Проклятье

Две маленькие черные пропасти смотрели не моргая. В тусклом освещении распушенная белая шерсть зверя резала чувствительные глаза. Чимин был готов сожрать горностая, замершего от него в паре метров, лишь бы избавиться от настойчивого внимания. Медведь внутри него был спокоен. — Как давно проявились симптомы? Чимин смаргивает, переведя взгляд на ведьму. У Юнги на плече сидит рыжая белка, а на ноге, крепко вцепившись в мягкую ткань штанов, висит енот. Он уже насчитал около семи лесных обитателей и что-то ему подсказывает, что за дверью в другую комнату может быть сокрыто не меньше. Помимо явственного аромата животных, горящих поленьев и трав, на языке оседает кислый запах крови. Та давно перестала идти из носа, но успела впитаться в одежду, из-за чего засохшая корка на ткани неприятно стирала кожу. Чимин и так чувствует себя неуютно, а под пронзительным взглядом ведьмовских глаз становится только хуже. — Недели две? У Юнги от удивления приоткрывается рот. — Ты что, идиот? Недовольное бурчание вырывается из глотки Чимина сразу же. Вторая сущность медленно просыпается, готовая занять место нерадивого хозяина, чтобы поставить человека на место. Прежде чем он осознает, Юнги уже уходит во вторую комнату. Чимин устало горбится и поворачивает голову к горностаю. Зверек по прежнему жмется в углу, смотря на него. По позвоночнику пробегают мурашки. Все, что связано с ведьмой, вызывает в нем желание уйти поскорее. Комната, в которой он сидит, слишком маленькая для двоих. Кухня у противоположной стены от двери, там же печь, играющая роль камина. Целая гора засушенных трав разложена на столе и одна единственная свеча, что вот-вот потухнет. Юнги возвращается с маленьким мешочком и без енота. У Чимина по периферии зрения разводы, а в носу свербит из-за сильного аромата морозной земли, что исходит от ведьмы. Кажется, ноги начинает подмораживать. На деревянном полу не находится ни одной шкуры. — Есть что-то еще, кроме кошмаров? — Юнги ставит керамический чайник в огонь и подходит. Так близко, что Чимину приходится запрокинуть голову. В чужих глазах он видит таинственный отблеск. Или отсвет пламени. Зверь внутри него переваливает с лапы на лапу, готовый в любой момент распороть острыми когтями грудь. Чимин сжимает ладони, пытаясь не поддаться настроению второй ипостаси. — Только они. — Что чувствует он? — Чимин чуть не отвечает «желание разорвать тебе глотку». Дикость и злоба, клокочущая в груди идет в разрез с его мутным состоянием. Как бы он не любил чужака, он не до конца понимает озлобивший настрой его сущности. Та никогда не реагировала столь остро, а только ворчала недовольно на непривычный запах. — Ничего. Никакой угрозы, только просит уйти в спячку. — Это не естественное состояние? — Обычно это временные периоды около недели, но сейчас все хаотично, — у Чимина пересыхает горло. Он тяжело сглатывает, кривясь из-за привкуса крови во рту. Вопросы Юнги звучат так тихо, что тонут в треске огня. — Ты не против, если я тебя осмотрю? Чимин кивает. Прикрывает глаза, хочет уйти в себя, чтобы поговорить с медведем, но ледяные пальцы Юнги отвлекают. Ведьма осторожно трогает мягкие уши, вертит голову в стороны, вытирает засохшую кровь под носом. Ведет подушечками пальцев по шее. Чимин слышит, как он растирает феромон и внюхивается, видимо, стараясь найти нотки болезненного состояния. Для него это чересчур интимно, едва ли на задворках воспоминаний найдется зверь, которому он доверял настолько, чтобы позволить сие действо. Внутренний яростный букет Чимин подавляется как может. Через пару секунд все заканчивает. Юнги отходит, и Чимин может наконец выдохнуть. У него мерзнут пальцы на ногах и трясутся руки. Когти продолжают самопроизвольно удлиняться, намереваясь поцарапать собственную кожу. — Держи. Чимин вздрагивает, распахивая глаза. В помещении до невозможности темно и ему приходится ориентироваться на обоняние, чтобы принять чашку, протянутую ведьмой. Ладони обжигаются об слишком горячую поверхность, но он продолжает ее благоговейно держать как единственный источник тепла. — Пей, Чимин, — шепот Юнги походит на жужжание пчел. Чимин выпивает и проваливается во тьму.

***

В этой части леса он не был. Поляна, неровной круглой формой, окружена. Шершавые стволы деревьев стоят столь плотно друг к другу, что дальше первой лестной полосы тяжело заметить хоть что-то. Но он чует. Чимин слышит шорох тяжелой ткани, хруст веток и шебуршание травы. Рядом с ним лежит его вторая сущность. Крупный бурый медведь крепко спит. Его тяжелое сопение почти перекрывает то, что прячется в гуще леса. Несмотря на явную опасность, на Чимина накидывается палантин небывалого спокойствия. Он согревает, убаюкивает, дарит комфорт и уют. Перед тем как окончательно заснуть, Чимин видит проблеск красного пятна. Или же это был цвет век из-за не до конца закрытых глаз. Темнота быстро заполняет его сознание.

***

Чимин просыпается резко. Он подпрыгивает всем телом, сразу же принимая сидячее положение, и натужно дышит, словно до этого отлавливал рыбу под толщей воды. Дико осматриваясь по сторонам, он не может узнать место, в котором находится. За окном виднеется незнакомые деревья, занесенные снегом, и пугающая темнота из глубины лесной чащи. Сам он лежит на мягком, но уже проседающем матрасе, и только запах с перин более-менее его успокаивает. Пахнет ведьмой. Осмотрев комнату во второй раз и пытаясь найти хоть что-то за многочисленными горшками с растениями, он натыкается на две черные пропасти. Горностай сидит на деревянной каркасе кровати и смотрит. Чимин думает о том, что давненько он не охотился и не лакомился ещё живой пищей. На удивление, в комнате душно. Это настолько не укладывается в голове, что Чимин пару раз заглядывает под многочисленные лозы растений, что спускаются с самого потолка. Источника тепла нигде нет. С первого раза определив дверь, за которой находится кухня, он заходит в прохладное и пустующее помещение. В доме никого нет. Даже зверей. Кроме белого горностая, что уже сидит на лавке и не отводит пустующего взгляда. Будучи без рубашки, сил и имея бессчетное количество вопросов, он решается разжечь огонь, чтобы дождаться вредного хозяина дома. Горячая кровь оборотня, текущая по его жилам, почему-то пропускает противный холодок и Чимин буквально дрожит, безуспешно пытаясь согреться. Его колотит столь сильно, что даже поднесенные ладони к огню не чувствуют тепла. Он намеревается встать, решаясь вернуться обратно в спальню, но его хватает только на то, чтобы завалиться неуклюже на бок и свернуться калачиком. Последнее, что он видит: пару черных глазок.

***

Когда он просыпается в очередной раз, то снова оказывается на кровати, завернутый как младенец в тонкую с проплешинами шкуру. Вместе с ним выходит из спячки медведь, принимаясь сразу остро реагировать на запах ведьмы. Юнги мрачной статуей стоит над ним, вытянув руки. На открытых участках кожи, от кончиков пальцев до локтей, вязью тянется хитросплетение тонких стеблей. Их цвет имеет настолько концентрированную окраску, что с замыленными после сна глазами, Чимин принимает их за вены. Если это было жертвоприношение во славу лесных духов, Чимин был готов сдаться без боя. Сил не было от слова совсем. — Ты проснулся? — неожиданно спрашивает Юнги. Чимин отрывается от жилистых рук ведьмы, впиваясь в мягкие черты лица с настороженность. Та подглядывала за ним краем глаза. — Честно говоря, я думал, что почти стал некромантом. Чимину про себя решает, что «почти» смело можно опускать. Тело неимоверно ломит, в голову вместе с осознанностью пробивается пульсирующая боль, смешанная с воинственным бурчанием медведя. Его вторая сущность начала не на шутку расходиться. — Что… — Юнги бьет по носу. Легонько, еле касаясь. От неожиданности Чимин проглатывает вопрос, в тайне желая проглотить обнаглевшую ведьму. Если ее план состоял в том, чтобы помочь, а потом поглумиться над немощным, то прямая обязанность Чимина остановить столь беспринципного злодея. Но даже истинная нелюбовь к чужаку и ярая злость медведя не заставит его сдвинуться с места. Он обязан ведьме. И пока он этот долг не выплатит, откусить даже самый маленький кусочек будет нельзя. Даже если очень хочется. — Пятна на ауре, вялая реакция, переутомление, кошмары, ощутимый запах стефании, низкая температура и… — Юнги расплывается в улыбке. — Явное слабоумие. Если это твое не типичное состояние, то, к сожалению, у меня для тебя плохие новости. Прежде, чем Чимин успел распутаться из одеял, чтобы накинуться и в одним щелчком челюсти перекусить чужую бледную шею, Юнги спасает свою жизнь, ошарашивая вынесенным приговором: — Поздравляю, ты проклят.

***

Они пьют чай. По крайней мере, Чимин на это надеется. Прежде ведьма закинула ему в отдельную чашку разносортной сухой травы, бормоча что-то себе под нос, а сама налила себе из заварочного пузатого чайника. Противные сухоцветы все намеревались вместе с горячей водой попасть в рот, из-за чего Чимину приходилось неловко отплевываться под насмешливым взглядом Юнги. Тому лишь бы поглумиться. До этого они не встречались практически всю зиму, и в ясном сознании находиться столь близко к Юнги было непривычно. Хотя, по правде, всегда было так. Положение не спасало и трое лесных обитателей, что цеплялись за тонкую одежду Юнги своими лапками. Ненавистный горностай мирно лежал на широких плечах ведьмы и смотрел прямо в душу, все там переворачивая сверху на голову, совершенно не обращая внимания на ощетинившегося медведя. — Если случится подобное ещё раз, то можешь снова заварить этот чай, — прерывает застоявшуюся тишину Юнги. Он протягивает лежащий до этого на столе мешочек, давая указания по пропорциям и рассказывая для чего и на что действует определенный ингредиент. Чимин все внимательно слушает, пока Юнги не переключается на диковинные названия других растений, все продолжая советовать и советовать. Смутное осознание постепенно закрадывается в голову, а потом отчего-то болезненно бьет на отмашь. — Стой… Ты не поможешь? - озаряет Чимина. — Мне казалось, что тебе и твоему медведю моя помощь не нужна, — Юнги улыбается. Растягивает губы в еле заметной ухмылке и щурит хитрые глаза, так напоминающие лисьи. Острые и наглючие. В груди теплеет от злости и других, непонятных чувств, что всегда преследуют, стоит только мельком увидеть или подумать о ведьме. Но сейчас среди этого клубка отчетливо проступает растерянность и... что-то горькое. — Но что мне ещё делать? — из горла рвется взволнованное бурчание, и Чимин на время теряется в пространстве. Его огорошили правдой, дали надежду на исцеление и бросили. Оставили одного. Чимин стискивает челюсть. А что он ещё ожидал от ведьмы, даже после того как буквально стоял у нее на крыльце на коленях? Горечь оседает на языке. — Ты можешь поступить столь умным способом как и до этого: умереть до возвращения Хосока, — Юнги взволновано поправляет зеленые волосы рукой, а после наклоняется, заваливаясь на стол и шепча заветное: — Или можешь просто попросить. — Просто попросить? — неверяще переспрашивает Чимин. И это он буквально час назад был готов отдать свое тело и душу на жертвоприношение? Медведь внутри него в разочаровании садится на задницу, недовольно ругаясь на своего человека. Правда ведь идиот. — Естественно, все имеет определенную цену. — Мне казалось, ты дал обещание Намджуну. — А мне казалось, что ты мне не рад, из-за чего я беру на себя смелость немного поторговаться. — Ты чужак, — восклицает Чимин. Медведь с ним соглашается. Они оба искренне считают, что это все объясняет. Их недовольство, нелюбовь к ведьме и, может быть, несправедливое порой отношение, которое сейчас кажется очень даже оправданным. У Юнги тут же сползает улыбка, лицо ужесточается, и он садится обратно на место, беря в руки чашку. — Тогда счастливо умирать, Чимин.

***

Чимин гордый. Чимин идет на поводу своей ипостаси и возвращается к себе в берлогу, намереваясь засесть за заказы, и перед этим плотно поесть. Он не замечается как его рубит с плеча усталость и как тяжелые конечности сразу двигаются к потухшему камину. Он валится на мягкие шкуры и проваливается в пропасть, череду непонятных образов, смутных силуэтов и тихих криков. Пока снова не оказывается там. На поляне никого. В этот раз Чимин сидит на сочной и влажной траве один, без верной, ворчащей сущности. Окружающий его лес стал неприветливым. Казалось, что стволы деревьев врастают друг в друга, делят один мох на двоих и не пропускают в свое царство никого. Чимин не слышит ни осторожные шаги, ни зверей, ни птиц. Когда он засыпается с клубком шебуршащей тревожности, будто черви извиваются в коконе, никакого красного пятна он не замечает. Деревья не пропускают даже ветер.

***

В дом ведьмы он бежит с горящими легкими и снегом, что забивается в высокие сапоги и цепляется за тяжелую накинутую шкуру. Он плохо помнит как петлял и боялся затеряться в родных землях и дорожках, чтобы по итогу оказаться в месте из сна. Все теряет значение, когда он добегает до одинокой постройки. Пот крупными каплями стекает по лицу и спине, заставляя одежду неприятно облеплять тело. Юнги его ждал. Ведьма сидит на крыльце, припорошенным снегом. Запутавшись в зеленых волосах, горностай прожигает душу Чимина насквозь, когда сам Юнги мягко улыбается, закутавшись в красный плащ. Оборотень был готов поклясться, что видел как на бледной коже виднеются тени лоз, наподобие тех, что он видел вчерашним утром, когда тот кудесничал. — Я думал, что ты придешь раньше, — говорит Юнги. Его красное лицо из-за трескучего мороза кажется столь невинным, что Чимин с неверием и отчаянием вглядывается в темные глаза. Те и правда сверкают. — Чего ты хочешь? — Ты зря думал, что я попрошу больше, чем у тебя есть, — Юнги выпускает из покрасневших рук пушистого кролика и прячет их под плащ, задорно улыбаясь. — Но услугу самого известного стеклодува в общине придутся мне как нельзя кстати. Чимину не остается ничего, кроме как согласиться. Даже несмотря на ярое буйство его истинной сущности.

***

Правда была в том, что Юнги переехал в это место три года назад и впал в немилость одного нелюдимого и хмурого оборотня. И не то чтобы он не пытался наладить контакт из-за обиды, просто Юнги хорошо знал себя и свой вредный ведьмовский характер. Попытайся он хоть раз, как сразу можно было умывать руки. Но нужды были, а Чимин был единственным мастером в деревне, из-за чего подвернувшаяся возможность просила, буквально умоляла воспользоваться ею и чуть-чуть поиграть на чужом несчастье. Беду можно было миновать, не будь Чимин таким затворником. Беду можно было миновать, если бы Юнги действительно разбирался в проклятьях. Правда была в том, что он не знал о них практически ничего, кроме того, что они существуют. Но эту правду знать никому не обязательно.