Доза в их крови

Она чувствовала подступающий озноб. Только вот это не из-за холода. Это от недостатка дозы в её крови. Гермиона каждые два дня аппарирует из Хогвартса в Лондон, ей позволено пользоваться камином для аппарации, как героине войны. Это единственный плюс от данного клейма. Для Гермионы это — клеймо. Клеймо ужасной, прожигающей боли под рёбрами. Она не забыла ни одну смерть. Не забыла их лица, застывшие в гримасе ужаса. Они отпечатались в памяти навсегда. Гермиона забывала живых, но не забывала мёртвых. Она перестала оживленно общаться в Большом Зале, перестала засиживаться допоздна в гостиной Гриффиндора и перестала ходить в Хогсмид. Теперь она живёт одна. Макконагал выделила ей отдельную комнату, где она могла уединиться и употребить очередную дозу. Гарри и Рон её бы не поняли, но зато понял другой — Драко Малфой. Он тоже употреблял. Много. Гермионе казалось, что он вообще никогда не был чистым. Ему стало проще доставать таблетки — она делала это за него. Её тешил факт, что не только она была убита. И морально и физически. Её впалые скулы и синяки под глазами выдавали физическую боль. Она не собиралась это убирать чарами красоты — пусть все видят, что делает война и чувство потери. Гермиона перестала следить за успеваемостью, но это списывали на последствия войны. Да, это были они, но они были намного хуже, чем они могли подумать. Она всё ещё помнит холодную руку Джинни, которую держала так долго, что забыла о том, что она сама всё ещё была жива. Гермиона потеряла часть себя. А потеряла она себя полностью после смерти Рона. Теперь её солнечный и оптимистичный Рон был только в галлюцинациях. Их троица — какая-то давняя история. А чувство счастья она вовсе не помнила. Драко Малфой чувствовал себя никем. Хотя он и вправду был никем. Как можно назвать человека, который всё что и делает, так это закидывается таблетками? Вчера он закинулся девятью граммами. Сегодня он не чувствует ничего. И слава Мерлину. Боль об утрате родителей всё ещё чувствуется. Кто-то говорит, что самая ужасная боль приходит с новостью о смерти, но он знал, что это ёбаное враньё. Она приходит с осознанием. Осознанием того, что ты больше никогда не увидишь их, никогда не обнимешь маму, чувствуя запах её любимого парфюма и трогая такие прекрасные и мягкие волосы. Не заглянешь в глаза отца, которые сочатся очередной гордостью за то, что для Драко было сродни спуска в ад. Насиловать и убивать людей — не так просто, как все думают. Тем более, когда ты этого не хочешь. Этот смердящий запах крови и боли. Боль окутывала Мэнор и забирала с собой Драко. Она тянула его за собой, будто акула свою жертву. Он и вправду был жертвой. Жертвой обстоятельств. Он не знал, как отказать семье, не знал как справиться с болью во время присутствия Тёмного Лорда в его доме, и не знал как справиться с болью после ухода всех из его жизни. Когда-то он думал, что будет легче ничего не чувствовать. Но, блять, это не легче. Это ещё хуже. По крайней мере он нашёл способ чувствовать хоть что-то. Эйфорию. Его подсадил Блейз. Ну, как подсадил, дал попробовать, а ему понравилось ослаблять боль хоть на какое-то время. Она съедала его изнутри, она стала невыносимой. Видеть вместо матери и отца — надгробную плиту, вместо роз в гостиной Мэнора — гвоздики, а вместо близких друзей — никого, та ещё хуйня. Но у него была Гермиона. Правда, он никогда не признавал этого. Такая же сломанная и винящая себя за смерти тех, кто и не мог выжить. Ему нравилось это. Нравилось обдалбливаться с ней, а на утро просыпаться и ничего не помнить. Он не помнил секса, не помнил как целовал её и не помнил как оказывался в своей комнате. Но он помнил одно — ко дну они пойдут вместе. А до него осталось совсем немного.