Вечеринка

      Лорд терпеть не может вечеринки. Этот шум, топанье и скрип — такой надоедливый, протяжный. Ведь все знают, кто скрипит, и знают, что он не остановится. Лорд любит пить — сейчас этим занимается, потягивая содержимое из гранёного стакана. В стекле отражаются кругляшки фонариков, они скачут, Лорд обхватывает стакан ладонями. Пьёт медленно, в основном стакан держит на коленях. Согревает, о чём-то думает. Мысли расщепляет завывание из центра комнаты, следом к нему приклеивается визг колёс. Взгляд Лорда бросается опрометью — не упал ли, не ушибся? Нет, Табаки смеётся, выкручивая пируэты со стаканом, крепко зажатым в юрких пальцах. Рядом с ним подплясывает Лэри — Лорду он напоминает гриб. Такой пьяненький, весёленький. Рядом с ними кружит Толстый, крутит головой и улюлюкает на все доступные лады. Он вертит задом в пижамных штанах с рисунком из нечётких слоников. Табаки отпивает из стакана, тянется к склянке, орёт Толстому: «давай, малыш!». Лорд давит в себе искрящийся смех. Следит за Табаки, на его фоне Лэри с Толстым немного меркнут. Это потому что смотрит Лорд. Табаки, конечно, при параде — броская красная жилетка, блестит и цокает, будто соткана из бусин. Футболка с надписью на другом языке — буквы большие, плотные, словно карамелью написаны. А Табаки вёрткий. Он крутится, буквы мнутся, Лорду никак не удаётся прочитать, что же там написано. Футболка белая, от чего Табаки напоминает йогурт, в котором плавает клубника. Бандана, тёмно-рыжая, с белыми узорами, неровной кучкой лежит на шее. Табаки всё время её одёргивает, поправляет, но не снимает. Изначально платок пестрит на затылке, но резкие движения берут своё.       Лорд смотрит, поглаживая брюшко стакана. Немного сгорбившись, стараясь спрятать взгляд. Как Табаки розовеет, как начинает запыхиваться. Щёки больше похожи на клубничный йогурт, чем весь прикид. Стакан норовит выпасть из рук, Табаки ловит его, ногти вспыхивают белым. Отпивает ещё и снова орёт, прокручивается по часовой стрелке. Чуть в кого-то не врезается, кивает в знак извинения. Лицо простенькое, с шутливой гримасой, Лорд любопытно осматривает его. Вроде всё уже знает, да и пялиться неприлично — а всё равно глядит. Осматривает шрамы — следы от падений, таких же вечеринок и простой неосторожности. Смотрит, как на звёзды — далёкие, нечёткие точки, и пора бы смириться, что руками их потрогать нельзя — слишком ты, человек, мал. Но всё равно смотрит, ведь звёзды завораживают. Особенно маленькие, безымянные звёзды, которые светятся тускло. Музыка сменяется, теперь стены стонут от «забавных» мотивчиков. Табаки поддакивает магнитофону, заводит скрипучую трель своего голоса. Параллельно пытаясь танцевать, хватаясь то за одно, то за другое колесо коляски. Толстый поддакивает, захлёбывается слюной и кашляет. Лорд сидит на кровати, подпирает спиной стены. Словно шепчет: «держитесь, родимые».       И скалится. Потому что Табаки красивый. И спешный, несуразный, немного грязный. Грохочет музыка, как гром, а Лорд высматривает в полумраке резкие, жестковатые движения. Табаки то мизинец оттопырит и пьёт так, то руками замашет. Бледными, красивыми руками. Лорд ухмыляется, но быстро стирает ухмылку с лица. В таком шуме вряд ли что заметят, но почуять могут. Табаки лохматый, с немного липкими пальцами и раскрасневшийся от резких движений. Неловко подгибает локти, когда хватается за колесо в попытках не упасть. Руки ловкие, пальцы длинные, а глаза бегают туда-сюда. Заливистый смех, перекрикивающий музыку — Табаки немного осип, Лорд с трудом удерживает безэмоциональную гримасу на лице. Сложно, оно трещит, а тело рвётся вперёд — всеми частями, которые ещё живы и могут рваться. Лорд смотрит, и неожиданно перехватывает взгляд Табаки. Конечно, сразу вспоминается стакан — половина оставшегося содержимого отправляется в рот, а грани становится удивительно интересно ощупывать. Табаки на секунду замолкает, Лорд проваливается в эту секунду, как в глубокое болото. С тиной, ряской, страшными жабами и водорослями. Табаки снова голосит песню, Лорд выныривает. В этот раз болотная топь обошлась без него, он снова может дышать. Сам не знает, чего так пугается — опасности, что потащат танцевать, или того, что потащат танцевать и коснутся руки. Неаккуратно тронут пальцы, тонкую шкурку дракона. Лорд вспыхнет, и заискриться, а Табаки будет держать пальцы в ладони. Лорд раскраснеется до ушей, кончиков волос, попытается забиться в тень, да только с места двинуться не сможет — Табаки ведь держит, Табаки смотрит.       Лорд поворачивает голову чуть левее. Взглядом в спину успокаивает Курильщика. Тот лежит под одеялом, весь скомканный и сконфуженный. Какой-то строго выпрямленный, но в то же время смятый. Курильщик не любит громкие звуки, но не говорит. Знает, что не спрашивают. Лорд мысленно успокаивает: «потерпи, недолго осталось, он уже хрипит». Вместе с Табаки хрипит и закат — день медленно заканчивается, ползёт к концу. Слепой ещё на рассвете уходит, а Сфинкс следует попятам, и следует осторожно. Лорд не гадает — пустая трата сил, учитывая затеи Табаки, их и так мало. Пока Слепой и Сфинкс пачкают пятки во мху, Табаки времени не теряет. Превращает Четвёртую вот в это — не комнату, а одну сплошную пляску, с бутылками спиртного и криками из магнитофона. Кричат какие-то Наружные голоса, притащенные Крысой. А Лорд сидит, улыбается, ему нравится раскрасневшийся Табаки, немного нравится музыка и нравятся кеды с пришитыми блёстками. Они сверкают, наперебой блеску металлических деталей коляски. Где-то под правым боком пытается заснуть Чёрный. Лежит не так как Курильщик. Тот помятый, этот же насупленный, нервный. Хочет крикнуть, но понимает, что музыку не перекричит. А в центре комнаты скрежет, ор и пальцы, дёргающие бандану. Лорд опускает взгляд в стакан, чуть приподнимает его. Ему сразу наливает Македонский, постоянно полирующий чайник. Чайник блестит песочными боками, тряпка блестит сине-белой клеткой. Македонский тоже блестит — нежеланием здесь присутствовать. Лорд кивает ему, он отходит. Смотрит в стакан, вспоминает, что бывает, когда Табаки молчит.       Такое случается. Когда-то давно, в обшарпанных стенах туалета. Табаки молчит долго, ставит рекорды с каждой секундой. Лорд удивляется: вот Табаки — сидящий перед Лордом, неловко положивший ладонь ему на колено. Вот Лорд, смущённый, будто раскрашенный розовой акварельной краской. И тишина вокруг. Тишина, кажется, тоже удивляется своему присутствию. Впрочем, она не звенящая. Её раскусывают звуки плавных поцелуев и шёпот на ушко — тёплые, не несущие смысла, слова. Табаки молчит и целует Лорда так долго, что у того затекает всё — от спины до винтиков коляски. Тогда Табаки молчит, говорит шёпотом, сейчас же очередь Лорда. Не молчать, а подпевать чуть не прыгающему от громкости магнитофону, штукатурке, падающей со стен. Писку Толстого, его дрожащим не в такт песне коленкам. Лорд хочет вжаться в стены, Табаки не настаивает. Ему достаточно бледной макушки, которая здесь, не собирается исчезать. Сидит себе, пьёт что-то, мысленно ворчит. Песня подходит к концу, магнитофон издаёт последние строчки и нотки. Лорд думает, что наверное последняя, а следом вспоминает остатки ночи и руки Табаки на его щеках. Поднимает глаза. Табаки несётся на него, как ветер, сметающий с вершин гор многолетние шапки снега. Такие заледеневшие, промёрзшие, а он одним махом отправляет их вниз. Табаки летит, а Лорд медленно вжимается в спинку кровати. Словно от реального ветра. Табаки приземляется рядом — даже слишком «рядом». Облокачивается о колени Лорда, а сам тянется вперёд. Секунда, и глаза уже у лица, всё так близко, так живо, так реально. Так горячо, Лорд обжигается, плавится, а пальцы под подбородком совсем не липкие. Остальные не успевают головы повернуть, охнуть от удивления. А Табаки уже нежно прикусывает губы Лорда, неспешно облизывает их. Лорд отвечает, а Табаки шепчет в перерывах между поцелуями, подпевая затихающему магнитофону:       — «И я надеюсь, ничего не вспомнишь,       Кроме глаз моих».