ИЗ ЗТМ:
ЭКСТ. РЕШИТЕЛЬНО СТАВЯЩАЯ В ТУПИК ГОРА — НОЧЬ
В этой сцене мальчик-подросток пытается подстроиться. Изменение в горе, до сих пор сохраняющееся и кажущееся чем-то чужеродным, — это лишь очередное препятствие на его жизненном пути. Он отказывается от попыток что-то изменить, вместо этого решив закрыть глаза на существование данной преграды. Это незрело, он знает, но у мальчика не осталось терпения, чтобы вкладывать столько сил для осмысления того, что же пошло не так. Если он просто притворится, всего чуть-чуть, ненадолго, всего ещё на несколько секунд — ещё на несколько минут —, то сможет прожить остаток жизни в мирном, волшебном, блаженном неведении.
Своими руками он выражает всё то же самое. Он проводит ими в воздухе и описывает гряды холмов на горной вершине. Движения никак не улучшают его ментальное состояние, не дают передышки, но это способ побега в очень психологическом, чисто внутреннем смысле. Однако, чем больше он об этом думает, тем больше проваливается. Проваливается в прошлые мысли, которые спрашивают у него:
что что что и
почему почему почему и
как как как (ты мог?).
Он говорит, что чувствует себя охмелевшим, отпивая из пустой кружки, описывая вещи очень полые, но в то же время тонущие. И, возможно, дело в страхе или, быть может, панике, или же просто скуке, но мысли возвращают его в прошлое, которое он ненавидит признавать. Обратно к порицанию, к попыткам прогнать те мучительные ощущения: ужас, отвращение, нарастающая тошнота и страх. Листва на кустах окружает его, царапает воздух, ловит ветер, задувающий безветрием, дышащий еле-еле; плохой, запыхавшийся и позвоночный, безустанный и…
Силы уходят, гора меняется. Он цепляется за мысли, цепляется за смысл, наверняка есть здесь что-то, за что получится ухватиться, впиться ногтями, увидеть,
узнать. Та боль, которую причиняет отсутствующая на горе вещь, истязает его. Ну должно же быть обосновано нечто настолько физическое. Должно. Не может быть это просто чем-то ментальным, не может быть лишь реакцией на одно происшествие, никак не может. Существует черта — весьма тонкая —, которая отделяет «
не» от «
вменяемость». Слог, что-нибудь. Точка. Он хватается за неё.
Точка.
Это напоминание о чём-то, из-за чего его тошнит от ненависти. Он отдирает это и отбрасывает подальше, после чего гора схлопывается.
Маленькая сцена, находящаяся в конференц-зале в восточном крыле школы. Находиться на ней больно. Она давит на ноги, и мальчику требуется время, чтобы осознать, что он стоит на коленях. Горит тусклый свет. Подросток смаргивает образ горы, что сложно сделать из-за темноты, однако, видимо, стоило этого ожидать, когда проваливаешься слишком глубоко во что-то, чем изначально даже не особо хотел заниматься.
Твик переползает вперёд и спрыгивает с крошечной сцены. Это всего лишь платформа, по правде говоря, да ещё и хреновая. Её давно не чинили, а в передней части торчат щепки, по которым ещё в конце года за наградами беспечно шаркали дети.
Вышло не лучшее выступление, Твик прекрасно это осознаёт. Он просто рад, что в этот раз у него не было публики. По крайней мере, не в традиционном смысле этого слова. Баттерс был здесь. Он настоял на том, чтобы присоединиться, когда подслушал, как Твик спрашивает у одного из охранников, можно ли воспользоваться залом на третьем уроке, на которое ему выпало окно. Ради этого Баттерс пропустил свой урок, из-за чего Твик чувствовал себя виноватым только слегка. Раньше его намного больше беспокоили другие люди и их успех, однако сейчас мальчик больше сосредоточен на самом себе. Он не может продолжать поддерживать остальных. Он должен закончить монолог к концу этого семестра, но пока у парня не появилось никаких достойных идей… как же ему сконцентрировать силы на заботах о других людях?
Эта мысль более всего остального вызывает в Твике ощущение, будто ему нужно исчезнуть.
Баттерс начинает неспеша хлопать. Звук становится громче, когда Твик достигает задней части помещения, и эти короткие хлопки до смешного мягкие, лёгкие и беззаботные. Это действительно мило; почти умилительно.
— Было очень круто! — восхищённо восклицает Баттерс, плюхаясь в кресло напротив Твика, который вынул из рюкзака термос и сделал здоровенный глоток его содержимого. Баттерс по-детски мотает ногами в воздухе, наблюдая, как тот закручивает крышку контейнера. Его глаза прищурены от восторга. — И ты придумал всё прямо на месте? Типа, сымпровизировал?
От этого слова у Твика перехватывает дыхание. Он прячет это за кашлем и тут же снова открывает термос, делая оттуда ещё больший глоток.
(Там вода — Крэйг заставил его отказаться от кофе после того, как блондин потерял сознание от его чрезмерного употребления. Его сердце тогда так ускорилось, что голова стала кружиться. Он
не хотел — блин, да он даже не представлял, что такое вообще может случиться. Ему было всего двенадцать.)
— Ага, — отвечает Твик, из-за чего Баттерс снова становится взволнованным и вновь начинает хлопать.
— Вау, это поразительно! У меня никогда так здорово не получится, — в глазах Баттерса заметно отчётливое восхищение. Твик находит это забавным, но не смешным. Он непроизвольно, но всё же как-то будто натянуто улыбается. — Было такое ощущение, словно я правда сам испытал кучу эмоций.
Может, это и глупо, но Твик спрашивает:
— Каких эмоций?
Баттерс издаёт тихое «
о!», после чего склоняет голову в размышлении. Он стучит костяшками кулаков друг по другу и наконец поднимет взгляд.
— Сказал бы, что страх, по большей части, и замешательство… но в хорошем смысле. Знаешь, такие, когда ты знаешь почему сбит с толку, но также и не знаешь… ох, в этом нет никакого смысла, да?
— Нет, — перебивает его Твик. — Есть, в этом есть смысл, не переживай.
— Может прозвучать немного странно, но… — Баттерс замолкает, задумчиво поджимая губы. Твик ещё раз отпивает воду. В горле пересохло, а язык будто не на месте. Он чувствует вкус крови, но знает, что это иллюзия. И всё же пытается смыть его. Баттерс снова говорит. — У меня вроде как сложилось впечатление, будто был во всём этом какой-то секрет, о котором я никому не смогу рассказать.
— Не волнуйся, это не странно, Баттерс, — произносит Твик. Ногти с немного резковатым звуком стучат по металлическому корпусу термоса. Вкус крови вернулся, в этот раз ярче. Нахмурившись, он перефразирует свои слова. — Вовсе это не странно.
НАЧАЛО ПЯТОГО АКТА
«Кометы»
