Проклятье

Деревню замело. Зима выдалась суровой, с трескучими морозами и малым количеством дичи. Все знакомые тропинки затерялись под толстым слоем снега, а запахи без частой поддержки почти выветрились. Глава общины, принимающий жалобы последние пару дней, пришел к окончательному решению — пора выдвигаться чуть дальше в лес. Пройтись по неисследованным дорогам, расширить территории, обозначить их и найти пропитание на последние недели безжалостного месяца. Намджун, гордый муж поселения, выбрав самых стойких, отбыл в крайние сроки, прихватив с собой и главного шамана. Чимин о последнем не знал. Нелюдимый, вреднючий и ворчливый оборотень совсем выпал из жизни, засев в своей пещере, надеясь, что скоро полегчает. Хворь отступит, и он снова сможет вернуться к работе. Не отпустило и не полегало. И только когда уж совсем прижало, когда кратковременные спячки перестали помогать, когда страх пересилил гордость, Чимин решил обратиться к шаману. Настраивался на поход к Хосоку он долгое время. Пытался подобрать нужные слова, чтобы объяснить суть своей проблемы, думал чем умолить беспринципного, - ладно, Чимин готов даже признать, что в прошлый раз это была его ошибка, ему стоило контролировать свои инстинкты и не воровать лукошко чужой малины, - шамана избавить от недуга, но… В день, когда тонкая ручная работа была завершена, предмет подкупа красиво уложен в плетенную корзину, заполненную мягкими опилками, по сторону тяжелой дубовой двери лекарского дома оказался ушлый лис. Преемник Хосока, Тэхен, был в их поселение фигурой неоднозначной, вызывающий больше вопросов, чем ответов, а слово доверие с его именем хотелось поставить как можно дальше друг от друга. Ворчливая натура косолапого так и вопила, что этому зверю мы свои секреты даже под страхом смерти не расскажем. — Чимин? Тебе чего? — удивленно спрашивает лис, хотя в пору поражаться Чимину. Взлохмаченный Тэхен предстал перед ним увешанный устрашающего вида украшениями из черепов мелких животных, засушенных насекомых и трав, выглядывающих из глубокого разреза льняной рубашки. Все бы ничего, но вот запачканные руки, вместе с широкими рукавами в чем-то красном, наводили на некоторые вопросы. Чимин напряженно рассматривает длинные когти, принюхивается незаметно и расслабляется. Если Тэхен без наблюдения и прихлопнул кого-то, то явно не человека. Не обращая внимания на такие мелочи, сам Тэхен, хитро сощурившись, уточняет: — Случилось что-то? — Нет, — со спокойной душой врет Чимин, инстинктивно отступая назад. Где-то вдалеке слышится вой недавно новорожденных волчат и звук скрипящего снега под ногами смешивается с ним в единое целое. Впервые медвежья сварливая натура была готова оказаться рядом с мелкими нарушителями порядка ближе. Куда уж лучше быть покусанным возбужденным молодняком, чем бешеной лисой. Тот ещё параллельно обязательно всю правду учует, погано посмеется и, может быть, только после этого поможет. С погребением. Натужно улыбнувшись лису, Чимин прячет за спину плетенную корзинку, и повторяет. — Нет, ничего. А где Хосок? — Так отбыл с рассветом пару дней назад, — Тэхен дергает ухом и поправляет кудрявую челку, всем своим видом показывая, что его такое направление разговора не устраивает. В Чимине от нервов вторая сущность просыпается все активнее, принимаясь бурчать яростно на своего человека, но по итогу грузно заваливается в спячку обратно. Это не её проблемы, пусть сам разбирается. — Ты скажи, я помогу. — Просто хотел узнать остались ли те настойки для горла? Тэхен цокает, понимая, что ну не за этим косолапый пришел и, заинтригованно вильнув хвостом по кругу, принюхивается. Голыми ступнями выходит на покрытые снегом крыльцо и юрко пытается заглянуть за спину, бездумно спрашивая «со вкусом меда или малины?». Чимин от таких махинаций ещё сильнее напрягается и старается неуклюже уворачиваться от наглеца. Природная неповоротливость как всегда не подводит: ступеньки под ногами не оказывается. Чувство растерянности сразу же сменяется ощущением полета. И только в самый последний момент Чимин успевает схватиться за протянутую испачканную в крови руку. — С медом, пожалуйста. Тэхен незаинтересованно кивает, отпуская, и предпринимает последнюю попытку разузнать, что скрывает за собой вреднючий медведь, спрашивая прямо в лоб: — Что у тебя там? — Заказ. — Для кого? Покажешь? Чимин в раздражении грубо пихает гибрида в нос, лишь бы тот наконец отстал. Лис недовольно фырчит, получив по чувствительному месту, но в конечном итоге отступает, зная гадкий характер недружелюбного медведя. Приносит лекарство с особой неохотой: бутылочка вся пыльная, видимо, старался как мог найти старый экземпляр, а лицо ужасно кислое с подрагивающими в раздражении ушами. Чимина настроение хитрого недошамана особо не заботит. У него свои переживания и проблемы, которые, как оказывается, решать некому. Он обещает напоследок принести пару новых стеклянных емкостей и удаляется к своей берлоге, высоко задирая колени, чтобы пробраться через тяжело проходимые сугробы. На улице практически никого, тропинки не утоптаны и колючий снег беспрепятственно пробирается в обувь, подмораживая и так окоченевшие ноги. Нерешенная проблема тяжким грузом продолжает лежать на плечах Чимина. Хотя, видимо, сама судьба, духи леса и вторая звериная часть нашептывала ему: ничего запредельно ужасного не произошло. Кошмары снятся всем. А то, что регулярно, так это видимо морозы на организм так влияют. Пройдет. Обязательно. Зря только переполошился из-за столь незначительной глупости. Подумаешь, пару недель вот уже не может впасть в полноценный здоровый сон. В доме хорошо. Уютная маленькая берлога встречает Чимина ароматом шишек, сосны и дымкой тлеющего дерева. Тепло принимается медленно обволакивать все тело, а вместе с тем покрасневшие конечности начинают болезненно ныть и гореть, покалывая. Переполненные ледяным воздухом легкие сталкивают с разогретым и неприятно стискиваются. Непроизвольный кашель вырывается наружу. Чимин заполняет устоявшуюся тишину тихим шмыганьем носа. У него заказов немерено и, к своему стыду, пару он даже просрочил, что было совершенно не в его характере. Как бы вторая сущность не просила залечь на всю зиму, Чимину удавалось с ней бороться, и он всегда выполнял свою работу в срок. Только последнее время все не так. Подкинув дров и искру, Чимин оседает на пол. Разморенный жаром берлоги, он решает залечь на день в спячку, чтобы набраться сил. Может, все дело в переработке. Стоит немного отдохнуть. Шкуры, раскиданные у камина, принимают в мягкие объятия с нежностью матери. Убаюкивают, усыпляют, нашептывают ласковые слова и обещают сладких сновидений. Чимин медленно засыпает. Ему тепло, уютно. В темноте закрытых глаз танцует огонь, завораживая, унося в подсознание все дальше и дальше. Разгоряченный воск капает на кожу, обжигая и даруя огненные поцелуи. Через секунды тот застывает в форме красивой кляксы и стягивает под собой кожу. А после льется раскаленным потоком вдоль позвоночника, растекаясь по всей спине, повторяя узор ребер, и ползет, ползет все дальше. Через поры в мягкие ткани, а после по сосудам. Рык рвется наружу. Щекочет в горле, пока воск, нет, расплавленный металл, продолжает свой путь по организму прямо в мозг. В голове гул страшный, глухой и болезненный. Руки безвольной плетью лежат на полу, не способные сдвинуться на миллиметр, когда огромное желание обхватить себя и разорвать кожу заполняет естество словно инстинкт. Лишь бы избавиться от невыносимой муки. Чимин распахивает глаза, впиваясь взглядом в трескучее пламя. Огонь приветливо танцует. Чимин вспоминает, что нужно дышать. Вздох получается клокочущий, словно глас раненного зверя. Но легче. Голова все ещё болезненно гудит, напоминая о кошмаре, и Чимин инстинктивно облизывается, ощущая сухость во рту. На деле он давится в болезненной попытке сглотнуть. Вкусовые рецепторы активизируются, а вместе с тем начинается чувствоваться сладкий, металлический привкус. Чимин тянется рукой ко рту и в неверии замирает, стоит только заметить на пальцах красные разводы. Кровь. Нижняя белая шкура запачкана, медвежьи руки трясутся, непроизвольно выпуская когти, а в голове продолжает нарастать шум. С этим надо что-то делать.

***

Помимо шамана, его горе-ученика и местной знахарки, лечащей любые хвори высокоградусными настойками, имелся ещё один источник волшбы. Чимин его искренне не любил, не доверял и лучше бы он обратился за помощью к Тэхену, чем к ведьме. Но природное упрямство отступило под гнетом пробудившего чувства. Страх перед неизвестным был больше, чем неприязнь перед лесным чужаком. Ведьму, отчего-то, в деревне приняли радужно. Тот же самый Хосок любил захаживать к ней за помощью. А глава общины дал полное согласие и покровительство в обмен на поддержку в критических ситуациях. Но Чимин Юнги не любил. Дело было даже не в природной ворчливости или настороженности к чужакам, сколько в наглых и самодовольных глазах ведьмы, что швырялась словами направо и налево, задевая каждого и прикрываясь якобы правдой. В философии Чимина, Юнги был именно той ложкой дегтя в его сладком царстве меда. Ведьма поселилась года три назад в радиусе двух километров, смущала своим удушающим запахом трав, стаей разношерстных лесных питомцев, нагловатым и хамоватым характером, цветом волос, странной улыбкой, хитрыми лисьими глазами, способные посоревноваться с тэхеновыми, и... Вообще, всем. Зверь внутри оборотня бесновался от непонятных, но явно раздражающих, чувств и предлагал чужака сожрать. Чимин бы план поддержал, но вот незадача, на ведьм у него аллергия. Иначе объяснить порой проступающие красные пятна на собственных щеках он не мог. И это только от общения! Он даже ее не куснул ни разу. Нелепость же. Ещё большая нелепость унизительно стоять на чужом крыльце крепкого деревянного дома, окруженного высокими соснами, что пронизывают темно-синее звездное небо. Луна острым полумесяцем улыбается оборотню, придавая сил, но этого кажется недостаточно. Чимин стучит пару раз в крепкую дверь, оставляя борозды на дереве, из-за неконтролируемо вытягивающихся когтей, и сокрушенно ждет. По ту сторону слышится противное пищание, шипение и звук тихих крадущихся шагов. Ведьма распахивает дверь в одной белой блузе, со спутанными зелеными волосами и с увесистой табуреткой в руке. Явно не ожидал ночного гостя. Чимин утирает кровь тыльной стороной ладони, боясь повредить своими же когтями лицо. Обессиленно падает на колени, начиная ненавидеть этот унизительный момент ещё больше, и рычит из-за непрекращающегося жара, растекающегося по венам: — Помоги.