукой обняв Джеймса, а другой — Регулуса, притянув их обоих с каждой стороны, пока те пошатнулись от шока, а затем вцепились в ее спину, а затем и друг в друга. — Лили случилась, — мягко ответил Ремус, когда Мэри побежала, чтобы присоединиться к толпе, бросившись в нее, и все трое расступились перед ней, словно Красное море. Лили обхватила рукой ее шею, а Регулус — талию. Он сжал руку Сириуса. Положил голову ему на плечо и стал смотреть. *** В коридоре было тихо, ничего кроме тук, тук, тук. И задница Ремуса онемела. Сириус и Лили находились в кабинете Поппи уже около полутора часов, а это означало, что Ремус, Джеймс, Мэри и Регулус сидели на полу снаружи около часа и двадцати девяти минут. Ремус сидел на маленькой подушке, стащенной с кресла в северном конце коридора, опираясь на одинокий шкафчик из красного дерева справа от двери. Джеймс сидел в середине коридора, слева от Ремуса. Время от времени он разваливался в разных позах, но сейчас сидел, скрестив ноги и закрыв глаза, с двумя руками, выровненными перед лицом, отбивая тихий ритм, за которым Ремус следил последние пять минут. Мэри находилась напротив него, прислонившись к стене, вытянув ноги, а голова Регулуса удобно расположилась у нее на коленях. Его длинные ноги, вытянутые вдоль коридора, были скрещены в лодыжках, и в настоящее время он подбрасывал в воздух то, что, по всей видимости, было баночкой бальзама для губ, которую он, несомненно, выудил из кармана Мэри, и ловил ее, снова и снова, тук, тук, тук. Он делал это уже двадцать пять минут. И ни разу не уронил ее. — Ты ничего не слышишь? — выпалил Ремус Регулусу в тишине примерно десяти минут с того момента, как замер их с Мэри одинокий разговор. Регулус отвел глаза, чтобы посмотреть на него. — Нет, — снова сказал он. — Я же сказал, она звукоизолировала комнату. Я ничего не услышу. — Я тоже, — пробормотал Джеймс. Ремус вздохнул. — Уже недолго осталось, — мягко сказала Мэри. Она неоднократно заплетала и расплетала шевелюру Регулуса с тех пор, как он осторожно лежал там во время ее посвящения. Он никогда бы в этом не признался, но Ремус мог сказать, что ему это нравится. — Эй, отдай-ка, губы пересохли, — сказала Мэри, тыкая его в лоб. Регулус сунул бальзам для губ в руку и постукивал пальцами по костяшкам другой руки все то время, пока она им пользовалась. Его дрожь была не одинока. Пальцы Джеймса не сбивались с ритма: два, пять, два, четыре, два, три — пять, два, пять, три, пять, четыре — и снова. В конце концов Мэри закрыла колпачок, и вместо того, чтобы отдать обратно, подбросила в воздух. Регулус без труда поймал его. Они продолжили. Коса и расплетение. Волосы Регулуса стали волнистыми. Через десять минут дверь со щелчком открылась. — Вы сидели здесь все это время? — спросила Пандора, подняв брови и с подозрением оглядев присутствующих в коридоре. — Да, — последовали все четыре ответа. — Дураки, — сказала она, покачав головой, и ушла, обойдя Джеймса. Все четверо поднялись с того места, где сидели, — Джеймсу пришлось немного встряхнуть ногами, а Мэри только что снова заплела косу в волосах Регулуса, заставив его лихорадочно выдергивать ее пальцами. Сириус стоял на пороге двери. Долгое время было тихо. — Вердикт? — осторожно спросил Джеймс, как всегда первым нарушая тишину. — Заходите, — сказал Сириус, кивнув внутрь и отступая. Лили устроилась на маленьком стульчике, на котором сидел Сириус, когда приходил лечить головную боль. Сириус, очевидно, сидел рядом с ней, судя по складкам на простыни, а Поппи, женщина с добрым лицом, находилась за своим столом. На нем валялось множество открытых флаконов и полувыпитых зелий. Рядом с этим Ремус заметил стетоскоп и оборудование для сканирования ЭЭГ, размещенное в углу и на полке рядом с ее столом, которые она, должно быть, наколдовала, потому что в прошлый раз их там определенно не было. Мэри и Ремус заняли два места. Было и третье, но оба парня стояли; Сириус прислонился к кровати, рядом с которой сидела Лили. Она выглядела вполне довольной, хотя ее улыбка была немного грустной. — Спасибо всем за ожидание, — сказала Поппи — не официально, а благодарно, немного изнуренно, как будто она бегала. Ее маленькая шляпка медсестры, которую она обычно носила, была брошена на столик у кровати, а волосы были заплетены за спиной. Она, казалось, заметила пораженные взгляды на лицах всех четверых — даже несмотря на поверхностный факт того, как удивительно, что Сириус помог Лили, это на самом деле не должно было быть возможным. Ее вспышка и его принятие этого были странными по всем показателям, и Ремус каким-то образом катастрофически превратил это в своего рода смертный приговор для них обоих; он надеялся, что это не отразилось на его лице, но, видимо, да, потому что Поппи немедленно заговорила: — Итак, прежде всего, ни один из этих двоих не находится в непосредственной или предполагаемой опасности, — мягко сказала она, вставая и обходя круг, чтобы опереться на край своего стола. — То, что произошло, — это совершенно уникальная ситуация, о которой мы все еще узнаем, но, насколько я могу судить, они в безопасности. — Это связано с ядом Василиска, не так ли? — спросил Ремус. Возможно, очевидный вывод. Он не мог думать ясно. Поппи кивнула. — Что случилось? — продолжила Мэри. Она вздохнула. — Когда мистера Блэка ударили тем кинжалом, он должен был умереть, — начала она. Ремус кивнул. Он знал это. — Природа его существа — возраст и вид — отсрочили полную смерть намного больше, чем мог бы прожить любой другой вампир. Как мы знаем, у мисс Эванс было достаточно времени, чтобы найти его и… высвободить свои силы, чтобы спасти ему жизнь. Фениксы, во всех исторических источниках, обладают исцеляющими элементами своей силы, — продолжила она, жестикулируя, когда начала объяснять. — Конечно, они невероятно редки, поэтому мы не знаем в полной мере их масштабов или возможно ли, что огонь Феникса полностью исцелит раны от Василиска при правильных обстоятельствах, но, говоря совсем просто, в тех обстоятельствах она этого не сделала. Тишина. — Он не исцелился? — спросил Регулус, на его лице отразилось полное замешательство. Сириус, сидевший там же, поджал губы. — Я полагаю, вы довольно близко знакомы с концепцией спячки, мистер Блэк? — спросила Поппи. Ремус почувствовал, как его кровь застыла в жилах. — Сила равна силе, — сказал Сириус с кровати, вмешиваясь. Глаза Ремуса метнулись туда; он не выглядел серьезным, но ободряющим или обнадеживающим. Его голос был глубоким и хриплым, в отличие от голоса Поппи. — Сила, превосходящая силу, — это убийство. Сила, уступающая силе, — убиваемая. Сила, равная силе… ставит ее на паузу. Голос Снейпа в голове. Дамблдор и Реддл равны, все дело во власти, вот кем они были. — И... что? — спросил Джеймс, немного приоткрыв рот, чтобы попытаться подобрать слова. — Значит, яд не исчез, и он не исцелился, яд просто… там? На паузе? Готовый… блять, проснуться в любой момент и съесть его живьем, как какое-то сумасшедшее… какое-то… Он запнулся на своих словах. У Ремуса зазвенело в ушах. — Пополнение источника энергии, — закончил он, глядя на Лили; Феникс, которая соединялась со сверхъестественными существами и становилась тем могущественнее, чем сильнее они были. Давать и брать. Равные силы. Ты не причиняешь мне вреда, я не причиняю вреда тебе. Мы помогаем друг другу. Мы понимаем друг друга. Сириус Блэк, темные волосы, темное прошлое, с Лили Эванс, рыжие волосы, бьющееся сердце. Они были как данные Богом антонимы. — Точно, — сказала Поппи, кивая. — Быстро соображаешь. — То есть это похоже на слияние, — сказала Мэри, — но Лили использует... яд, который дремлет внутри Сириуса? Так что это намного эффективнее? — Что это значит для него? — спросил Джеймс. — Есть ли у этого предел; она в конце концов все это высосет? Связан ли с этим его источник жизни? — Мы не знаем, — сказала Поппи тише, от стыда или, может быть, от печали из-за того, что не может дать ответов. — Мы понятия не имеем. Все, что мы знаем, это то, что они подпитывают друг друга. Как батарейки. Ни один из них не может навредить другому, потому что они равны. И они связаны друг с другом. — Я вышел к вам, потому что почувствовал ее боль, — пробормотал Сириус. — Когда она была расстроена. — Это случалось и со мной, — сказала Лили. — И то, что случилось раньше... было как временное решение. У меня слишком много силы, чтобы держать ее в себе, а он… единственный, во что я могу это выплеснуть. — Ладно, — осторожно сказал Джеймс. Его голос немного дрожал. — Но никто не ответил мне на предыдущий вопрос. Спячка приводит к пробуждению. А это... я имею в виду, что, это смертельный диагноз? Может ли оно просто… проснуться? Поппи улыбнулась. — Насколько мне известно, нет, — сказала она, и Ремус закрыл глаза, выдохнув. Казалось, вся комната сделала это тоже. — Оно не действует агрессивно по отношению к нему; оно довольно мягкое. Мне придется поработать с мистером Блэком гораздо больше, чтобы сказать что-то наверняка, но я считаю, что магия мисс Эванс, по сути, затвердела. На данный момент нет ничего, что указывало бы на то, что ему грозит какая-либо опасность, за исключением повышенной силы из-за перегрузки, поскольку оно работает как источник энергии — конечно, мы не знаем, можно ли его принудительно пробудить, но, конечно, такой исход наименее желателен… мы никогда не испытывали ничего подобного, как вы все знаете, ничего нельзя сказать наверняка. Неуверенность все же заложила семена беспокойства. Джеймс прошелся по комнате. Регулус остался очень стоически неподвижен, а Мэри потянулась и переплела свою руку с рукой Ремуса. Слегка сжала ее. Он открыл глаза. Сириус смотрел на него. Они встретились взглядами, и он улыбнулся. Кивнул, как будто говоря, что с ним все в порядке. Он посмотрел на своего брата и сделал то же самое. — Мы в порядке, — сказала Лили, с мешками под глазами, но все еще улыбаясь, кивая, постоянно горя. Она выглядела такой маленькой, заправляя волосы за уши. — Поппи думает, что я связала Феникса с ядом в ту самую ночь, и теперь я как бы... перегружена. Вот почему я была такой нестабильной. За нами будут следить, и мы собираемся... посмотреть, как это изменится. Но в то же время мы с Сириусом можем помогать друг другу. Разве вы не видите? Сириус кивнул. — Мои руки все еще теплые, — мягко сказал он всей комнате, но его слова были обращены только к Ремусу; он знал, он знал. — И в голове тихо. — Говоришь так, будто Лили — твоя еженедельная доза наркоты, — сказала Мэри. Лили хихикнула; Сириус улыбнулся. Даже Ремус обнаружил, что немного усмехается, хотя, возможно, это было эстафетой всех троих. — Не могу его винить, — съязвил Ремус. Джеймс и Регулус были очень, очень тихими. — Еще остались вопросы? — спросила Поппи. — Если из-за этого она была нестабильна, то он тоже из-за этого стал другим в последнее время? — спросил Ремус, чувствуя покалывание в запястьях. Он не был уверен, почему спрашивает; он знал ответ. Но он хотел полной прозрачности. — Сильным и... раздражительным. — Грубо, — пробормотал Сириус. Поппи улыбнулась. — Да, это так. Яд укрепил его. Все его чувства и грубая сила обострились. Его слух стал значительно лучше, чем что-либо еще; моя гипотеза заключается в том, что он усилил то, что естественно в прародителе самого яда, из-за идентификации генов, но мне придется провести гораздо больше тестов, чтобы подтвердить это. Начнем с силы яда. Я не верю, что Сириус ядовит в этом смысле, но яд вполне мог усилить то, что уже было. — То есть он какой-то… — начал Джеймс, — супервампир? Василиск-вампир? Вампилиск? — Погоди, а это хорошо, — сказала Мэри, поворачиваясь к нему. Джеймс ухмыльнулся. — Спасибо, — сказал он, лукаво пожимая ей руку. Сириус закатил глаза. — Нет, — сказал Сириус, — я не кто иной, как достаточно сильный, чтобы надрать тебе задницу. Так что не провоцируй, Поттер. — Заметано, — сказал Джеймс, и улыбка тронула его губы. — Но с ним все будет в порядке? — внезапно спросил Регулус. Все лица повернулись к нему. Выражение его лица навсегда осталось непонятным для Ремуса, но Сириус посмотрел на него, и его лицо приняло такое нежное выражение, словно его черты растаяли. — Со мной все будет хорошо, Реджи, — прошептал он, кивнув. Челюсть Регулуса сжалась. Это было движение, столь свойственное Сириусу, что оно было бесстыдно Блэковским. — Я почти уверена в этом, — подтвердила Поппи. Регулус кивнул. Наступила тишина. — И, — продолжил Регулус, растягивая букву дольше, чем нужно. Его взгляд метнулся к Лили. — С ней все будет в порядке? — Да, — ответила не Поппи, а Джеймс. Как будто он мог в одиночку снести все, что попытается причинить ей боль. (Вероятно, так и будет.) — Да, — эхом отозвалась Поппи. — В этом я уверена. Джеймс устроился рядом с Регулусом, прислонившись к столу. Он посмотрел на Лили, улыбающуюся ему, и на Сириуса, пристально смотрящего на них двоих, а затем вздохнул с чем-то вроде облегчения и положил голову на плечо Регулуса. Это было немного странное положение, так как он был немного выше Регулуса, но он это сделал. Тыльные стороны их рук соприкоснулись. И Лили дала себе время, а затем улыбнулась им. Сириус выгнул бровь, и Ремус почувствовал, как какая-то неизвестная сила, которая ощущалась как что-то вроде нежелания видеть, как Джеймса сегодня бьют, по крайней мере, мотивировала его встать. Внезапное движение вернуло взгляд Сириуса к нему, и как только это случилось, они не двигались. Ремус знал это. — Ладно, — сказал он. Его голос немного дрожал, и он все еще соображал, но единственное, чего он хотел сейчас, — это Сириус. — Огромное спасибо, Поппи. За все. — В любое время, — сказала она, снова усаживаясь в кресло за своим столом. Она посмотрела на Сириуса, ухмыляясь. — Этот, судя по всему, станет частым гостем. Сириус закатил глаза, но, по-видимому, не имел возможности быть подлым с прекрасной женщиной. Ремус улыбнулся, и Мэри встала рядом с ним. — Ну, если тут больше нечего сказать, — сказал Ремус, протягивая руку Сириусу, — вот этого я украду, если никто не против. Думаю, пора спать, и я хочу иметь при себе человеческую грелку как можно дольше, спасибо. Сириус взял его за руку и встал, ухмыляясь. — О, Ремус, — сказала Лили, вставая и надувая губы. — Если бы ты выбрал меня. Я горячая все время. И голой я тоже неплохо выгляжу. — Сейчас я чувствую себя ужасно в стиле Сумерек, — пробормотал Сириус, а Ремус рассмеялся и подошел, чтобы обнять Лили. — Я в этом не сомневаюсь, — рассмеялся он, а затем, вспомнив разговор, который они вели когда-то давно, — вообще-то, я думаю, ты должна меня по соску ударить. Лили рассмеялась, кивая своим воспоминаниям. Джеймс начал беспорядочно кашлять, но Ремус был уверен, что это не было связано. — Ударить по соску? — пошутила Мэри, когда они начали выходить. — Ну. Черт возьми. Мы давно не говорили о кинках, Ремус; рада знать, что ты все еще в теме. Сириус тоже начал беспорядочно кашлять на этом месте. Это было точно связано. — Все еще? — задыхался он, цепляясь за Ремуса на ходу, как собака. Ремус повернулся и улыбнулся. — Пошли. Мы идем спать. — Господи, помилуй меня, — простонал Сириус, сгорбившись и слегка пошатываясь. Ремус хихикнул, поднял его за воротник и крепко поцеловал, пройдя остаток пути с его головой, счастливо покоившейся на его плече, и мельком увидев Лили, уходящую в другом направлении. Сцепившись с Джеймсом под руку с одной стороны, она схватила Мэри и потянула ее за собой другой. Джеймс, повернувшись к Регулусу, который одиноко плелся за ними троими, протянул руку. Схватил его за рукав, с другой стороны. Потащил его за собой. *** Они легли спать. Несмотря на количество размышлений, на самом деле это был довольно изнурительный день, и Сириус был все еще теплым, а Ремус очень сильно по нему скучал. Поэтому он разделся и забрался в постель, чтобы прижаться к нему, как амеба, и они не разговаривали, свет был выключен, шторы открыты, но без последствий, потому что небо было таким чертовски мрачным. Ремус проснулся около 2 часов ночи — возможно, он не спал, он больше не уверен в таких вещах — и Сириуса не было. Другая сторона кровати была холодной. Он встал. Натянул первую попавшуюся футболку, которая, как он был уверен, принадлежала Сириусу, и свои спортивные штаны, сунул ноги в тапочки и открыл дверь, медленно, чтобы не скрипеть, проскользнул через нее, словно призрак, и побрел по тускло освещенному коридору к парадной лестнице и балкону. Он заглянул за каменные стены, которые разделили когда-то такой особенный момент с ним и Сириусом, но его там не было. Он осторожно закрыл дверь и продолжил поиски, держась за перила, на цыпочках спускаясь по лестнице, где, по крайней мере, горел свет в нижнем коридоре, так что он мог немного лучше видеть, что дверь в гостиную была приоткрыта. Ремус открыл дверь, и, конечно же, Сириус был там. Он сидел на маленьком футоне перед огнем. В комнате было множество мест для сидения, но он был там, в центре, крутя бокал с вином, который мерцал на фоне естественного света. Немного сутулился. Не могло быть, чтобы он не услышал, как вошел или приблизился Ремус, поэтому он закрыл дверь с легким щелчком и просто подошел к нему. Протиснулся между подлокотниками дивана и боком подошел к Сириусу, сел рядом с ним, уставившись на огонь, как и он. Минута тишины. А затем Сириус пошевелился и наклонился, положив голову на плечо Ремуса. Он потянулся к его руке, и они скользнули вместе, как булочки у бургера. — Не можешь уснуть? — пробормотал Ремус, прислушиваясь к потрескиванию огня. Сириус, очевидно, только что подложил в него новое полено. Он кивнул, уткнувшись в плечо Ремуса. — Хочешь поговорить об этом? — спросил Ремус на этот раз. Сириус долго молчал, а затем поднял голову и повернулся к нему. Он был прекрасен. На свету, половина его лица светилась раскаленным золотом, а половина была в тени; он выглядел как что-то вроде картины эпохи Возрождения. Пятьдесят закатов в одном и воплощение событий этого дня и, вероятно, всей его жизни; что-то горячее и что-то холодное, что-то прекрасное и что-то поверхностное; что-то убийственное и что-то чертовски мощное, переполняющее его, его вены и органы. И он улыбнулся. — Ты прекрасен, — сказал Сириус, заставив Ремуса посмеяться над тем, что он думал о том же самом. Он наклонился, чтобы поцеловать его. Сириус рассеянно тянулся за ним около дюйма, когда он отстранился. Ремус открыл глаза, а глаза Сириуса были все еще закрыты, выдохнув одну дрожь по всему телу, которая прошла по его нервной системе и вниз по позвоночнику, а затем он открыл глаза. Облизнул губы. — Я, — начал он, подыскивая слова. — Заряжен. — Как телефон? — Как электричество, которое заряжает телефон, — сказал он, поднося бокал к губам и осушая его двумя большими глотками, а затем держа его и слегка встряхивая, глотая. — Пытаюсь регулировать с помощью этого, но я всегда забываю, что моя толерантность находится где-то за пределами этой чертовой атмосферы. Я выпил целую бутылку. Ремус изогнул бровь. — Какова твоя толерантность? — Две бутылки уже хоть что-то, — сказал он, а затем поправился, — Или обычно так было. Раньше. Кто, блять, знает, как это теперь, с этой хренью внутри меня. — Нам не обязательно сейчас об этом говорить, — тихо сказал Ремус, постоянно говоря ему выключить это, прежде чем оно заполнит его до краев, и он взорвется. Сириус, казалось, просто слушал его. Сегодняшний вечер не был исключением из этого правила. Сириус кивнул и наклонился, чтобы лениво поставить бокал на пол, сделав глубокий вдох и снова посмотрев на огонь. — Ты думаешь, — начал Сириус, подрагивая, несмотря на влажную жару в комнате, — я теперь кто-то другой? Ремус повернулся к нему. Нахмурился. — Я думаю, мы контролируем то, кем мы становимся, — сказал он, задумавшись на мгновение. — Ты становишься кем-то другим, только если хочешь быть кем-то другим. Если так, ты приспосабливаешься к переменам; если нет, ты приспосабливаешь перемены к себе. Сириус вздохнул, глядя в пламя. — А что, если я не хочу ни того, ни другого? — прошептал он. — Я так болезненно привык к тому, кем я был. Навсегда привык к тому, кем я был, что, зная то, что знаю сейчас, мне кажется, что во мне есть какой-то инородный предмет, который мне нужно… выцарапать. — Это нормально, если тебя это не устраивает, — сказал Ремус. — Но это похоже на поражение, — ответил Сириус. — И тебе не обязательно всегда побеждать, милый, — сказал Ремус, придвигаясь ближе и обхватывая его лицо руками. Тепло вокруг кончиков пальцев, материальное и такое настоящее, такое его, такое нормальное, даже если он не мог этого видеть. — Смотри, это часть тебя. Ты — миллион вещей, тебя не должна определять эта одна крошечная часть. Никто никогда не определит тебя так. Сириус прикусил верхнюю губу. — Как они меня определят? — Хм. Сириус Блэк. Знаток Ордена Феникса. Чистокровный, который разорвал Тома Реддла на части. Вампир, который в одиночку пойдет против целой армии ради тех, кого он любит. Мальчик, который бросил вызов всему в поисках чего-то лучшего. Ты, который несет больше, чем может унести, чтобы тем, кто слабее, не приходилось этого делать. Это просто делает тебя сильнее, — он пожал плечами. — Когда ты думаешь об этом, это как раз подходит. Сириус облизнул губы и улыбнулся. Он глубоко вдохнул и резко провел обеими руками по волосам, опуская их на колени, оба его указательных пальца нервно дергались. — Итак, ты заряжен, — сказал Ремус, тонко возвращаясь к разговору до этого, где он, собственно, и был. — Что это значит? — Это как когда Лили делает это с Джеймсом, и он получает безумный прилив энергии где-то на полчаса, — сказал он. — За исключением того, что прошло уже несколько часов, а я все еще чувствую, что вибрирую. — Я могу что-нибудь сделать? — спросил Ремус, наклонив голову. Сириус, глядя в огонь, вдохнул. Выдохнул, сделал это снова, выдохнул. Он повернулся, словно хотел что-то сказать, но затем замер, приоткрыв рот. — Привет, — сказал он, ухмыляясь. Это было так абсурдно, что Ремус рассмеялся во весь голос. — Привет, — повторил он. — Приятно видеть тебя здесь. — Я собирался ответить, но твое лицо отвлекло меня, — сказал Сириус, — и теперь я не могу вспомнить, что я собирался сказать. У тебя есть дар, знаешь. — Итак, все, что ты хочешь, чтобы я делал, это сидел здесь и выглядел красиво? — спросил Ремус, изогнув бровь. — Ты можешь поцеловать меня, — мягко сказал Сириус, скользнув взглядом по его губам. Ремус подчинился без вопросов. Он поцеловал его нежно, медленно, наклонив голову и позволив Сириусу продвинуться немного дальше и скользнуть пальцами по его коленям, для контакта. Ремус отстранился через мгновение, но не отодвинулся далеко. Дыхание Сириуса было теплым на его лице. — Просто поцеловать тебя? — спросил он. Сириус посмотрел на него и прикусил нижнюю губу. — Нет, — сказал он. — Нет, я так не думаю. Ремус наклонил голову и откинулся назад, зарываясь руками в волосы на затылке Сириуса, в то время как тот, в свою очередь, провел руками по его груди и плечам. Они немного двигались вперед и назад, поцелуй становился все более интенсивным, но все еще сохранял некую сдержанность, которая была так не похожа на них. Ремус нисколько не удивился, когда Сириус отстранился, раздраженный, потому что он, вероятно, собирался сделать то же самое по другой, но похожей причине. — Не обращайся со мной так, будто я нежен, — сказал он, расстроенный, шаркая вперед и удерживая голову на месте, его лоб напротив лба Ремуса, дыхание смешалось. Ремус наклонился вперед и поцеловал линию его челюсти, и он склонил голову к его воле, сердитый, но послушный. — Будь злым. Будь нами. — Мммм, — пробормотал Ремус ему в шею, покусывая то самое место, которое Сириус целовал, снова и снова, пробуя на вкус его собственное лекарство. — Я не нежен, — снова выдохнул Сириус, запрокидывая голову. — Я могу убить тебя. — Ты и так убиваешь меня, — простонал Ремус, запуская руки под рубашку Сириуса, проводя по шелковой коже его живота. — Ты можешь убить меня, — простонал он, извиваясь, — мы не нежные. Ремус увидел, что это было. Изменение, изменение, он хотел вернуться туда, где все началось, он хотел быть в контакте с тем, кем, по его мнению, он должен был быть, он хотел быть саморазрушительным. Убегая от одной части, чтобы полностью принять другую. Изменение — это плохо. Изменение — это хорошо. Изменение — это изменение. Он был одним и тем же в течение восьмисот лет, он мог просто взорваться. И Ремус хотел быть его детонатором. Но не таким образом. — Ты хочешь, чтобы я разозлился? — спросил он, целуя нежную кожу за ухом, а затем отстраняясь. Сириус кивнул. Ремус наклонился, губы коснулись губ. — Тогда разозли меня, — пробормотал он, — и посмотри, что будет. Дыхание Сириуса сбилось. Его рука дернулась с того места, где покоилась на груди Ремуса, кончики пальцев почти сжимали его горло, другая вокруг затылка, впиваясь полумесяцами ногтей, что вызвало боль, но она утихла, когда он откинулся назад. Его лицо все еще было небесным под светом, но было что-то, чего не было раньше. Это была цель. Он встал одним быстрым движением и потянул Ремуса за шиворот. Была доля секунды, в которую он смотрел на него, а затем они влетели стену, Сириус остановился как раз перед тем, как врезаться в нее и толкнул его, руки на нем, прежде чем он даже мог иметь шанс среагировать. Ремус уловил приглушенный звук разбивающегося по комнате стекла — бокала с вином, пустого и сверкающего, по инерции которого они двигались, — а затем он не уловил ничего, кроме кожи собственного тела, созданной для прикосновения, этого к этому, его к нему. Это было что-то трагическое, свирепое и нуждающееся. Они были со скоростью сто миль в минуту. И это были люди, которые изменились, и люди с переменами. И перемены не означали, что некоторые вещи не могли остаться прежними. Например, как Сириус чувствовал себя по отношению к нему; не было части его, которую он не чувствовал бы близко с силой тысячи ультрафиолетовых лучей против наждачной бумаги пор его кожи; как он хотел разрушить жизнь Сириуса и любить его за ее пределами. Как Сириус разрушал его. Активно, в настоящее время, с руками на его пояснице. Они могут быть теми, и могут быть этими. — Это, — выдохнул Сириус, и вот он, чуть выше ключицы. Вот он, руки на бедрах, и вот он, губы на своем шраме, он объявил его своим с того момента, как увидел, он должен был его разрушить. — Это мы. — Все это мы, — сказал Ремус, посмеиваясь и схватив Сириуса за щеки, чтобы поднять его голову так, чтобы они оказались лицом к лицу. Их носы были так близко, что соприкасались друг с другом. — Все мы. Ты можешь быть нежным, можешь быть порочным, и это неважно, это никогда не будет важно. Потому что превыше всего этого ты мой, да? Ты был раньше, сейчас все может измениться, и ты все равно будешь моим, да? Сириус кивнул. — Но ты мой не так, как раньше, — пробормотал он, покусывая кожу Сириуса. — Тогда я хотел трахнуть тебя и разрушить твою жизнь. Теперь я хочу сделать и то, и другое, а потом любить тебя. Это не так уж и плохо. Он наклонился, засунул руки под рубашку Сириуса и почувствовал тепло его рук на своей шее. — Видишь, я хочу, чтобы ты меня разозлил, и я хочу делать с тобой ужасные, плохие вещи, но я не хочу, чтобы они были ужасными и плохими для тебя, понимаешь, милый? — Я понимаю, — прошептал Сириус. Губы Ремуса коснулись его уха. — Я хочу приставить нож к твоему горлу и смотреть, как тебя это заводит, но я хочу, чтобы ты сказал мне, что слишком, а что нет, хорошо? — Я почти уверен, что ты не перейдешь никаких границ, — хрипло сказал Сириус, когда Ремус прикусил мочку его уха и начал посасывать кожу на напряженной линии подбородка. — Это принцип, я прошу, детка, — пробормотал Ремус, прижимая колено к паху Сириуса и скользя руками вниз, чтобы удержать его бедра. — Мы не будем нежными, потому что ни один из нас, блять, не может вынести жалости, но ты должен знать, что это не все или ничего. Он засунул пальцы под пояс и провел ногтями по его мягкой коже, нежно, нежно, нежно. — Мы можем быть такими, — пробормотал он. Сириус прикусил губу. И он скользнул правой рукой вверх и растопырил пальцы на шее Сириуса, обхватив его челюсть большим и указательным. Подняв его голову вверх. Он сжал, совсем чуть-чуть. — И мы можем быть такими, — сказал он. — И мы сделаем это здесь и сейчас. А не через пять месяцев и две тысячи миль. Я не собираюсь обращаться с тобой как с дерьмом, чтобы ты мог доказать себе, что ты все еще можешь с этим справиться. Руки Ремуса блуждали. Одна из них обвивалась вокруг его плеча, пальцы упирались в ямку его горла, другая шла по его поясу, бедро к бедру, но достаточно сдержанно, чтобы Сириус в предвкушении схватил его за волосы. Он кивнул, не открывая глаз, и выдохнул: — Зачем же ты тогда это делаешь? Ремус откинулся назад. Слегка улыбнулся. Сделал глубокий вдох и насладился глазами Сириуса, плотоядным существом за ними, строением его черепа, делающем его свежим, взъерошенным и чертовски красивым, как кораблекрушение в море. Ремус хотел съесть его живьем. — Потому что ты самое могущественное существо на планете, — прошептал он, — и тебе нравится, когда я разрываю тебя на части, не так ли, детка? Был момент, в котором не было ничего, кроме мягкого царапанья ногтей Сириуса по его черепу и страстного танца их языков, а затем он улыбнулся. Кончики его клыков, выдвинутые и опасные, скользнули по его нижней губе. Это танец, который Ремус мог бы обойти с закрытыми глазами и связанными руками, но это был бы не он, он целовал кожу, сладкую кожу; это был бы не он, потому что у него меньше всего власти, и поэтому он самый могущественный. Против злых глаз и кожи, которая будет истекать черной кровью, если ее разорвать, он мог бы держать пару хрупких бедренных костей и свидетельствовать о фантазиях, которые могут умереть, прежде чем воплотиться, и, хм, как насчет этого, Сириус Блэк, масса костей артиста трапеции, бегущего от реальности, протискивающийся через отверстия, слишком маленькие, чтобы сдержать его, и Ремус мог бы заставить его замолчать, сделать его меньше, сжать его в форму и научить его, что это временно, но все равно возможно, и любить его до самого конца; как насчет этого, хм? Сириус поцеловал его, обхватив руками шею, прижав к стене, немного выше себя, пока Ремус схватил его бедра и поцеловал с каждым последним вздохом, который у него был. Поцелуй усилился, и Ремус двинулся, двигая бедрами у талии Сириуса, отчаянно нуждаясь в каком-либо трении, и Сириус рассеянно погладил его скулы, отстраняясь с непристойным звуком и оставляя мокрые и грязные, пылкие поцелуи поперек и вниз к челюсти, вниз к шее. Ремус наклонил голову для большего доступа, зажмурив глаза в эйфории открытого рта, его нижняя губа была влажной, когда Сириус посасывал кожу, которую он беспорядочно картографировал. Он потянулся вверх, надавил, и Ремус мог почувствовать острие его клыков; он оказался в чувствительной точке прямо за ухом Ремуса, и он ахнул, потянув затылок Сириуса, чтобы снова поднять его лицо к своему, и их зубы столкнулись. Сириус отчаянно провел руками вверх и под кофтой, прижав ладони к коже, сжимая и проводя указательными пальцами по соскам, а тремя другими массируя кожу, и Ремус оттолкнул их от стены, его руки были на шее Сириуса; они немного шатались, пока двигались по комнате, не в силах видеть что-либо еще, не в силах чувствовать что-либо еще. Огонь в камине был далеким. Кожа Сириуса была теплой. Ремус в итоге упал на диван, и Сириус последовал за ним, перебравшись через него в печальный, печальный момент, в котором их губы не были вместе, и мгновенно оседлав его. Ремус ахнул, откинув шею назад и дернув бедрами от желания, когда Сириус навис над ним. Он коварно улыбнулся, прежде чем поднять одну руку, чтобы убрать волосы с его лица, и наклонился, чтобы снова поцеловать его. Он засунул отчаянный язык в рот Ремуса, который счастливо скользнул по его собственному, когда он застонал; руки Ремуса вокруг его шеи, и руки Сириуса, скользящие вниз, дергая за нижний край кофты Ремуса; он потянулся вверх, расправив руку по нижней части живота, и Ремус ахнул, протянув руку вниз, чтобы помочь ему. Он стянул свою кофту через голову и мгновенно двинулся, чтобы приблизиться к рубашке Сириуса; он снял ее и бросил в неясном направлении, и прежде чем Ремус успел осознать красоту, которая была на нем, Сириус откинулся назад и провел руками вверх и вниз по его телу, его губы пошли тем же путем, что и они, только ниже. Позволяя ему стоять высоко в жару, прежде чем сбить его с ног; поцелуи на его ключице, его груди, его животе, мокрые и нуждающиеся и такие нежные, что они вырвали отчаянные стоны и строки проклятий из сладких губ Ремуса, когда Сириус расстегнул его джинсы с таким рвением, что это могло быть тем, чем он зарабатывал на жизнь, и спустил их вниз к бедрам, ладонью по члену Ремуса через нижнее белье, поглаживая выпуклый контур и заставляя Ремуса извиваться и стонать и, вероятно, превращаться в радужную лужу, которую Сириус Блэк мог бы пить снова и снова и снова. — Подожди, — ахнул Ремус, когда Сириус уткнулся в темные волосы, ведущие от его пупка до промежности; он тут же поднял глаза, открыв рот, его грудь тяжело вздымалась. Ремус едва мог дышать. Он едва мог сформулировать слова. Он просто схватил Сириуса за волосы и потянул вверх. Сириус подполз по его телу, обхватил Ремуса за талию и поцеловал его в ключицу. — Что? — прошептал он, поднимая губы навстречу ему. — Спальня, — задыхаясь, выдавил Ремус, подталкивая бедрами туда, где теперь находилась промежность Сириуса, и тот зажмурился и застонал в рот Ремуса, его голова рухнула в изгиб шеи Ремуса. Ремус подтянул колени вверх, и Сириус отчаянно надавил между ними; его рука потянулась вверх, чтобы сцепиться с рукой Ремуса, решительно лежащей над его головой. Сириус лихорадочно кивнул ему в шею. — Да, — выдохнул он, напрягаясь, прижимаясь промежностью к бедру Ремуса. — Да. Да. Ладно. Он отстранился, мучительно вставая и протягивая руку. Ремус взял ее, другой рукой схватив кофту. Он не успел и двух секунд постоять на ногах, как его снесло с ног и подбросило в руки Сириуса в свадебном стиле. — О Боже.. опусти меня, — выдохнул Ремус, когда Сириус начал идти, прежде чем он успел сориентироваться. Он ухмыльнулся ему. — Не-а, — сказал он, когда Ремус поежился. Он толкнул дверь, и смех Ремуса разнесся по открытому залу, принимая эту судьбу и наклоняясь, чтобы поцеловать его в глубину шеи и за ухом, пока Сириус поднимался по лестнице. Сириус провел их через дверь в спальню, опустил его и захлопнул ее за ними ногой так сильно, что стена фактически задрожала. Ремус рассмеялся, когда он его подтолкнул, задняя часть его коленей ударилась о кровать, и они упали, карабкаясь на матрас, пока затылок Ремуса не ударился об изголовье, и Сириус поцеловал его с такой энергией, что его мозг замкнуло, ударило током, он умер, может, хер его знает. Сириус снова попытался оседлать его, и Ремус схватил его за плечи. — О, нет, нихера, — выдохнул он, схватив его и плавно перевернув так, что оказался сверху; прикроватный столик стоял прямо рядом с ним, а колено было достаточно далеко, чтобы не упасть с кровати. Глаза Сириуса сверкнули чем-то невероятным. Он наклонился и поцеловал его, полностью и безудержно, просунув руку под голову Сириуса, чтобы схватить его за шелк волос и потянуть так, чтобы его шея выгнулась, а его хорошенькое маленькое горлышко восхитительно покачивалось перед лицом Ремуса. Он начал целовать его, содрогаясь от нежных стонов Сириуса и непристойного звука, который он издавал, когда Ремус тянул его волосы; вздохи, которые Сириус продолжал издавать, когда он крепко держал их там. — Ты ублюдок, — пробормотал он ему в кожу, целуя все ниже и ниже его дрожащую грудь, мыча над ней. — Ты ебаный придурок. Ты пизда. Ты... — он выдохнул горячий стон в кожу чуть ниже грудной клетки, прижимая к ней рот и язык, руки двигались ладонями вверх и вниз; он не мог насытиться им. Сириус стонал, откинув голову назад. Он поднял одну руку, чтобы схватиться за изголовье кровати позади себя, и тяжело дышал, когда Ремус двинулся дальше вниз, к нежной коже под его пупком, утыкаясь в волосы и дергая за пояс. — Ты меня разозлил, — сказал Ремус, расстегивая его брюки и стягивая их вниз; Сириус приподнял бедра, чтобы Ремус мог сделать это быстрее. Он опустил голову, широко раскрыв рот и задыхаясь, чтобы увидеть Ремуса, нависшего над его членом, тонкий слой ткани не смягчал нежности его горячего дыхания, и он издал звук, как будто отвечая, но он вышел абсолютно бессвязным. Это послало молнию по позвоночнику Ремуса. Эйфория, грязь и энергия. Ремус двинулся вниз. Раздвинул ноги с грубой силой и начал посасывать внутреннюю часть бедра, радуясь тому, как Сириус извивался в блаженстве и разочаровании, пока его твердый член лежал нетронутый. Он впился ногтями в кожу, чтобы удержать ноги на месте, пытаясь разорвать ее, пытаясь сделать что-нибудь. Сириус дернулся, и Ремус снова двинулся вниз. — Останься, — прошипел он. Ноги Сириуса дрожали, но он остался. — Хорошо, — пробормотал Ремус, скривив губы. Он провел языком по натянутой ткани. — Ты невероятен, — выдохнул Сириус, глядя на него сверху вниз. — О, Боже. Ремус. Ремус рассмеялся, счастливо расположившись между его бедер, и посмотрел на его голову, запрокинутую назад, его прекрасную, прекрасную кожу, выставленную напоказ. Он поднялся наверх и поцеловал его живот. И тут что-то привлекло его внимание. Он приподнялся, чтобы поцеловать Сириуса в шею, и его улыбка стала шире. — Ты помнишь клуб, детка? — пробормотал он ему на ухо, тихо и хрипло. Рука Сириуса схватила его за голову, и он сухо рассмеялся. — Как я мог забыть? — прохрипел он, и Ремус потянул его кожу зубами. Он протянул руку и забрался в боксеры Сириуса, схватив рукой его член. Его спина слегка выгнулась, когда Ремус провел большим пальцем по стволу, и он застонал. Ремус продолжил: — Ты сказал, — прошептал он, тяжело дыша ему в горло и проводя языком по шее, — что вся эта тема насилия — это как бы твоя область, да? Сириус только заскулил в ответ. Ремус переместился на один дюйм вверх так, чтобы их носы едва соприкасались, так что он мог видеть каждый дюйм идеального лица Сириуса, его влажные губы. — Все еще твоя область, красавчик? — промурлыкал он, и глаза Сириуса физически потемнели. Он грязно простонал один раз, а затем от раздражения, когда Ремус вытащил руку и убрал ее от его члена. Он метнулся к нему на полсекунды так быстро, что Сириус даже не успел обернуться и посмотреть, как Ремус схватил кинжал, лежавший на тумбочке, и приставил его плашмя к его горлу. Сириус слегка задохнулся от шока. Он закрыл глаза, когда его кожа горела, и улыбнулся; грудь вздымалась от эйфорического смеха, когда Ремус переместился, чтобы полностью оседлать его, и схватил его запястья свободной рукой и поднял их над головой. — Нормально? — пробормотал он, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать его, прижав нож к его горлу. — Иди на хуй, — прохрипел он, — на хуй, да, Боже, все нормально, все так нормально. Ремус хмыкнул; он вонзил кинжал глубже, обжигая плоть и серебристые угрозы, и челюсть Сириуса низко отвисла, дыхание стало прерывистым. — Тебе нужна чертова злость? — сердито посмотрел он, нежно поглаживая его. Вжимая лезвие кинжала в горло Сириуса и наслаждаясь сдавленными звуками, которые вырывались из него. — Все, что я есть — это злость. Сириус рассмеялся. Его клыки блеснули в знойном свете. — Все, что ты есть, — это мое, — пробормотал он, запрокинув голову и глядя на него из-под тяжелых век, словно Ремус был чем-то невероятным. Все было невероятным. — Весь мой. — Ничей больше, — пробормотал Ремус, снова его целуя. Ужасно грязно. Он снова и снова переворачивал лезвие плашмя, выпивая Сириуса, словно тот был лучшим вином — он им и был, — и одним плавным движением отдернул руку в сторону и перерезал горло Сириуса. Он выгнул спину и издал тошнотворный звук, когда кровь начала сочиться из раны и стекать по бокам его шеи. Ремус наклонился, чтобы поймать ее языком, облизывая заживающую рану, чувствуя вкус крови, видя кровь и чувствуя ее, когда он вонзил плашмя окровавленный кинжал в щеку Сириуса и окрасил его своей собственной сущностью. Рана зажила, и Ремус отстранился. Он ослабил хватку на руках Сириуса и полностью отпустил их, чтобы сесть, прижавшись задницей к его члену и любуясь им. Сириус открыл свои темные, восхитительные глаза и поднял руку, чтобы провести большим пальцем по щеке. Провел ею по нижней губе, и когда он отстранился, на ней были остатки его крови — он отстранился и засунул большой палец себе в рот, его губы опасно и невероятно обхватили его, глаза не отрывались от Ремуса. Ремус нежно прижал кончик кинжала к нежной коже между сосками Сириуса. Поднял брови, получил кивок в ответ, и поэтому он слегка надавил, пока не пошла кровь, а затем потянул вверх. Как будто скользил кистью по холсту, это прошло так же гладко; оставляя неглубокий порез до самых ключиц, наблюдая, как он заживает по мере продвижения. Он оставил след из рыхлой крови. Он наклонился вперед и лизнул его. До самого горла, которое он затем поцеловал. Двигаясь вверх, поцеловал его губы; Сириус посмотрел на него такими мягкими, похотливыми, эйфорическими глазами, что он почувствовал слабость в коленях. — Сделай меня своим, — выдохнул он, слегка дрожа, обхватив своей рукой руку Ремуса, держащей кинжал. — Полностью. Только твоим. Ремус поцеловал его еще раз и отстранился. Целовал всю его грудь до нежной кожи живота. Он нежно провел кинжалом по коже, наблюдая, как она горит и заживает, горит и заживает. А затем он прижал острие лезвия к коже Сириуса и вырезал свои инициалы на его животе. Ссадины зажили до того, как он закончил, и Сириус грязно стонал все это время. Ремусу пришлось держать его, будь хорошим, лежи спокойно, милый, и когда он откинулся назад, горячий и открыв рот, наблюдал, как заживает последний порез, и там лежало грязное, грязное, нечестивое изображение РДЛ, выстилающее фарфоровую кожу Сириуса жемчужно-красной кровью. Метка зажила, но она просочилась внутрь. В его клетки, в его кости, в его кровоток и в его сердце, которое больше не билось, но было связано, связано с его, принадлежало ему, принадлежало его. Резня. Ремусу хотелось укусить его и сломать, и это, и это, и это. Он размазал кровь большим пальцем, а затем лизнул отметки, так что буквы стали неразборчивыми. Но они врезались в него беспрецедентным образом. Он оставил Сириуса измазанным, окровавленным, грязным и идеальным, когда поднялся обратно к его голове, снова прижав нож к его горлу, и Сириус заскулил. Он отчаянно потянулся руками, чтобы обхватить лицо Ремуса. — Трахни меня, — прошептал он, истекая кровью от тоски, и Ремус прикусил губу. Он позволил кинжалу соскользнуть с его кожи, и Сириус сделал вдох. Откинул часть волос с лица и провел пальцем по его красивому горлу. Он приблизил свои губы к губам Сириуса, но не поцеловал его. Вместо этого он прошептал дрожащими губами: — Умоляй. — Иди на хуй, — выплюнул Сириус, и Ремус легонько схватил его за горло, чтобы заставить замолчать. — Умоляй, — прошипел он, улыбаясь. Сириус заскулил. — На тебе слишком много чертовой одежды, — прорычал он, и Ремус моргнул; он понял, что все еще в джинсах, но даже не подумал об этом, поглощенный мыслями о том, как сделать Сириусу приятно, заставить его почувствовать себя любимым и одновременно заставить его почувствовать боль. — Я сниму их, если ты будешь умолять, — торговался Ремус, уголки его губ приподнялись. Он провел большим пальцем по кадыку Сириуса, чувствуя, как он двигается вверх и вниз по его горлу, когда он сглатывал, густо и жадно. — Или, если ты не хочешь... — сказал он, пожимая плечами и откидываясь назад так, что его задница оказала достаточно давления на напряженный член Сириуса, чтобы привести его в полное замешательство. — Пожалуйста, — пробормотал он; гортанный звук. Из глубины души. — Пожалуйста, Ремус, пожалуйста, пожалуйста... — Недостаточно хорошо, — сказал Ремус, толкаясь дальше и вращая бедрами. — Putain de merde, — выдохнул Сириус, — va te faire foutre, tu me tues avec ta putain de bouche... о, черт возьми, Господи, ты ублюдок, пожалуйста, ты мне нужен, мне нужно… — Ладно, — рассмеялся Ремус, сухо и пусто. — Хорошая работа. Хороший мальчик. Он наклонился вперед и глубоко поцеловал Сириуса, одной рукой поддерживая себя над ним, а другой опускаясь вниз, чтобы повозиться с джинсами — молния уже была расстегнута, поэтому он просто стянул их. Руки Сириуса в конце концов присоединились к нему и столкнули все, позволяя его члену выскочить наружу, раскрасневшемуся и скользкому от желания, а Ремус потянул за собственные боксеры Сириуса и снял их без всяких предисловий. Он бросил их за спину и оттолкнулся назад. Сириус без проблем раздвинул ноги, а его рука снова поднялась, схватившись за изголовье кровати, как будто это было единственное, что удерживало его на этой земле. Ремус на мгновение восхитился им, полностью уничтоженным, скулящим и умоляющим — его собственный член дернулся, и он наклонился вперед. Он засунул два пальца в рот Сириуса и тот старательно пососал. Он закрыл глаза и провел языком по ним, покрывая их слюной; а затем вонзил клыки в один из пальцев, и Ремус рассмеялся. Он вытащил их и крепко поцеловал его. — Не там, — пробормотал он ему в губы, а затем потянулся за смазкой, которую засунул в нижний ящик прикроватной тумбочки, и смазал ею свой палец. Он поцеловал кончик члена Сириуса и глубокую внутреннюю часть его бедер, прежде чем вдавить в него палец. Сириус застонал, а Ремус протолкнул его дальше, усердно работая, пока целовал шею Сириуса; в процессе Сириус поднял колени выше и откинул голову назад, пока Ремус не торопился. — Ты невероятен, — снова прошептал Сириус, извиваясь. Ремус снова поцеловал его, чтобы заткнуть, и он обхватил его лицо, схватил за волосы. — Ты изумителен. Боже. Ты чудесен. — Ты слишком много болтаешь, — пробормотал Ремус. Сириус сухо рассмеялся, глаза его были закрыты. — О, я уже это слышал. Повторяющаяся жалоба, так-то. Ремус усмехнулся. — Буквально три моих пальца в тебе, а ты говоришь о своих старых партнерах? Сириус ухмыльнулся. — Может, я пытаюсь тебя спровоцировать. — Ты хочешь, чтобы я назвал тебя шлюхой? — Я хочу, чтобы ты, — сказал он, схватив Ремуса за лицо и впиваясь ногтями в его кожу, — заставил меня замолчать. Ремус хмыкнул. — Так нетерпеливо, — пробормотал он. — Дай мне минутку. — Хотя шлюха — не самое худшее, — выдохнул он, возобновляя свою тираду, — разве ты не давал клятву как охотник говорить только правду? Даже не нарушишь ее, — Ремус двинулся к нему, и он ахнул, откинув голову назад, шея покачивалась в воздухе. — Мммм. Не то чтобы ты не делал этого ежедневно, во всяком случае, ты грязный маленький лжец... — О, мой чертов Бог, — простонал Ремус, вытаскивая пальцы, схватив его за икры и дернув их так, что они оказались прямо под Ремусом, который навис над ним и поднял его ноги обратно. — Заткнись. — Заставь... Его слова были мгновенно прерваны, когда Ремус скользнул внутрь. У Сириуса отвисла челюсть. Ремус одной рукой прижал его запястья к покрывалу, другой держась за изголовье. Он улыбнулся. — Извини, что? — пробормотал Ремус. Сириус открыл глаза — волосы разметались по подушке, рот широко раскрыт, — и сердито посмотрел на него. — Иди на хуй, — выдохнул он. Он открыл рот, чтобы снова заговорить, но Ремус пошевелился, и слова были потеряны. — Извини? — Я тебя ненавижу. Ох, как я тебя ненавижу. — Нет, не ненавидишь, — сказал Ремус, смеясь, и начал двигаться. Попадая в ритм, он был невероятен, он чувствовал себя невероятным. Ремус целовал каждый дюйм Сириуса, который мог найти, как одержимый; он был на вкус как бриллианты или соль или что-то столь существенное, как наркотик, втираемый в десны Ремуса. Он поймал его зубы на нижней губе, когда они выровнялись, это было ужасно грязно. Они могли быть где угодно. Он мог разорвать Сириуса на части по кусочкам, оторвать конечность за конечностью. Он мог попробовать его на вкус. Какая ироничная смена ролей. Сириус Блэк, его рот был открыт и кровоточил любовью и красным, его клыки выскочили и мерцали на фоне напряженности, густой в воздухе, — разрезая его, как нож, пламя в воздухе. — Стой, — выдохнул Сириус, дрожа в отчаянии. — Стой. Ремус остановился, отстранившись, чтобы попытаться взглянуть на него своими затуманенными глазами. — Ты в порядке? Сириус тут же кивнул, зажмурив глаза и снова открыв их. Он жадно кивнул и вытащил одну руку из хватки Ремуса, чтобы обхватить его лицо и притянуть к себе. — Я хочу, — начал он, дрожа от волнения на губах Ремуса. — Хочу... — С чего ты взял, что я дам тебе то, что ты хочешь? — пробормотал Ремус. Сириус захныкал, задыхаясь в его рот, но его губы изогнулись вверх. — Я думаю, ты дашь мне все, что я захочу, — прошептал он, прижав ладонь к другой щеке, на этот раз намеренно. Единственной связной мыслью Ремуса было: да, да, да. Мгновение, а затем, казалось, он просто сказал «к черту все это» и, пнув ногами, неуклюже перевернул их. Он извивался, чтобы устроиться поудобнее, когда голова Ремуса утонула в подушках. Сириус заправил волосы за уши. Окруженный светом, он сиял радужными цветами. — Порядок? — спросил он, проводя руками по груди Ремуса. Ремус отреагировал единственным образом, который показался ему уместным в данной ситуации. Сириус в конце концов наклонился вперед. Его губы прижались к шее Ремуса, он чувствовал его резкое дыхание, угрожающе красивые, холодные зубы; он зашипел слегка, плотоядно, закрыв глаза и задыхаясь. Ремус поднял голову. Откинул волосы с лица. Сириус открыл глаза, и Ремус кивнул. Он слегка повернул голову в сторону. — Давай, — прошептал он. — Пожалуйста. — Ты уверен? — выдохнул Сириус. Ремус кивнул. Притянул его лицо к себе и поцеловал его, глубоко; провел языком по острым кончикам его клыков, снова кивнул. — Я дам тебе все, что ты захочешь, — пьяно сказал он. Сириус моргнул. Он навис над шрамом, оставленным им же. А затем укусил. Пронзительный вопль вырвался из горла Ремуса, когда Сириус вонзил в него клыки и принялся сосать, выпивая его; было немного больно, но количество чувств, которые он испытывал, было слишком большим, достаточным, чтобы закоротить; возможно, он был нечувствителен к укусам, возможно, губы Сириуса были пропитаны наркотиком, натертым большим пальцем по его зубам, плоть перекатывалась между ними. И это было приятно. Все это, на самом деле, взрастилось в огромный горячий беспорядок в его груди, и все, что он мог сделать, это обнять Сириуса за шею и позволить своему горлу урчать для него, позволяя потоку хриплых проклятий, заявлений о ненависти и признаний в любви вырываться из его рта, словно они лежали там в спячке с первого дня, как он встретил проклятого вампира — с того дня, как он бросил на него взгляд и понял, что он будет принадлежать ему, будь то для того, чтобы убить или поцеловать, или быть убитым или поцелованным. Он почувствовал язык Сириуса на своей коже и ускорил темп. Гармоничные, как они подходили друг другу, они нашли свой ритм, действительно, через мгновение, и Сириус оторвал свой рот от пылающей эйфорией шеи Ремуса, лизнул область плоским, дрожащим языком, а затем ахнул, позволяя своей голове упасть на грудь Ремуса. — Там, — простонал он, прижимая поцелуй к груди, другой к ключице. Он посасывал нежную кожу на ней, пока не почувствовал, что там ничего не осталось, и Ремус обхватил его одной рукой, а другую запустил в его волосы, дергая. — О, блять, Ремус, о, черт, там, прямо там... Он застонал, лязгнув зубами в грудь Ремуса и укусив его за плечо — без клыков, просто кусая, — царапая и дрожа, как и он, неровно раздвигая ноги и работая рукой быстрее. Он видел звезды и не слышал ничего, кроме прилива собственной крови, льющейся по его венам, льющейся из его вен, льющейся изо рта Сириуса, и он кончил, отчаянно цепляясь руками за волосы Сириуса, а ртом отчаянно цепляясь за имя Сириуса. Сириус кончил, вплотную между ними, не прошло и десяти секунд. Открытый рот прижался к Ремусу, а лицо вжалось в его шею, когда он схватил простыни и дернул их, звуки восторженные, стихийные, золотые. Он вздрогнул и полностью рухнул на Ремуса. На его щеке все еще была засохшая кровь, но у Ремуса не было сил вытереть ее. Вместо этого он обхватил руками его спину; все еще тяжело дыша, Ремус сумел высвободиться и переместиться в сторону, осторожно оттолкнув его, и Сириус с тихим звуком упал на бок, лицом вперед. Они лежали там какое-то время. Просто лежали рядом друг с другом. Ремус повернул голову и со стоном оттолкнулся в сторону, просунув руку под Сириуса и потянув его, всем телом, лечь на свою грудь. Его рука двинулась, чтобы обхватить Ремуса, через плечо, и они легли. Ремус разминал большим пальцем спину Сириуса и целовал его в голову, снова, и снова, и снова. Они оставались так некоторое время. — Ебаный кинжал, — пробормотал Сириус через минуту или две ему в кожу. — Ебаный кинжал. Ты, блять... ты ебаный... — Мхмм, — сказал Ремус, обнимая его за талию и устраиваясь поудобнее; одна нога у него согнута, другая выпрямлена. — Все еще мое, — бредяще выдохнул Сириус, отчаянно кивая головой, но с какой-то сонливостью, пронзившей его. — Все еще мое. Определенно мое. — Приятно знать, — ответил Ремус, поворачиваясь на бок, так что они оказались лицом друг к другу. Он подался вперед и поцеловал его, а Сириус закрыл глаза и поцеловал его в ответ. — Ты невероятен, — захныкал он, проводя руками по его груди. Его глаза снова закрылись. — У меня нет ни одной связной мысли. — Это нормально, — сказал Ремус, плавно закрыв глаза. — Ты мне нравишься и таким. Это единственное время, когда я заставляю тебя заткнуться. Он почувствовал улыбку Сириуса, прижавшегося губами к нижней части его челюсти. — Мне даже едкого нечего сказать, — пробормотал он, и Ремус рассмеялся, притянув его к себе. — Именно, — прошептал он, открывая глаза и убирая прядь волос с лица Сириуса. Затем он облизнул большой палец и провел им по остаткам засохшей крови на его лице, стирая ее. Глаза Сириуса загорелись от узнавания. — Ты в порядке? — спросил он. Ремус, который начал чувствовать боль, а не легкое покалывание, нахмурился и посмотрел вниз. Сириус приподнялся и посмотрел на другую сторону, где он укусил. Ремус краем глаза увидел красное. — Ох… — Плохо? — Нет, — сказал он. — По крупным артериям не попал. Я хорошо целюсь. Ремус, посмотрев на количество стекшей на свой живот крови, должен был не согласиться. Однако он не успел этого сказать, прежде чем Сириус прижался языком к коже вокруг и к самой ране, слизывая кровь. Очищая ее. Ремус вздохнул, мгновенно расслабившись. — Тебе понадобится мазь для этого, — пробормотал Сириус. Ремус поднял руку — с некоторым усилием — и неопределенно махнул куда-то слева от себя. — Есть немного алоэ вера. Где-то там. Наступила тишина, а когда он открыл глаза, Сириус прислонился к подушке, и улыбался ему. — Что? — Я думал, ты уже все использовал, — сказал он. Ремус открыл рот, потом закрыл. Пожал плечами. — Взял еще? — Было ли это, — продолжил Сириус шепотом, — на всякий случай? Ты взял еще, потому что знал, что оно нам понадобится? Ремус снова закрыл глаза, но его губы скривились. Сириус расхохотался. — Ты невероятен. — Я подготовленный, — сказал Ремус. — Нам это нужно, а? Это должно было случиться, я же сказал… — снова махнув рукой, — у тебя было разрешение. Сириус поцеловал его в уголок рта. Он снова открыл глаза. — Нет, — начал он, мечтательно улыбаясь, — ты сказал, что дашь мне все, что я захочу. Ремус усмехнулся. — Ты не можешь использовать это против меня. — Ты это сказал! — А еще я сказал, что ты шлюха, — сказал Ремус, приподняв бровь. — И придурок. Пизда. Сириус покачал головой, словно в замешательстве. — Да. Все утверждения верны. К чему ты клонишь? Ремус рассмеялся, подталкивая его очень нежно. Он откинулся назад к его шее, крепко обхватив рукой его талию, прижимая его к себе. — На самом деле ты не называл меня шлюхой, — пробормотал Сириус. — К слову. Ты только пригрозил. — Ну, остальная часть дома сделает это за меня, — ответил он. Сириус нахмурился. — То есть, — продолжил Ремус, — я предполагаю, что ты не просил Дору обновить заглушающее заклинание, срок действия которого истек вчера. Потому что я нет. У Сириуса отвисла челюсть. — Нет, — сказал он, не веря своим ушам. — И ты знал? — Нет; думаю, это пришло мне на ум где-то между тем, что ты хочешь, чтобы я назвал тебя шлюхой, и тем, как ты нас перевернул, — сказал он. — И к тому времени ты можешь сказать, что я думал о других вещах. Сириус на мгновение замолчал. Но когда Ремус посмотрел на него, он тихо рассмеялся. — Что? — спросил Ремус, ухмыляясь. Сириус прижал руку к губам. — Что? — Он... — начал Сириус, а затем ему пришлось выдавить из себя еще несколько смешков, прежде чем он с трудом взял себя в руки и снова заговорил, — Рег-Регулус... собирается... убить нас... Ремус сжал губы, а затем Сириус встретился с ним взглядом. И он потерял контроль. Они смеялись до тех пор, пока у них не заболели ребра, а затем Ремус встал, взял полотенце и мазь и вытер их обоих (правда, с кровью на простынях ничего нельзя было поделать, но он предположил, что они видели и похуже). Он лег обратно, а Сириус прислонился к его груди, прижав два мягких пальца к его шее и втирая крем; нога закинута на ногу Ремуса, рука Ремуса на его заднице. Сириус закусил губу и сосредоточился на шее, как будто делал арт-проект. Это было ужасно умилительно. — Я тебе беззаветно предан, — неожиданно сказал Ремус. Он выключил свет и запер дверь, когда встал, так что снова были только он, Сириус и луна. В тусклом, смягчающем свете пауза Сириуса была нежной. Он провел взглядом по шее, затем по глазам, вытирая остатки с пальцев о край баночки, и улыбнулся. Закрутив крышку и повернувшись, чтобы положить баночку на тумбочку, его волосы упали на лицо, как занавес. Ремус протянул руку, чтобы заправить их за уши, когда Сириус повернулся обратно. Звезды в его глазах. Он наклонился вперед. — Я никогда никого не любил так, как люблю тебя, — тихо сказал Сириус, лунный свет заглушал все, кроме самых ярких звезд, и он сиял. Тепло там, где его рука ласкала щеку Ремуса. Истины в 4 утра. Ты пьян, mon amour, повтори это, повтори это. — Я никогда никого не полюблю так, как люблю тебя, — продолжил он. Он поцеловал его, медленно. И он бормотал снова и снова: «никогда, никогда, никогда». Где-то посреди этого они уснули.