В тумане

Звезды светили остро и холодно. В переливах сухих трав трещали цикады, и звук разносился по дикому вереску, звездочкам дрока и темным кустам – должно быть, доходя до самого Хелкараксэ и стылых холмов Химринга. Химринг! Зимы, проведённые в тепле, где согревал квенилас, где на окнах причудливо – рунами – вымерзали узоры, и так хотелось петь, слагать строфы о былом… И холода, и потом – белая мартовская таль, капающая с деревьев, и березы под окнами – и профиль Маэдроса, словно выплавленный из меди… Маглор стиснул свободную – левую – руку. Правая горела нещадно: камень отпускать его не желал: они сшились, слились с ним воедино, словно белая светящаяся плоть кристалла вросла в вены Маглора и вошла в его кровь. Вереск шумел на поле, где серые травы стлались медленным арпеджио: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Он брёл бесцельно, бездумно. Небо темнело под наваливающимся ветром. На пути попалась мелкая лужица: и в лужице тоже – ничего, кроме звёзд. Боль становилась непереносимой. Маглор крикнул – ввысь, в небо – и вышел странный, ухающий звук, словно огромная сова летела за ним по пятам (быть может, даже – кралась мелким пиццикато?) и повторяла всё, что ни говорил он. «Верно, - горько подумал он, - верно. Кажется, всё, что я когда-либо пел, сбывалось, и сбывалось самое горькое». Песни его были горьки, он знал это. Не раз в шумных залах владык квенди его просили: «Спой же, спой!» - и заметно мрачнели, когда снова минором полнился спертый воздух, и тоска входила в дом. Ещё тогда, в Валиноре, он сложил песню о бешеной власти огня, довлеющей над всем живым – что же? Корабли были сожжены. - Не может быть этого, - сказал однажды Маэдрос, хмурясь и поигрывая пальцами. – Макалаурэ, не думай: не может твоя лютня знать того, что будет в будущем… - Только она и знает будущее – знает, как никто из нас, - ответил тогда он – и больше в тот день ничего сказано не было. Иногда Маглору казалось, что он вовсе не живое существо: так, не более чем отражение от чего-то, тень, видение, способное только лишь петь о великих деяниях – чужих! – и не иметь надежды на воплощение. Он шёл теперь через лес. Пульсирующая боль в руке, однако, не позволяла отбросить камень. Зеленые колючие ветки хлестали Маглора по лицу, задевая волосы. На мгновение вспомнилось: чашка квениласа, запах можжевельника, лица Маэдроса и Финрода, в тот день гостившего у них – и мягкое каминное тепло. То самое тепло, которое сейчас он так и не мог вернуть себе. И странная белая вспышка мелькнула перед глазами: призрак ли? Дух ли? Тень ли брата? Нога его скользнула по сырой от росы траве, и он, не удержавшись, скатился вниз, в лог. Туман наплывал откуда-то слева, стелясь сыроватыми клочьями по земле, касаясь лица. Маглор, дрожа, протянул руку – никого… Туман шёл внутрь всего его существа опавшими серыми листьями. Такой же туман пал на землю уже после взятия Дориата: в тумане лежали они, братья его: Келегорм, Карантир и Куруфин, туманом, скорбным и стылым, были покрыты их заострившиеся лица… Помнилось отрывочно: вот плакал Амрод, порываясь к братьям, вот Амрас, более выдержанный, стоял в стороне, уткнувшись лбом в шершавый ствол дерева. За что, ну за что же, Эру, за что такая мука? Маглор, склонившись, побрёл дальше, изредка приподнимая сожженную руку. В тумане на мгновение показалось что-то тёмное: снова призрак? Пусть так: уже ничего, ничего страшным быть не может. Травы пахли сумраком и сыростью. Сухие их стебли шелестели так, словно выговаривали слово, давно знакомое Маглору, но то, какое он уловить не мог… А как они счастливы были в Валиноре! Как сидели они на берегу реки с Финродом – давно, давно! – и слушали льющуюся воду, и впивали темноту, и касались струн! Прошло это. Было – и прошло. Странно. Туман начал темнеть. Теперь он напоминал одно: дым… но какой же, постойте, какой дым, зачем дым, не надо этого, не надо, Эру! Маглор выронил Сильмарилл, беспомощно прижал руку к груди. Что-то билось с усилием под рёбра, мешая дышать и мыслить. Бледная полоска тумана густела: вот сейчас обратится в удавку, охватит шею, стянет её – и плачь, плачь, менестрель, зови на помощь – никто не придёт! Обожженная ладонь нащупала шершавую древесную кору. Закинув голову, Маглор посмотрел ввысь. Да, так же высоки были корабли из Альквалондэ, так же крепки были их мачты, расписанные искусными мастерами, так же паруса золотились и блестели… И ради всего-то камня – погублены. «Отец, думал ли ты, что эти корабли были не дешевле твоих Сильмариллов?» Сильмарилл! Где он? Выронил, выронил – как, когда?! Маглор заметался, шаря рукой по траве. Туман пошёл с востока, мутный, холодный – словно пальцы мертвеца скользили по коже, льдом обжигая её. Трава побурела в темноте. Вереск завыл под налетевшим ветром. Туман подступал к горлу. Кругом – здесь, там – везде! – это бесконечное, мертвое поле, где трава ломкими стеблями уходит ввысь – а дальше не видно… «Не схожу ли с ума?» Маглор упал, споткнулся: темнота взрезала сознание мгновенно. Лосгар был хуже: тогда был дым, выедающий глаза, и горящие остовы кораблей, и он сам – с факелом, чувствующий себя героем… Пришло осознание – мгновенно: не расплата ли – этот туман за то, прошлое? …Вой, сплошной вой ветра стоял над полем. Маглор повалился в траву. Перед глазами, в сгущающемся мраке, стояли лица, лица, лица, и он вспоминал, судорожно перебирая пальцами невидимые струны: да, вот этого – убил… а этот – сгорел тогда, на корабле… а этот – а этот – Маэдрос, брат мой, брат, которого предал однажды не по своей воле, оставил на Тангородриме! И пусть прощён: я сам себя не прощаю, а это – страшнее… Лица подплывали всё ближе: вот – Ольвэ, с распахнутыми от ужаса глазами; Маглор помнил, как в отчаянии неуклюже вонзил кинжал ему в грудь, закрывая собой Феанора – и потемневшее, исказившееся мгновенно лицо. Вот – незнакомый ему нолдо: что он сделал ему? За что? И ещё лицо, до боли родное: друг его из синдар, тот, с которым шли однажды по лесам Арды, собирая костянику и любуясь на солнечный свет, дрожащий на листьях… Убит. Да, убит в Дориате. Его рукой. Туман, освободи! Не мучай! Я ни в чём не виновен! И тихо, сквозь пелену серого света, прорезался голос – чистый и знакомый: - Макалаурэ! Голос Финрода. Да. Но постойте же, постойте – ведь Финрод мёртв. Почудилось ли? Показалось? Что-то горячее коснулось его опалённой ладони. Маглор застонал и потянулся, разглядывая: Сильмарилл? Прижимая найдённый камень к груди, осторожно приподнялся. Всё тело ломило, как после боя в тяжелом вооружении: когда был последний? Нападение на Гавани? И – новая боль: Элронд, Элрос, как-то они без него? Плеск воды. Над головой остался мокрый густой туман. Маглор окунулся с головой; задыхаясь, старался выплыть в темной илистой воде, пока не понял: бессмысленно. «Я в реке, - подумал он. – Пусть река сама несёт меня. Теперь уже всё равно». Его медленно несло вниз по течению. В расчистившемся небе был виден небесный свод, где звёзды глядели остро и ярко, кружась и завиваясь кольцами. По берегам росла осока и камыши, и их зелень с каждой минутой светлела: туман уходил. Вода не уменьшала жжения в руке. - Макалаурэ! – снова послышался голос Финрода, и теперь Маглор начал сомневаться: умер ли Финрод? И если да – то не безумен ли он сам? «Эру, даже если безумен – пусть. Так будет даже легче». Простил бы его Финрод за всё то, что он сотворил за эти страшные годы? Фингон простил Маэдросу всё. А он сам – смог бы простить себя? Река сделала крутой поворот. Маглор посмотрел назад и увидел: из туманного марева, оставшегося позади, выступали только лишь три горы: три пика Тангородрима. Скоро и их закрыло белой пеленой. Впереди открывалась яркая синяя гладь. - Море, - негромко сказал Маглор, и, словно зная, что делать, размахнулся – и кинул камень в самое чрево морской бездны. С тихим всхлипом волны приняли его. Река впадала в самое море. Маглор, сидя на песке, смотрел на звёзды – ввысь – и думал: «Финдарато – зачем бы ты ни звал меня сейчас из небытия – я благодарю тебя, помни».