Perfect

      Был февраль — холодный, нелицеприятный февраль с облезлыми голубями, которых рассыпалось на обшарпанных улицах еще больше, чем хмурых замерзших людей с печатью многолетней усталости и неудовлетворенности на лицах — когда в недрах нью-йоркского метрополитена на станции, где далеким сентябрем тогда еще незнакомец разлил на него лимонный чай, Чуя провожал взглядом стремительно отдаляющийся от него высокий силуэт теперь уже навечно любимого и дорогого человека. Любить — значит, отступить, если того требует жизнь. Любить — значит, суметь отдалиться, если человек того хочет.       Дазай был от него все дальше и дальше. До последнего Чуя ждал, что он обернется. Но тот даже головы не наклонил в его сторону, сливаясь тенью с бесчисленным людским потоком.       Любить — значит, отпустить. Это будет лучше для них обоих.       Покрасневшие от мороза ладони сжались в кулаки до побелевших острых костяшек. Сорвавшись с места, Накахара бросился туда, где только что бесповоротно затерялся Дазай.       Черта с два он отпустит этого придурка.

Полгода назад.

      Чуя мчится вниз по эскалатору, в одной руке держа телефон и записывая крайне экспрессивное и гневное голосовое, чтобы через секунду заблокировать чат и удалить из всех соцсетей, а другой придерживая шляпу, норовящую вот-вот слететь с рыжих неуложенных волос, и очень злится. И не потому, по большей части, что из-за событий прошлого вечера он лег в пять утра и проспал будильник, не потому, что первая пара у самого сволочного и сварливого препода во всем универе, а потому, что его уже бывший парень непунктуальная, невнимательная скотина. Возможно, Чуя утрирует, возможно, возводит ситуацию в абсолют, но не прийти на выставку по причине «ой, прости, я думал, это на следующей неделе», к которой он готовился полтора месяца, про которую говорил практически каждую свободную минуту!..       Вагоны метро проносятся мимо, сливаясь в одно грязное световое пятно. Минутная стрелка все дальше убегает от начала пары, тик-так, тик-так. На метро ехать двадцать минут, идти еще семь, итого на пару торжественно заявится опоздавший староста в девять тридцать пять.       Двери распахиваются, Чуя первым заходит в тесный вагон, хватаясь за поручень. Кажется, он еще долго будет прокручивать в голове вчерашний монолог теперь уже бывшего парня Джимми. Красная светодиодная полоска сменяет зеленую, двери закрываются, чуть не захватив край песочного плаща. Отчего-то сначала Чуя обращает внимание именно на этот кусок ткани, а уже потом — на его обладателя. Высокий шатен с несоразмерно огромной черной сумкой, которая ремнем врезалась в острое плечо. Смутно знакомым кажется Чуе это лицо и, в особенности, глаза. Что-то среднее между коньяком и черным остывшим кофе, в спокойном хаосе разлившимся по радужке. И когда парень, шагнув вперед, спотыкается о ногу сидящей справа от него бабушки (которая, судя по движению губ, сказала нечто нелицеприятное), стакан в его руке, обмотанной бинтом до середины запястья, опасно накреняется. Запах лимона разливается по вагону, запоздало Чуя понимает, что на его плаще расползлось неуклюжей кляксой темное пятно.       И он вспоминает третье августа.       Руки ныли от тяжести огромной охапки книг, когда Чуя шел по направлению к метрополитену из университетской библиотеки. Хотелось чего-то холодного, свежего, хоть легкого порыва ветерка этим невыносимо жарким днем. Чуя не переносил температуру выше тридцати градусов по Цельсию, и сейчас явно страдал, чувствуя, как любимая красная футболка с логотипом Queen пропитывается потом. Отвратительная погода. Даже серьгу и цепи носить не хочется в такое пекло, слишком жарко. Нет, Чуя очень любит лето, яркие лучи, бликующие на солнце черные очки, но все это с условием ветра, высокой влажности и максимум двадцати семи градусов. А сейчас тридцать четыре, не меньше! Для Нью-Йорка не самая привычная температура. Хотелось как можно быстрее зайти в прохладную, полупустую подземку, конечно, ведь нормальные люди в такую погоду не тащатся за учебной литературой за три пизды от квартиры, а спокойно сидят дома под кондеем, попивая лимонад. Справедливости ради, стоит отметить, что Чуя лимонад в его самом классическом виде не любил, как и сами лимоны, что очень легко обуславливалось гиперчувствительностью к витамину С.       А чудаковатый студент перед ним всем своим видом изъяснялся в любви к цитрусовым. Еще недалеко от библиотеки Чуя заприметил высокого шатена в лимонного цвета рубашке и бинтах, что покрывали шею и руки до середины запястий. К груди он прижимал папку с акварельной бумагой одной рукой, а во второй держал, задумчиво проворачивая зеленую трубочку в пальцах, пластиковый стакан с кубиками лимона и стремительно таявшим льдом. Невольно Чуя отметил, что красиво, однако, на тонкой коже едва различимо отбрасывают зеленый рефлекс листики мяты, прилипшие к стенкам стакана.       Они друг за другом спустились по эскалатору в метрополитен, и Чуя, стоя ровно на тринадцать ступеней выше неизвестного, продолжал его беззастенчиво разглядывать. Отчего-то ужасно сильно хотелось запомнить это сочетание: темно-каштановые, слегка растрепанные волосы, белые, плотно прилегающие к коже бинты, ярко-желтая рубашка. Почувствовав взгляд, внизу стоящий студент обернулся и растянул губы в насмешливой улыбке. Красивый, чертяга. Приятные черты лица, острый нос, тонкие, изогнутые в удивлении брови, карие глаза, кажущиеся неестественно темными в полумраке подземки.       Сели они, однако, на противоположных платформах, и Чуя ощущал спиной, как пронизывают теперь уже его спину резким взглядом, пока поезд не двинулся с места, увозя их по разным частям города.       И это жаркое, странное третье августа проносится в голове Чуи, когда он, матерясь на злополучного знакомого незнакомца, оборачивается, чтобы спросить, какого черта тот не следит за своим лимонным чаем. Но тот на удивление ловко затерялся в толпе вагона, даже темная макушка нигде не мелькает.       И день окончательно перестаёт нравиться Чуе.       Телефон завибрировал в кармане. tachihara: тебя где носит? вы: опаздываю tachihara: а ок, препода еще нет, но есть новый студент tachihara: в твоем вкусе кст:))))) Чуя фыркнул, набирая ответ, попутно выбегая со станции метро. вы: придурок? tachihara: не, художник стукнутый не от мира сего tachihara: тебе ж такие нравятся, разве нет?       Университет Визуальных Искусств не изменился ни на йоту за тот месяц, что Чуя разбирался с выставкой в Центральном парке. Хотя чего еще можно было ожидать. Разве что появилось несколько новых постеров с объявлениями о студенческих концертах и кружках. «Надо бы пересмотреть их на досуге», — думает Чуя, цепляясь взглядом за анонс первого выступления каких-то начинающих рок-музыкантов. Охранник на турникете наградил Чую удивленным взглядом. Ужас, такой прилежный всегда был студент, а опоздал на полчаса. И когда он залетает в аудиторию, на ходу пытаясь поправить перекрутившуюся ленту чокера, то видит два крайне интересных момента.       Первое: преподаватель на месте.       Второе: на его излюбленном чуином месте сидит тот самый лимонный маньяк, как мысленно окрестил неудачливого знакомого Чуя, и что-то весело шепчет его, блять, лучшему другу Тачихаре.       — Оу, какая встреча! Ты уж прости, рыжик, я тебя не заметил, знаю, это низко с моей стороны, но…       Хрусть!       Звук сломанного носа звучит замечательно.       — А вот про рост ты зря… — протягивает Тачихара, опасливо озираясь в сторону препода. Кажется, если никто не вмешается, вместо нового студента будет костлявая, мелко порубленная котлета, завернутая в бежевый плащ и перевязанная бинтиком.       Чуя, сбив с ног незадачливого новенького, прижимает его к полу, замахиваясь еще для одного удара. Адреналин приятно горячит кровь, она радуется, вопит и ликует. В воздухе запахло знакомым ароматом соли и металла. Но к нему примешивалось что-то еще… Точно, разбавитель для масла. От «ебнутого художника» за несколько футов несло разбавителем. Пьет он его, что ли?       Внезапно залитые кровью губы оскаливаются в подобии улыбки, и Чуя, словно запнувшись, опускает руку.       Интересная реакция.       — Накахара и Дазай, прекратите немедленно!       Профессор Шолто, который, вероятно, является единственным и необходимым злом для студентов, помимо сессии, свято служа своей цели устрашать, строгим голосом прерывает драку. Драку, следует сказать, довольно одностороннюю.       — Мало того что вы, староста, опоздали, так еще и нападаете на добросовестного студента, который, в отличие от вас, пришел на пару вовремя!       Чуе хочется расхохотаться и разбить что-то еще. Этот? Добросовестный? Не опоздал? Мысленно Накахара уже выстроил цепочку событий, начиная с «ой, блять, опять все по пизде пошло»: проигнорированный будильник, сбор вещей в чемодан, звонок арендодателю, наспех натянутые берцы, сообщение от Джимми-пошел-он-на-хуй-но-не-Чуин-Ллойда, ответное голосовое и блокировка, лимонный чай, пришедший неведомым образом раньше него Дазай, опоздавший преподаватель и, наконец, прибежавший пришедший позже всех Чуя.       Прекрасный день. Хоть поэму пиши. «Как я впервые за полтора года опоздал на пару или окей гугл, как вывести лимонное пятно с плаща». На самом деле, все не так уж и плохо. Они всего-то отделались легким штрафом в виде помощи в библиотеке после пар. Чуя мысленно поставил себе крестик напротив пункта «один день без происшествия», и наконец сел на свое законное место рядом с Тачихарой, быстро обводя взглядом нижние ряды.       Аудитория теории и истории искусств вмещала в себя около семидесяти студентов, поэтому ажиотаж от кратковременного избиения Тутанхамона прошел быстро. Мистер Шолто начал-таки свою нудную лекцию, поминутно злобно сверкая маленькими, обрамленными морщинистыми веками глазками в сторону Чуи и сидящего на ряд ниже него Дазая. Тот, кажется, абсолютно не обеспокоен случившимся. Держит себе спокойно окровавленный платок у носа и лекцию записывает. Поразительная тяга к знаниям.       — Ты про этого говорил? — мрачно спрашивает Чуя, пытаясь успеть записать определение неоготики. Слегка обидно, что такой интересный предмет, как история искусств, ведет практически не увлеченный самим искусством преподаватель.       — Ага.       — Ну, я тебя поздравляю, он точно не в моем вкусе.       Ухмылка Тачихары выглядела по-наглому прозорливой и понимающей.       — Знаю-знаю, Чуя. Кстати, что там с Джимми?       — Та долбоеб он, вот и все.       Меньше всего сейчас Чуя хотел развивать тему своего внезапного и несколько болезненного расставания. Так исторически сложилось, что полгода назад он познакомился с милым, внимательным и заботливым парнем. Джимми увидел Чую на концерте Green Day, и в этот же вечер пошел знакомиться. Их отношения начались как нельзя лучше. Чуя, амбициозный первокурсник SVA , тот самый панковатого вида студент, который умудрился стать старостой, и Джимми, барабанщик с маленьким музыкальным коллективом, умелый любовник и чуткий партнер. Так казалось Чуе поначалу. Красивые свидания, вечера на крыше с бутылкой вина, множество рок-концертов, дорогие подарки. Чую, пожалуй, все устраивало. Ему нравилось быть любимым и заботиться о ком-то в ответ. Однако ту самую заботу, необходимую ему, Чуе, он перестал получать через месяц после того, как они съехались. Джимми неоднократно жаловался, что Чуя слишком пунктуальный, дотошный, слишком большое значение придает мелочам.       Пустяки, думал Чуя, все ведь относительно нормально.       А затем Джимми забыл про их совместный поход в кино, несколько раз пытался всучить Чуе апельсиновый сок, игнорировал абсолютно просьбы Чуи и, самое ужасное, не пришел на выставку его иллюстраций по адаптации «Как приручить дракона».       За такое Чуя не прощает.       — Эй, не кисни, после второй пары пойдем на обед и там все расскажешь, — пихнул Чую локтем Тачихара и ободряюще улыбнулся.       Накахара молча кивает и вперивается взглядом в белую доску позади профессора. И думает о том, как будет завтра утром идти в бухгалтерию заполнять документы на заселение в комнаты общежития. Ему повезло хоть в этом — к Тачихаре никого не подселили до сих пор, и, следовательно, второе место пустует.       Наверное, даже хорошо, что они расстались. Чуе не хватает этой атмосферы общажной жизни. Делить комнату с лучшим другом, по редким вечерам, когда гора заданий чуть меньше обычного, играть в геншин или еще что-то в этом роде, устраивать сольные концерты под старую гитару с барахолки и очень даже успешно бегать от злых сонных одногруппников в 3 часа ночи по причине «хули вы шумите, мне вставать через три часа».       — Кстати, Чуя, ты так и спишь на постельном белье со звездочками?       Уши Чуи порозовели.       — Это не просто звездочки, а созвездия Северного полушария. Да и кто бы говорил, сам спишь с подушкой по Звездным войнам!       Один-один.       — Эй, ты на святое не посягайся!       Уже за дверями аудитории их нагоняет голос Шолто:       — Накахара и Дазай, не забудьте про отработку!       Оставить на полтора часа наедине двух не симпатизирующих друг другу персон? Идея, очевидно, плохая.

***

      Пожалуй, университетская библиотека была любимым местом Чуи помимо концертного зала. Уютные синие и зеленые стеллажи, множество мягких кресел, огромное разнообразие не только учебной литературы, но и комиксов, манг, манхв и прочих видов графического искусства. Иногда Чуя размышлял, что хотел бы однажды узнать, как некий первокурсник лет через пять возьмет в руки комикс с его, Чуиными, оригинальными иллюстрациями. Поэтому он рассчитывал на то, что библиотекарь даст ему задание в одном конце залы, Дазаю в другом, и они в любви и согласии проведут полтора часа по разные стороны баррикад.       На концерт в конце недели он уже не пойдет по понятным причинам — пересекаться с Джимми? Увольте, Чуе хватит и того, что вечером вещи у него забирать. Поэтому сейчас, пока Накахара хмуро шёл в буфет за Тачихарой, рассказывавшим про новых студентов в общаге, голову его занимала лишь одна, первостепенной важности мысль: какую краску лучше вылить на несчастные рыжие волосы. Странная тенденция меняться после каждого расставания не покидала Чую вот уже пятый год. В семнадцать лет, когда он впервые узнал о недолговечности «вместе и навсегда», покрасился в кислотно-желтый. Мори аплодировал. Коё чуть не упала в обморок, ведь: «Чуя, какой ужасный вопиющий оттенок, почему не выбрать нечто более классическое? Бордовый, например?» Коё, приемная мать Чуи, была известным модельером и с тринадцати лет брала мальчика с собой на показы. Поэтому бунтарский затянувшийся подростковый период ее тонкой душевной организации личность воспринимала тяжело.       «Чуя, эта цепочка абсолютно не сочетается с вельветовой тканью, возьми серебряную.»       «Чуя, отец сегодня в вечернюю смену, не хочешь пройтись по бутикам? Твоя кошмарная черная футболка с черепами абсолютно не идет к твоему типажу!»       «О боги, Чуя, где ты взял эти рваные перчатки? Это что, булавки?!»       Сейчас для Накахары эти воспоминания были забавны, но в шестнадцать лет он искренне негодовал. Ну и что, не сочетается эта ебаная джинсовка с ебаной рубашкой, его это ебать каким раком должно? Нехотя пришлось признать, что влияние Коё оказалось неумолимым, и теперь Чуя удачно совмещал классику и панк стили. Ему нравилась небрежное изящество, коим обладали его привычные образы, а потому сказать спасибо воспитанию приемной матери все же стоило.       — А, кстати, в соседней комнате живёт Ацуши, первокурсник. Милый парень, только слишком уж пуганный. Я просто хотел с ним подружиться, положил руку на плечо, а он вздрогнул, словно я с ножом.       Чуя хмыкнул и хотел было добавить, что ничего удивительного в ношении ножа в художественном университете нет (а как карандаши иначе точить?), но радостная Хигучи, выбежавшая из-за поворота, прервала его мысли.       — Чуя, Тачихара!       Девушка выглядела удивительно радостной для студента, которому в этом году писать диплом. Хигучи была уже на четвёртом курсе, потому не могла упустить возможности подстебать «малышей-второкурсников» по поводу предстоящего ужаса объёма учёбы.       — Такой студент новый обворожительный, Дазай. Поругалась с отцом, да и опоздала опять, — на этих словах Чуя понимающе усмехнулся, — стояла расстроенная в коридоре, а тут подходит он… Красивый, высокий… Рисунок подарил, сказал, что негоже такой девушке милой грустить…       Щеки Хигучи зарделись, и она показала друзьям небольшой крафтовый лист с рисунком. Быстрые и уверенные штрихи смогли уловить настроение и характер девушки, что не могло не приковать к себе взгляд. Тачихара присвистнул.       — Не зря про него на кафедре неделю назад шептались, мол, очень одаренный студент перевелся… Не просто так сюда попал.       Однако Чую этот безобидный факт отчего-то взбесил. О нет, разумеется он не мог раздражаться от того, что кто-то рисует лучше, чем Накахара. Это было бы слишком по-детски.       Ведь так?       Ладно, сейчас он просто возьмет свой любимый вишневый смузи и рис, и все будет более чем…       — Дазай! Спасибо большое, твой совет действительно помог!       Чуя почти задохнулся от возмущения, когда его на входе в буфет чуть не сбил, задев плечом, какой-то студент в сером худи с принтом желтых тигрят. Он, поняв свою ошибку, обернулся и пробормотал извинения, и понесся к своей цели, поскальзываясь на гладком молочно-сером кафеле.       Бежал он, как уже можно было догадаться, к Дазаю.       Кстати, это был второй раз за полдня, когда некая личность врезалась в Чую плечом.       — Я и правда неправильно раньше держал нож, слишком далеко от конца, потому и точить карандаши нормально не получалось, — вышеупомянутый студент суетливо отбросил криво стриженную белесую челку и благодарно улыбнулся. Дазай же негромко посмеялся и что-то ответил, но Чуя не услышал. Да и не хотел он ничего слышать! Больно ему нужно знать, чьей еще бренной душе помог этот вездесущий Дазай.       — Ха, — Тачихара удивленно смотрел на студента в сером худи, — это ведь и есть Ацуши. А я думал, он со всеми такой шуганный. Видно общество Дазая… — он не договорил, заметив помрачневшее более прежнего лицо Чуи, — пойдем, пока твой смузи не забрали.       «Это иррационально — злиться так из-за какого-то студента».       Чуя устало убрал прядь волос за ухо, задев сережку с крестом, и рефлекторно ее коснулся. А сколько было на первом курсе возмущения от одной католички с кафедры дизайна по поводу такого непростительного богохульства! Крест, символ мучений Христа за род людской, и носить как украшение, не будучи верующим! Ужас, и гореть-то ему в аду.       Так-то всем гореть в аду, коли семь смертных грехов действительно закрывают на небеса калитку.

***

      — Всем привет, кто еще не умер, — Рюноске с сестрой Гин подсели к столу. Акутагава, в привычной упаднической манере поприветствовав друзей, поставил почти пол-литровый термос с черным кофе на край столешницы, продолжая сжимать вокруг него худые пальцы. Чуя всегда удивлялся умению Рюноске замерзнуть даже в теплую погоду, даже в здании, где и в рубашке-то иногда жарко было.       — Что за ажиотаж вокруг новенького? Павлина напыщенного напоминает, — он кивнул в сторону небольшой толпы, образовавшейся вокруг стола с Ацуши и Дазаем. Ацуши явно чувствовал себя неуютно от подобного внимания. Зато Дазай, напротив, вёл себя более, чем комфортно. Кажется, к ним еще присоединилась небезызвестная Сасаки Нобуко, третьекурсница с кафедры истории искусств. Она, перекинув волну каштановых волос через плечо, благосклонно принимала, судя по выражению лица, комплименты от Дазая, который попутно рассказывал очевидно веселую историю, как можно было понять по смешкам и откровенному хохоту других пяти человек, окружавших стол.       Чуя был абсолютно согласен с Рюноске. Напыщенный павлин, да и только. Ну да, рисует неплохо. Достаточно красив. И нет, вы не подумайте о Чуе неправильно, он просто понимал, почему девушек этот Дазай так притягивает. Статная фигура, умение лестно и изящно говорить, некая загадка, окружающая его. И во многом благодаря странному образу. Где-то на переферии сознания блуждала мысль, почему у Дазая бинты на шее и руках (и Чуя почти был уверен, что на груди тоже), но думать об этом не хотелось абсолютно, потому Накахара и оставлял пищу для размышлений до лучших времен, когда его действительно будет волновать жизнь Дазая. И едва ли такие времена настанут.       — Не будь так категоричен, Рю, — фыркнула Гин, протыкая резким движением трубочки крышку бабл чая, — он действительно неплох.       — Кто: чай или студент?       Девушка ткнула брата локтем, пряча усмешку.       Чуя улыбнулся.       Все же в компании друзей он более или менее расслаблялся. Придется снять квартиру где-то недалеко от универа на пару дней — Чуя уже видел, как трескается по швам его бюджет. Пока он не оформит документы на проживание в общежитии, о приятельских ночевках и речи быть не может.              Хотя… Так-то был еще один вариант.       — Рюноске, у вас же есть пару лишних квадратных метров для моего футона на одну-две ночи?       Акутагава свел брови и кивнул.       — Только если на пару. Мне проект дали совместно с Накаджимой, мы договорились у меня делать. Поэтому вечером будет многовато народу на один квадратный метр.       — Ну где же твоё дружелюбие, Рю? — Тачихара шутя пожурил парня, который в ответ лишь молча стрельнул хмурым взглядом в сторону веснушчатого веселого лица.       — Окей, вот и договорились.       Одна проблема решена.       Осталось еще три. 1) Зайти на кассу универа оплатить общежитие. 2) Перевезти вещи. 3) Понять, что вообще теперь делать в освободившиеся вечера.       Ах, да, и еще одна. 4) Провести полтора часа в библиотеке и не получить учебное взыскание за непреднамеренное убийство.       Как два пальца об асфальт.       Мысли снова вернулись в прежнее русло, и Чуя флегматично уставился в сторону Дазая. Веселый, зараза. Так и сверкает ослепительно зубами, активно жестикулируя. Не то чтобы у Чуи было желание найти в нем изъян и причину собственной неприязни, но да, оно было.       Во-первых, пятно от чая. Во-вторых, шутки про рост. В-третьих, он одним своим видом раздражает. Нужно же было умудриться в первый день учебы расположить к себе чуть ли не каждого в университете! Неизвестно почему, даже профессор Шолто, испокон веков сохранявший нейтралитет негативного характера ко всем учащимся, внезапно встал на сторону Дазая, а не его, Чуи, старосты и лучшего студента. Неприятная, гнилая мыслишка из разряда «а лучшего ли до сих пор» ковыряла извилистым червем мозг Чуи, поселяя в нем подозрение: вдруг теперь появление этого до тошноты радостного студента изменит его социальную нишу в SVA?       Откуда подобные мысли, Чуя не хотел знать абсолютно.       Телефон разорвался звоном. Незнакомый номер.       — Слушаю?       — Чуя, повторюсь, я не успел тебе…       Одним нажатием Накахара отключился от звонка. Заблокировал и этот номер. Если вчера его жгло желчной обидой, то сегодня он просто не желал более контактировать с Джимми. С глаз долой, из сердца вон и в черный список.       Тачихара понимающе кивнул. Он был свидетелем того, как Чуя, храбрясь и сжимая в руке телефон, выискивал вчера на выставке зеленую макушку теперь уже бывшего парня. И в тот момент, смотря на растерянные, непонимающие и сочащиеся обидой глаза друга, Тачи был готов собственноручно скинуть Джимми с какой-нибудь высотки, благо, таковых в центре Нью-Йорка достаточно. Все понимали, насколько важна для Чуи эта выставка. Первая, на которой одним из главных элементов будут его, Чуи, работы. С каким он терпением и кропотливостью искал нужный стиль, с какой скурпулезностью пересматривал заново все три фильма и дополнительные мини-серии любимой франшизы, дабы не упустить в передаче атмосферы ни одной детали!

Вчера, 18.39.

      На выставку пришли все друзья Чуи, почти вся кафедра дизайна и иллюстрации, студенты с других факультетов, несколько преподавателей. На протяжении нескольких недель они наблюдали создание этих иллюстраций и теперь определенно не были разочарованы. Даже Коё прилетела из Парижа, привезя с собой шлейф аромата тонкого, но запоминающегося Tom Ford Lost Cherry. С ней приехал и Верлен, желая поддержать братишку. Даже Мори Огай, психиатр с чрезвычайно плотным графиком, освободил вечер, чтобы присутствовать на важном для сына событии.       Все нашли время.       Кроме человека, которого он ждал больше всего.       Чуя уже перестал вглядываться в толпу, и, облокотившись на фонарный столб, в очередной раз посмотрел на время. Чья-то рука легла на его плечо. По знакомому запаху лаванды и пергамента он понял: Верлен.       — Мне жаль, карамелька. Ты заслуживаешь лучшего партнёра.       Брат грустно улыбнулся и ободряюще сжал плечо крепко сомкнувшего губы Чуи. Оба знали, что только Верлену позволено называть младшего карамелькой — за оттенок волос и любовь к этим самым конфетам, которая прошла ещё в далёком детстве, однако ласковое прозвище прочно закрепилось в общении братьев.       — Пойдём, пока Коё не раскритиковала внешний вид твоего друга.       Чуя невольно усмехнулся. Уж что-что, а ненавязчиво намекать окружающим на несоответствие их образа с его деталями Озаки умела. И Тачихара в своей извечной болотисто-зеленой джинсовке с потертыми локтями и десятком значков самого разного происхождения отнюдь не вызывал у Коё благосклонности.       Женщина в ализариновом платье, стекающим шелковым водопадом по её изящной фигуре, вопреки ожиданиям Верлена всего лишь рассматривала центральную иллюстрацию. На ней Иккинг, встав на колени, обнимал своего дракона. Рядом лежали меч и щит, а на фоне — рассеченный надвое флаг викингов, на котором огромный клинок протыкал крылатого змея.       — Мне нравится посыл, — Озаки обернулась, завидев Чую и Верлена, — старая вековая вражда, более не нужная, бессмысленная в своей кровопролитной жестокости, пала перед дружбой.       Взгляд ярких тициановых глаз, обрамленных длинными рыжими ресницами, скользнул за спины братьев.       — Не вижу твоего молодого человека, Чуя. Неужели он не пришёл тебя поддержать?       Накахара почти физически ощутил, как воздух вокруг остыл на пару градусов.       — Будь ты внимательнее к жизни своего приёмного сына, Коё, то давно бы это заметила.       Чуя поморщился. Они могут хотя бы сегодня не пререкаться?       Звонкий смех заставил Накахару вынырнуть из размышлений. Голос принадлежал Дазаю.       Что-то было в нем странное. И Чуя никак не мог охарактеризовать одним названием это неясное, туманное ощущение. Как если бы над водой в жаркий день стояла лёгкая дымка, обманчиво безобидная, но скрывающая за собой острые скалистые обломки гранита. Такое смутное чувство преследовало, когда он, Чуя, смотрел на Дазая. Улыбка весёлая, но глаза придают этому беззаботному выражению излишнюю серьёзность и тоску. Сильнейшее несоответствие.       Чуя не любит загадки. Однако эту отчего-то хотелось изобличить. Лишь бы успокоить свою небеспочвенную неприязнь, оправдать странные, нелогичные мысли касательно Дазая.

***

      Когда после третьей пары Накахара перешагнул порог библиотеки, нетоварищ по несчастью уже был там, о чем-то мило беседуя с библиотекаршей, которая, каким-то чудом не попав под неодолимую силу обаяния Дазая, задумчиво накручивала на палец русый локон.       — Лиза, добрый день, — отсалютовал девушке Чуя. Как постоянный посетитель библиотеки, в которой Лиза устроилась работать всего пару лет назад, он успел подружиться с ней. Это давало свои преимущества: Чуя всегда первым узнавал о новинках японской и французской литературы, а также о поступлении свежих томиков комиксов.       — На отработку пришел, дебошир? — по-доброму осклабилась девушка, поправляя фиолетовую розу в глиняной вазе.       — Если бы кое-кто умел держать язык за зубами и ходить, не разливая свой лимонный чай, инцидента бы не случилось.       — Чуя, — Дазай сконструировал серьёзное лицо.       — Мне кажется, мы не с того начали. Я должен перед тобой извиниться. Мне действительно жаль, что я тебя не заметил.       Дазай ойкнул, когда в его распрекрасную и уже покалеченную сегодня физиономию прилетела брошюра университета в мягком переплёте.       Лиза хотела было возмутиться, но смирилась. В принципе, сейчас эта брошюра и не нужна никому. Лучше семьдесят страниц, чем том по истории Древнего Рима на четыреста страниц.       — Я от вас многого не требую. Пересортируете те два стеллажа, а дальше разбирайтесь за пределами этого зала.       Дазай поднял брошюру с пола и согласно закивал.       — Не беспокойтесь, миледи, мы быстро управимся.       Чуя вздохнул. Ему достался стеллаж с научной литературой — его не самый любимый предмет изучения. В школе он терпеть не мог точные науки — их преподавали, как ему казалось, скучно и сухо, не увлекая учеников, чуть ли не спящих на физике и химии. Чуе до безумия нравилась тема космоса, но и к ней он охладел, когда столкнулся с методикой физика а-ля «принеси, поди, подай, иди нахуй, не мешай». Астрономия, интереснейший предмет, и задавать по нему просто конспекты! Вот оно, истинное варварство.       Один учебник на литеру А, ещё один — на С. И так, минута за минутой, прошло две трети часа, монотонная сортировка успокоила волнующийся разум. Оставалась одна небольшая стопка, и Чуя уже надеялся на мирное окончание сегодняшнего инцидента. Ровно до того момента, пока чья-то бесцеремонная рука не вторглась в его личное пространство, выхватывая с полки в сантиметре от лица книгу про шумеров.       — Ладно, прости ещё раз, я снова не с того начал.       Дазай почти виновато улыбался.       — Книгу на полку поставь, тогда поговорим.       — Мне же нужно было привлечь твоё внимание.       — Ты привлекаешь внимание одним своим существованием.       Стоп, он сказал что?       Не ожидавший подобной реплики Дазай застыл, приоткрыв рот в явном замешательстве.       И рассмеялся.       — Что уж поделать, раз мое очарование и тебя привлекло, карамелька.       Клокочущая ярость заполнила нутро горючей смесью. И, вероятно, черты лица и кости Дазая потерпели бы ужасающие видоизмения, если бы не одно «но».       — Откуда ты, блять, взял это прозвище?       — Услышал на выставке, — Дазай безнаказанно улыбался, — у тебя милый брат. И прекрасные иллюстрации.       Последнюю фразу он произнес с абсолютной серьёзностью, и это выбило почву из-под ног Чуи.       И вместо ожидавшейся вспышки агрессии он сник.       Даже этот бесцеремонный, наглый и не знающий словосочетания «личные границы» живописец был вчера на выставке.       Даже он.       — Прости ещё раз, если расстроил. Жаль, что твой парень не пришёл.       Дазай спокойно поставил книгу обратно. И, полушутливо поклонившись Лизе, направился к выходу, бросив напоследок:       — Ещё увидимся, карамелька.

***

      — Что, так и сказал?       Верлена эта ситуация, откровенно говоря, смешила.       — Да, блять, так и сказал. А я даже не помню, чтобы видел его вчера.       Чуя со вздохом взял у брата сигарету и, вдохнув побольше табачного дыма, до щиплющих глазные яблоки слез, отвернулся, обращая взгляд на вечерний город. Крыша пятнадцатого этажа и пара сигарет — такие секреты были у них еще с чуиных четырнадцати, когда он впервые пробовал курить. Опыт вышел не самым удачным, Мори два часа не выпускал его из кабинета, показывая специально приготовленные для таких случаев ролики и презентации о всех красочных последствиях подобного самовредительства. И уже тогда Чую раздирало от смеха и нелепости: ему это говорит отец, у которого вечно в кармане больничного халата валяется прохудившаяся пачка сигарет! Удивительно нелепо.       — Так значит, — Верлен придвинулся ближе к брату, ёжась от вечерней прохлады, — остановишься у Акутагавы на ночь?       — Ага. Сегодня поторопился и уже оплатил общежитие на три месяца вперед, завтра вечером въеду.       Верлен покачал головой, но ничего не ответил. Разумеется, он готов был предложить остаться у него и Рембо на съемной квартире на пару ночей, но знал: последнее, что сделает Чуя, это попросит помощи у семьи. Да и «мешать» влюбленным из Франции юноша отнюдь не желал. Хотя едва ли Верлен и Артюр были бы против.       — Интересный, судя по рассказам, этот твой Дазай. Я бы посмотрел на дальнейшее развитие ваших отношений.       Чуя усмехнулся.       — Брось, мы же не в фанфике с меткой Любовь/Ненависть категории Б, чтобы я в него влюбился и стал позировать ему а-ля Роза из «Титаника».       — Ну да, конечно.       Чуя помолчал пару минут, наблюдая за нескончаемой световой рекой фар на дорогах.       — И ненависть… Слишком сильное, наверное, слово. Я бы назвал это раздражением.       Верлен негромко хмыкнул и протянул Чуе маленький, вытянутый коробок.       — Алый.       — Спасибо.       Чуя с улыбкой рассматривал упаковку с краской. Кажется, завтра он придет на учебу с красной, как артериальная кровь, головой.       — Подожди, — меж бровей Поля пролегла складка, — напомни, как он выглядит?       — Высокий, шатен, в бинтах ходит. Шутник хуев.       Верлен понимающе кивнул.       — Видел вчера такого. Когда ты отошел переговорить с отцом, он рассматривал твои работы. Кажется, ему понравилось. По крайней мере, выглядел он заинтересованным.       Чуя выдохнул клуб сигаретного дыма и рассеянно отметил, что вечер сегодня удивительно безветренный.       — А что толку?       — Думаю приятно был бы пообщаться с человеком, которого привлекло твое творчество.       Тишина плотным облаком объяла братьев. Верлен затушил сигарету о бетонный бортик крыши, вставая и ободряюще пожимая Чуе плечо.       — Мы через неделю улетим обратно. Погуляем в воскресенье в парке? Арти был бы не против с тобой еще раз встретиться.       — Да, конечно.       Кивнув брату, Чуя вновь принялся разглядывать открывающийся с пятнадцатого этажа вид. Где-то там, на кажущихся отсюда бесконечными улицах Нью-Йорка, Мори и Коё возвращаются домой порознь. Озаки, вероятно, уже купила билеты обратно и сегодня-завтра сообщит Чуе дату своего рейса, зная, что он обязательно привезёт с собой для неё маленький сувенир. Мори тоже придет проводить ее, поцелует на прощание, но лишь в щеку, как и полагается целовать бывшую супругу. Коё кольнет его всезнающим взглядом, и, возможно, снова намекнет завуалированно на причину их расставания, которая каждый рабочий день пересекается с доктором Мори в стенах клиники, сухо кивая и отводя болотисто-серые бледные глаза. В такие моменты, стоя на вокзале или в аэропорту, Чуя всегда чувствовал себя крайне неуютно с тех пор, как три года назад Огай и Коё развелись. Для всей семьи то было странное, неблагополучное время. Невроз от экзаменов ежедневно подкреплялся атмосферой ледяного разногласия в доме. Коё была непримирима с супругом, укоряя его в стремительно рушащемся браке. Мори, вечно уставший, осунувшийся после очередной ночной смены, не имел сил порою и на базовые бытовые дела, не говоря уже про сглаживание острых углов. Таким Чуе запомнился тот год: разбитая ваза из китайского фарфора, разбросанные живописным хаосом по ковру документы отца о его переводе на пост психиатра в клинику Манхэттона, с мрачным видом собирающая чемоданы Коё, прилетевший из Франции Верлен, держащий в руках старую шляпу и он, Чуя, с непониманием наблюдающий, как его относительно идиллическая ранее жизнь теперь стеклянной крошкой сыпется сквозь пальцы, оставляя маленькие, но глубокие и болезненные порезы. Что самое забавное, Огай и Коё после так и не воспользовались привилегиями, полученными статусами свободного в плане отношений человека. Чуе казалось это нерациональным. Взрослые люди, а осуществлять свои истинные желания так и не научились.       Но да не ему их критиковать.       Паутина унылых мыслей все крепче сплеталась в голове, и с этим срочно необходимо было что-то делать. Сходить на выставку, концерт, покрасить волосы, устроить внеплановый поход в бар, да хоть к психологу записаться! Что угодно, лишь бы не заниматься перекапыванием собственной личности и поступков, не думать: а был ли я хорошим партнером? Являюсь ли я достойным человеком? Достаточно ли я идеален?       Чуя решительным шагом спустился к лифту. Все будет хорошо. Сейчас он приедет к Акутагаве, который наверняка еще не спит, а сидит с сестрой на кухне и молча пьет чай. Они вместе побеседуют, Чуя уйдет в ванную, благополучно покрасит свои несчастные рыжие волосы, стараясь не думать о том, как пару часов назад, игнорируя существование Джимми, забирал чемодан из их некогда общей квартиры. И уснет, глядя на нефритового цвета фосфорический ночник Рю в форме дракона. Чуя хорошо помнил, как появился у Акутагавы этот светильник. В прошлом году, когда он только подружился с Хигучи и Гин, Рюноске учился на первом курсе технического колледжа. И это было удивительно для Накахары, стоило ему увидеть любимое хобби Акутагавы: графика. Его монохромные работы без обилия деталей чем-то приковывали, линии изгибались изящно и замысловато, поэтому Чуя осторожно посоветовал новому знакомому рассмотреть в качестве варианта SVA. И, кто бы знал, что Рюноске всерьёз задумается! В марте, когда юноша усиленно готовился к поступлению, Чуя, зная о любви Акутагавы к мифологии, подарил ему на день рождения светильник с рюдзином , которого, как и Рюноске, ласково называл Рю. Кажется, это был первый раз, когда Акутагава так улыбался.       И с планами на ближайшую ночь Чуя почти угадал. Он действительно полчаса сидел на кухне Акутагавы, действительно покрасился в красный — не без Гин, которая буквально-таки настояла на своей добровольно-принудительной помощи. Получил от Рюноске пару замечаний, что теперь он похож на лукавого огненного духа. Нанес черный лак на ногти. Действительно лёг спать на футоне у окна.       Но заснуть долго не мог. Мысли лениво перетекали из русла «нужно разобрать почту, должно быть несколько заказов» в «а профиль у Дазая красивый». От подобного внутреннего замечания Чуя опешил. И сразу успокоился. Да, студент не лишён внешней красоты, и не признать это было бы странно. Все хорошо, Чуя рассуждает исключительно с точки зрения искусства.       Только с точки зрения искусства.

***

      Когда на следующий день Чуя, проходя турникет, видит Дазая, в груди теснится странное чувство. И Накахара абсолютно не понимает, как его охарактеризовать. Живописец же, заметив взгляд Чуи, растянул губы в улыбке Чешира и, подмигнув, послал ему воздушный поцелуй. Сасаки, приобнимающая за талию Дазая в этот момент, нахмурила тонкие брови и, дернув носом, встала на цыпочки, демонстративно целуя парня.       Понимал ли Чуя мотивы поведения Дазая? Ответ, очевидно, отрицательный.       Сегодня у него нет совмещённых с этой любопытной личностью пар, а потому градус раздражения не поднимется выше допустимой нормы.       Помня о своих вчерашних планах, Чуя-таки выцепил с одной из стен холла постер о концерте в малом зале в эту субботу. На безрыбье и рак рыба, и пока Чуя не разобрался с финансами и пунктиком под названием «избегание баров на Вест-стрит», спасибо Джимми, студенческий концерт был бы неплохой альтернативой. К тому же, Чуя и сам не прочь попробовать себя в роли участника рок-группы. Кажется, одному из объединений не хватало вокалиста? Чуя ходил несколько лет на занятия вокалом, но после поступления благополучно забросил. Самое время вспомнить былое.       — А тебе идёт! — присвистнул Тачихара, оглядывая красные пряди, собранные чёрной тонкой лентой. Сегодня Чуя выглядел довольно экстравагантно, и дело даже не в крашеных волосах. Любимая белая рубашка с сетчатой футболкой под ней, незастегнутая на три пуговицы-черепушки, брюки с высоким поясом, берцы на платформе, чокер и серёжка-крест. Да, Чуе нравилось ловить на себе восхищенные взгляды, нравилось замечать, как прохожие поворачиваются в его сторону, нравилось быть «тем самым старостой с кафедры дизайна», единственным и неповторимым. От Коё он научился элементарным навыкам шитья и декорирования, а потому мог самостоятельно создавать себе уникальные образы.       Но, кажется, теперь в универе был не только «тот самый староста с дизайна», но и «тот самый студент с живописи». Краем уха, проходя по светлому коридору, Чуя нет-нет, да и слышал имя Дазая, мелькающее в разговоре. Употреблялось оно, как правило, в паре с Сасаки. Не нужно быть гением, чтобы догадаться об их на удивление скором решении встречаться. Ничего большего от него Чуя и не ждал. Совет им, любовь и общий счёт в банке.       — Помочь тебе с вещами вечером?              Предложение Тачихары было как нельзя кстати, ибо помимо чемодана и ноутбука с графическим планшетом у Чуи было пару десятков книг. А самому их снова везти миссией было бы практически невыполнимой. Чуя и так два раза возвращался из-за них на старую квартиру, рискуя лишний раз пересечься с бывшим. Могло показаться, что Чую абсолютно не беспокоит расставание. И это почти правда. Чуе жаль лишь свои нервы и потраченное на этого человека время, но тех самых нежных любовных чувств он к Джимми никогда не испытывал. Да и не думал, что хочет сейчас их испытывать.       — Было бы неплохо. Спасибо, Тачи.       После первой пары Чуя уселся на любимую лавочку напротив аудитории и, задумчиво проворачивая в пальцах черную капиллярную ручку, пробежался взглядом по списку группы. На его счастье, сегодня не было отсутствующих, что означало одно: Чуе не нужно будет обзванивать товарищей проспавших с вопросом, где их черти носят. И ответ «на шестом кругу ада» не принимается. К огромному облегчению старосты, Эйс, головная боль и Чуи, и деканата, отчислился с первого курса. Теперь никто не портил репутацию группы вечными опозданиями, пропусками, несдачей проектов и «я завтра принесу справку, честно». Да, Чуя был готов пойти на соглашение со студентом и не ставить энку при условии, что одногруппник ее отработает и не будет злоупотреблять кратковременной акцией доброты старосты. Ничего личного, Чуя ревностно относился к своим обязанностям и не собирался покрывать безответственных и сомнительных персон.       К слову о сомнительных персонах.       Одна из них прямо сейчас направлялась к Накахаре, обезоруживающе улыбаясь.       Персона в жёлтой рубашке с расшитыми на ней звездами и кулоном-солнцем, бренчащим негромко о металлические пуговицы.       Персона с бинтами на шее и чёрной почтальонкой через плечо, из которой торчали, щетинясь, жёсткие от масла длинные плоские кисти.       — Теперь тебя в пору звать вишенкой.       Дазай уселся рядом, закинув ногу на ногу и доставая из недр сумки грязно-белый скетчбук. Раскрыв посередине, он прищуренным острым взглядом впился в черты лица Накахары.       Лучшая тактика — тотальное игнорирование. Так решил Чуя. Его не привлекала перспектива снова полтора часа торчать в библиотеке наедине с этой хипповатого вида мумией, или, не приведи Боже, быть отстраненным от занятий. Хуже этого разве что исключение.       Но игнорировать характерное шуршание грифеля о бумагу и цепкие, быстрые взгляды было сложно. Отчего-то стало душно и жарко, Чуе захотелось сглотнуть и оттянуть ленту чокера.       Наушники с любимой песней MSI отгородили от внешнего шума, и теперь, записывая в журнал темы лекций, Чуя неосознанно начал мурлыкать под нос мелодию, покачивая в такт головой и негромко пристукивая пяткой.       Правый наушник бессовестно вытащили.       Справа сидел Дазай.       — А у тебя хороший вкус на музыку.       Чуя зло зыркнул и выдернул из крепких, но тонких пальцев наушник, мельком отметив, что кожа на руках Дазая покрыта мелкими ранками и пластырями, как если бы он неаккуратно орудовал ножом при наточке карандашей. И это он еще давал Ацуши советы!       Дазай неправильно истолковал взгляд Накахары.       — Я ещё не дорисовал, Чуя-кун, погоди минутку.       В последний раз его так называли года четыре назад, когда он ещё не уехал из Японии. Нетрудно было понять, что Дазай оттуда же.       — Ты все подряд рисуешь, так?       Дазай покачал головой.       — Я рисую только все красивое.       Резким рывком выдрав из блокнота страницу, положил рядом с Чуей.       — А с тобой я сделал бы несколько этюдов. Подумай на досуге о подработке натурщиком. Уверен, у тебя прекрасно выйдет.       И ушёл в сторону лестницы, отсалютовав на прощание. Там его ждала Сасаки, недоброложелательно окидывая Чую надменным взглядом.       Чуя не знал, злиться ему или смущаться.       И что это сейчас было?

***

      — Чуя, у тебя листок из кармана торчит, он мне напоминает…       Раньше, чем староста успел пресечь движение Хигучи, девушка ловко перегнулась через стол и выхватила рисунок, разворачивая переломленную и сложенную надвое бумагу.       — Хигучи!       Покрасневшие не то от злости, не то от смущения уши Чуи с успехом стремились слиться по цвету с волосами.       Хигучи обиженно фыркнула.       — А сам-то вчера ворчал, что он тебе не нравится. Не нравился бы — выбросил рисунок.       Чуя демонстративно смял лист и метким движением отправил в свободный полет через половину буфета в сторону ближайшей мусорки. Бумажный мячик приземлился точно в цель, исцезнув в полиэтелленовом мятом пакете.       — Довольна?       Девушка неопределенно качнула головой, смотря на Чую исподлобья с выражением явного осуждения.       Нет, он не жалеет об этом поступке. Нет, он не испытывает чувства вины, ощущая на себе тяжёлый взгляд Дазая, сидящего за три стола от него.       Нет, он не заметил разочарования, серебристой рыбкой мелькнувшее в глазах живописца.       Но уж точно заметил Тачихара, и, в отличие от друга, не стал этого отрицать. Комментировать ситуацию, впрочем, не стал тоже, и гнетущая тишина гнойной опухолью распространилась по периметру круга друзей. Рю и Гин молча переглянулись, размышляя об одном и том же.       Об этом не мог не думать и сам Чуя.       Рисунок-то был красивый.       Мозг легко умел себя успокаивать. С чего бы Накахаре принимать подобного рода жесты со стороны Дазая? Сначала шутит, потом шутит снова, на этот раз более неловко, а затем как скажет что-то, и не поймёшь, оскорбил или пытался…       Что пытался?       Как мантру повторял про себя Чуя: я не взаимодействую со странными личностями, если я не хочу что-то принимать, значит, имею на это право, и никто не может меня осуждать.       Но неприятная, скользкая мысль продолжала ковырять извилины.       Почему тогда сам себя осуждаешь?       Ежедневная рутина все же смогла вытеснить самокопание и внутреннее доебательство до самого себя. Отработать на парах, зайти в деканат, отдать список, выпить пол-литра воды (водный баланс важная штука), составить, сидя в вагоне метро, расписание на ближайшие полторы недели, заехать с Тачихарой за книгами и вещами, поблагодарить Рю и Гин за приют, пыхтя, добраться до кампуса, подняться на 5 этаж, выйти из лифта, и…       Столкнуться нос к носу с Дазаем.       В который раз за последние двое суток.       Это честно начинало раздражать.       — О, Чуя-кун, переезжаешь к Тачихаре? — Дазая такой расклад событий определённо радовал. Он сиял, как новенький цент, комично сложив ладони в восторженном жесте.       — А я как раз живу с Ацуши в соседней комнате, что думаешь о…       О чем должен был подумать Чуя, Дазай так и не договорил по причине «внезапное принудительное принятие горизонтального положения».       — Ты заебал со мной сталкиваться, — проворчал Чуя, поднимая рассыпанные книги. Ну точно роман категории Б, ни дать, ни взять.       Дазай деланно обиженно повернулся к Тачихаре.       — Нет, ну ты видел?! Я к нему со всей душой, со всей любовью, а он…       А потом внезапно нахмурился и тихо пробормотал под нос:       — Минутку, с какой душой?       Мичизо невольно усмехнулся и, ставя свою коробку с книгами на пол, открыл комнату.       — Пойдём, Чуя, еще успеешь ему кости вправить, выправить, выбирай, что по сердцу.       Комната Тачихары ровно такая, какой запомнилась с прошлого года. Две кровати по бокам от окна — одна застеленная синим пледом, вторая — с постером Звёздных войн. Два стола со светлыми столешницами, горизонтальное белое жалюзи, маленькая, словно игрушечная версия кухни. И Чуя почти уверен, что если сейчас заглянуть в шкаф над электроплитой, он найдёт там какао, несколько энергетиков, черный чай с голубикой и сухую смесь для кексов. В отличие от Накахары, Тачихара не был рьяным блюстителем своего здоровья, потому в кухонных ящиках и холодильнике порою можно было найти лишь пару бич-пакетов и дух удавившейся мыши.       Спокойствие разлилось внутри тягучей, приятной субстанцией, когда спустя пару часов, после того, как они сходили в ближайший супермаркет и разобрались с вещами, комната наконец выглядела совсем как в прошлом году. Разве что книг прибавилось больше и швейная машинка уместилась на столе со стороны Чуи. Впервые за последние недели он чувствовал себя на своём месте.       Ночь тихими шагами прокралась по коридорам, похищая сон тревожных обитателей общежития. Относился ли к ним Чуя? И да, и нет. Поскольку Тачихара ушёл на ночную смену работы на ресепшене в мотеле на окраине города, Накахара остался один. Уже была половина первого, а сон все не шёл. Откинув край одеяла, Чуя встал, потирая устало лицо. Пройтись. Нужно пройтись.       Безмолвие на этаже казалось странным. Не такие ночи в общежитии запомнил Чуя. Видимо, ажиотаж и радость первокурсников по поводу вступления во взрослую самостоятельную жизнь без родительских ограничений минули.       Чуя прошёл к концу коридора и, повернув к окну за углом, увидел в тусклом свете единственной электрической лампы сгорбившуюся фигуру в бледно-бежевой огромной рубашке. Дазай. Он сидел на подоконнике, подогнув под себя левую ногу, и молча курил, стряхивая пепел в окно. Ночной уличный воздух вытягивал дым, оттого можно не беспокоиться об обнаружении подобного рода нарушения.       Чуя задумался, несколько заторможенно глядя в сторону окна. Сказывался ли на нем недосып, располагала ли ночь к примирению, но пререкаться с Дазаем абсолютно не хотелось. Шаловливая мысль посетила не обремененный сейчас самоконтролем разум, и Накахара понял: его время вторгаться в чужое личное пространство.       Нужно же ему вернуть должок.       С нечитаемым выражением лица Чуя сел рядом с Дазаем на подоконник, забирая у него сигарету и затягиваясь. Остатки здравого смысла почему-то молчали и не заводили типичную для таких моментов шарманку про «Чуя, бросай, ты ведь не любишь курить, тебе это лишь вредит». А Дазай… А что Дазай? Он и не удивился вовсе, лишь перевёл рассеянно-задумчивый взгляд на Чую, приподняв уголок рта в полуулыбке. И Накахаре не понравилось, насколько самодовольный вид внезапно приобрёл его сосед по подоконнику.       — Не мне одному, смотрю, не спится, Чуя.       Надо же, Чуя, а не Чуя-кун. Прогресс.       Накахара на реплику Дазая ничего не ответил, продолжая смотреть в окно на пустую улицу, вид на которую открывался с пятого этажа. Спокойно и тихо. Почти умиротворенно. Жёлтые фонари золотят верхушки деревьев, провода, переплетающиеся узлом у столбов, смотрятся расплавленными линиями света в чернеющей ночи. Звёзд отсюда не видно совсем, их заглушает яркий огонь города, а потому небо кажется смолянисто-синей бездной, упавшей на многоэтажки.       Лиричные мысли прервались Дазаем, который вернул себе сигарету, и, докурив, отбросил её на тротуар под окном. Чуя не мог увидеть, но представлял, как окурок упал на сырой от ночной прохладной влаги асфальт и тихо продолжил тлеть догорающей крохотной звездой.       Пахло лимонами, зелёным чапманом и кофе. А ещё маслом и разбавителем.       И Чуе нравилось.       — А тот рисунок, — нутро свело, — не понравился?       Накахара не знал, что ответить.       — Понравился.       — Так зачем выкинул?       Дазай смотрел с понимающей улыбкой, как если бы не его творение утилизовали по причинам неведомым. Хотя, видимо, ему самому мотивы такого поведения были вполне очевидны.       — Подумал, твоя девушка увидит, обидится, что ты каким-то левым парням сердечки рисуешь.       Раздался неожиданно громкий хохот, разрезавший тишину полуночного, застывшего во сне коридора.       — Ты так заботишься о моих отношениях, я польщен.       Чуя цокнул. Атмосфера хрупкого спокойствия и кратковременного перемирия была безвозвратно разрушена.       — Не выдавай желаемое за действительное, нужны мне больно твои отношения.       Странное дело. Сейчас эти пререкания не доставляли Чуе головной боли и не заставляли желать как можно скорее увеличить разделявшее его с Дазаем расстояние до пары километров. Когда первая острая фаза гнева прошла, его общество делалось вполне терпимым.       Еще бы молчал побольше, и компания оказалась бы даже приятной.       Чуя усмехнулся подобным мыслям. Легко же он переменил свое мнение.       — Спокойной ночи, Дазай-кун.       И ушел, улыбаясь, не видя, как за его спиной удивленно распахнулись карие глаза.       Уснул Чуя после этого недолгого диалога быстро. Во сне он танцевал в подземке метрополитена, босыми ступнями перепрыгивая ступени, с призраками в желтых рубашках и ловил руками звёзды, что обжигали ладони и углями светились во тьме, обнажая кости. И чужие пальцы касались его плеч, перебирали волосы, прохладным, осторожным движением пробегали по нежной молочно-белой коже, оставляя за собой искрящийся желто-золотой след. Но стоило Чуе обернуться — эфемерное ощущение прикосновений исчезало, растворяясь в столбе солнечных лучей и привкусе горького лимона на языке.

***

      По-сонному недовольный взгляд в третий раз за минуту пробегался по странице ежедневника.       Среда — отнести в деканат список группы.       Четверг — доделать иллюстрации для заказчика.       Пятница — проводить Коё.       Суббота — концерт, спросить про вокалиста.       Воскресенье — встретиться с Верленом и Артюром.       Вроде ничего сложного, что касается основных задач на день. Конечно, они дополняются подпунктами из разряда «забрать посылку с новой шляпой», но это уже вторично.       Чуя смотрит на список.       Смотрит на свою комнату.       И абсолютно не понимает, в какой момент в его расписании добавилось «ебнутый сосед в гавайской рубашке и с ожерельем из цветов на шее, танцующий на кухне с пачкой кофе». Вторник, то бишь вчера, закончился на довольно миролюбивой ноте, и Накахаре подумалось, будто Дазай будет вести себя немного менее гиперактивно и эксцентрично, но нет. В 6 утра — а легли они, на минуточку, после часа — в комнату ворвался вихрь желтых и оранжевых пятен и благополучно оккупировал плиту под предлогом, что у них с Ацуши нет турки. Тачихара беспробудно спал, а Чуя был вынужден с видом крайнего недовольства лицезреть, как радостный Дазай усердно шаманит у стола.       Для него сейчас Накахара видел два варианта развития событий.       Первое: он вылетает из чужой комнаты под аккомпанемент отборной ругани вперед ногами.       Второе: та же нецензурщина, но, так и быть, Чуя милостиво разрешит ему остаться при условии, что им с Тачихарой он кофе тоже приготовит.       Пока он выбирал, какой из вариантов будет выгоднее для его озлобленного утреннего сознания, Дазай заметил, что в нем уже минуты три как старательно прожигают дыру.       — О, Чуя-кун, я думал, ты еще спишь! Кофе будешь?       Ну раз он сам предложил…       — Буду. А еще я буду слушать, какого черта ты в нашей комнате?       Дазай, уже разливающий через фильтр кофе, невинно заулыбался.       — Ну, знаешь, дверь не была закрыта, а ты создаешь впечатление человека, у которого точно должны быть турка и отменный молотый кофе.       Должно быть, Тачихара забыл запереть. Тогда одним вопросом меньше.       С тяжелым вздохом и мыслью «почему нельзя было хотя бы в восемь утра, а не шесть» Чуя, потирая глаз, отобрал кружку у уже собирающегося отпить кофе Дазая, и, блаженно зажмурившись, принюхался к ароматному пару. Ладно, по крайней мере, это вкусно. Дазай, оперевшись о столешницу, с усмешкой взял вторую кружку и скользнул взглядом по фигуре Чуи. И только тогда тот вспомнил, что как спал в длинной черной футболке, так и пришел на кухню. Вероятно, смущаться и сбегать, как пристыженная девица, было поздно, поэтому он просто продолжил попивать кофе, втыкая неподвижным угрюмым взглядом в стоящего напротив, улыбающегося во все тридцать два Дазая. Нет, Чуя, безусловно, знал, что общежитие и абсолютно неприкосновенное личное пространство — вещи несовместимые, но настолько…       Зато Дазай и нарушение утреннего спокойствия, как оказалось, вполне совместимы. Настолько, что уже третье утро вмешиваются в распорядок дня Чуи. А ведь сегодня только среда!       — Я там оставил кофе для Тачи, а сейчас вынужден откланяться, пленэр зовет! — живописец, энергично помахав рукой и поставив грязную кружку в раковину, выскользнул из комнаты.       Еще и кружку не помыл, позорник.       Чуя прямо-таки чувствовал, как его организм заряжается силой раздражения, энергией кота Феликса и желанием что-то ударить.

***

      — Эй, постой, ты ведь Накахара?       На пути из деканата после пар его окликнул смутно знакомый женский голос. И когда Чуя обернулся, увидев позади себя невысокую девушку с яркими розовыми волосами, понял, что пересекаться с ней не особо хочет.       — Да стой же ты, я по делу!       Сара, знакомая Джимми из SVA, собственной персоной. Девушка схватила ускоряющего шаг Чую за плечо и резким движением остановила.       — Я прекрасно понимаю, что ты не хочешь со мной сейчас взаимодействовать, но это важно.       — Говори уж, только быстрее, — Чуя остановился и, заправив выбившуюся из-под шляпы красную прядь, хмуро приготовился слушать.       — Вы же расстались, правильно? Мало кто знает, но бывшие Джимми обычно долго и счастливо не живут, и это не угроза, просто будь осторожнее.       Оу. Вот такой информации Чуя точно не ожидал.       — Не совсем понимаю, что ты имеешь ввиду.       Сара со вздохом поправила круглые очки, средним пальцем приподняв их дужку.       — Я уже давно перестала поддерживать с Джимми крепкие дружеские отношения, потому что знаю, как трое его бывших парней, ушедших от него, вскоре после этого попадали в больницу из-за несчастного случая. Никому и в голову не приходило проверить подоплеку обстоятельств, но, поверь, я знаю, что он в этом замешан, — девушка с сожалением посмотрела на Чую, — один из парней впал в кому, и спустя месяцы его отключили от аппарата. Не знаю, сильно ли тебе мои слова помогут, но все же.       Что и думать, Чуя не знал. Да, Джимми умеет быть той еще скотиной, не наделенной моральными принципами, однако не может ведь он убийства подстраивать…       — Спасибо, Сара, но, боюсь, это и правда мне мало чем поможет.       Девушка переминалась с ноги на ногу, явно нервничая.       — А знаешь… Найди себе парня. Или девушку, неважно.       Глаза у Чуи округлились. Удивление сменилось смехом.       — Ха-ха, очень смешно, но на кой черт мне сейчас отношения сдались? Я, кстати, гей, если ты не знала, — Чуя ковырнул пол носком ботинка.       — Да знала я, просто если у тебя будет партнер, Джимми точно тебя не тронет, такой у него своеобразный пунктик есть.       — Следить он за мною что ли будет?       Многозначительное молчание Сары Чуе не понравилось от слова совсем.       — Мое дело было предупредить.       Коротко кивнув ему, девушка быстрым шагом скрылась за поворотом коридора, оставив Чую утруждаться мыслительным процессом. Ситуация складывается интересная. Не то чтобы он собирался верить Саре и принимать все ее слова за чистую монету, но семя тревоги проросло. Джимми никогда не говорил про своих бывших, отмахиваясь от этой темы и переводя разговор, да и Чуя не любил вспоминать предыдущие отношения, что, в целом, считал за хороший знак: обсуждать с партнером тех, с кем расстался не лучшим образом? Так себе идея. Однако это же давало повод усомниться: не потому ли Джимми никогда не упоминал ни одного из них?       Как бы то ни было, звучало сомнительно. Какие несчастные случаи? Почему полиция не заинтересовалась? Как обычный барабанщик мог провернуть подобное?       Положив размышления о внезапном диалоге в дальний ящик разума до лучших времен, Чуя направился к лестнице. Навряд ли ему пригодится предостережение Сары, но держать в голове этот пунктик, наверное, стоило.       Справедливости ради, Чуя не учел другого пунктика, который со временем стал вытеснять все прочие.       Дазай-мать-его-Осаму.       Казалось, он влезает бесцеремонным образом абсолютно в каждую сферу жизни Чуи. По утрам он продолжил приходить варить кофе, и если в первые два дня Чуя был не против по причине «вкусный черный кофе с утра пораньше никого не убивал», то уже в пятницу он демонстративно запер дверь в комнату в полшестого утра и поставил перед ней стул так, чтобы при любом раскладе ее было не открыть. Мысль пожаловаться на нарушителя покоя администратору или его старосте Куникиде, жил который этажом ниже, была очень привлекательной, однако Чуя продолжал соблюдать негласный студенческий принцип под названием «на своих не стучим».       Правда, Дазая запертая дверь не остановила. На общей кухне он отрыл турку, лежащую там минимум с раннего палеозоя, и, торжественно бубня под нос похоронный марш, поставил кружку с кофейным напитком Чуе под дверь. Не учел он лишь одного момента — в тот день первым комнату покинул Мичизо, не привыкший смотреть под ноги в полусонном состоянии. Как итог: проснулся Чуя под милейшие звуки ругани, жалобных причитаний избиваемого Тачихарой Дазая и топот бегающих друг за другом по коридору студентов.       В общем, идиллия.       В субботу, когда Чуя пришел на концерт Kill insomnia, студенческой группы, дело принимало прекрасный для него расклад. Они были не против взять к себе в качестве вокалиста «того самого старосту», который, в придачу к прочим своим талантам, еще и пел прекрасно, пусть немного практики бы не помешало. Но, как выяснилось, Танидзаки, соло-гитарист, собирался покинуть группу из-за объема учебы.       Заменил его, по воле случая, Дазай.       Счастью Чуи не было предела.       В буфете Дазай практически каждый день, игнорируя общество Сасаки, подсаживался за стол к Чуе, Рю, Гин, Тачихаре и Хигучи. Иногда с ним был и Ацуши, который всегда садился поближе к Акутагаве, что не могло ускользнуть от взгляда внимательной Гин. Она улыбалась краем губ, помня, как Ацуши, приходящий к ним по вечерам делать проект, заснул на плече Рюноске, делающего набросок. Что самое удивительное, он даже не попытался разбудить Накаджиму, а так и продолжил рисовать, делая движения менее резкими, дабы не потревожить.       Никто не был против общества Дазая, напротив. Он оказался мастером шуток и небылиц, а потому его компания никогда не была молчаливой. Только Чуя, избегая взгляда живописца, вслушивался в его слова, желая подловить, сострить или любым другим образом согнать с него спесь. Единственный раз, когда он мог это сделать, но не стал, был из-за вопроса Акутагавы.       — Дазай, — Рюноске задумчиво водил указательным пальцем по бортику кружки, — что под твоими бинтами? Есть, что скрывать?       Дазай изменился в лице всего на долю секунды, но Чуя успел это заметить. Успел увидеть промелькнувшую тень беспокойства и неясного чувства в чужих глазах, которое исчезло быстрее, чем появилось, сменившись выражением почти искреннего недоумения.       — Что под бинтами? Не поверишь, Рю, кожа!       И сам рассмеялся со своей незамысловатой шутки.       — Да я просто так их ношу. Нужно же поддерживать образ эксцентричного раздражающего объекта! — сказав последнюю фразу, Дазай посмотрел на Чую, подмигивая ему, словно хитрый лис.       Чуя нашел первый изъян. Неискренность.

***

      Второй изъян, как он не силился, найти не мог. Все, что касалось учебы, Дазай выполнял безукоризненно. Это Чуя понял под конец сентября. На истории искусств Шолто ставил его в пример, как наиболее эрудированную личность. На рисунке, общей паре для живописи и дизайна, его работы неоднократно выставляли на всеобщее обозрение, как образец. В группе Дазай всегда быстрее остальных схватывал мелодию на лету, свои партии разучивал безукоризненно, и Агата, бас-гитаристка, негласный лидер группы, одобрительно кивала ему и говорила, что, когда она выпустится, смело сможет доверить управление Kill insomnia ему. У Агаты были поистине грандиозные планы на ближайшие несколько десятилетий. Ей хватило 6 лет жизни в Нью-Йорке, потому по окончанию учебы она намеревалась вернуться на родину, в Лондон. И Чуе казалось это решение правильным, ибо Агата выбивалась из атмосферы «американской мечты». Туманный шлейф духов и сожалений, длинные тонкие пальцы, крепко зажимающие струны, несгибаемая воля, необъятная любовь к чаю и рассказам Дойля — такой была Агата Кристи, четверокурсница с дизайна интерьера.       Самым любопытным для Чуи событием стала пара по керамике на третьей неделе семестра.       Сказать, что у него не получалось договориться с гончарным кругом и глиной, значило не сказать ничего.       Преподавательница была занята другими студентами, а Чуя… Просто уже не трогал несчастный глиняный комок, чтобы он не слетел в очередной раз. С чувством неимоверной безысходности и раздражения вытерев руки о кусок льняной ткани, Накахара исподлобья взглянул на мастерскую. Вот у кого точно все прекрасно получалось, это Дазай. Глядя на его идеально ровный и уже готовый по форме горшок, Чуя хотел плакать. И не потому, что сам живописец его раздражал, нет. Собственные никчемные потуги вызывали вновь мысли, от которых, как думал Чуя, он благополучно избавился.       «Почему ты не можешь так же хорошо, как он?»       — Ох, Чуя, сегодня у тебя что-то не очень клеится, — по-доброму улыбаясь, миссис Ти подошла к Чуе со спины, кладя руку ему на плечо, — давай так: я пока объясню тому юноше, а тебе поможет Дазай, хорошо? Не делай такое лицо, он прекрасно разбирается в этом, вот увидишь, быстро все получится!       Раньше, чем Накахара успел вывалить на несчастную женщину ряд причин, почему ставить его в паре с Дазем точно не стоит, преподавательница ушла к Тачихаре, попутно подозвав к себе живописца и, указав на Чую, что-то ему негромко сказала.       «Пожалуйста, пусть он скажет, что занят или не может!»       К огромному разочарованию Чуи, Дазай с готовностью кивнул и направился к горе-гончарнику.       — Это действительно несложно, Чуя-кун, сейчас покажу.       Поскольку спорить с ним после трех пар у Чуи сил и желания не было, а выполнить задание необходимо, он, подперев щеку кулаком, с меланхоличным видом принялся слушать.       — Локти упираешь в тазобедренную кость, вот так, чтобы была фиксация.       Дазай приблизил ладони к чаше. Чуя невольно сглотнул, засмотревшись на его длинные, ловкие пальцы, испачканные светлой глиной.       — Обязательно увлажняешь место, с которым собрался работать.       Аккуратно смочив ладони в воде, Дазай положил их по бокам от кома.       — Сейчас я аккуратно соберу его в форме своеобразной «горы», а то он у тебя в блин раскатался почти.       Ладонями он уверенно надавил на глину, и она послушно поддалась, преобразуясь в аккуратный холмик.       — Теперь мне нужно сделать отверстие. Осторожно, не надавливая резко, аккуратно вводишь пальцы вглубь, совсем немного, удаляя лишнее.       Плавными и техничными движениями Дазай выгребал глину, погружая пальцы уже на две и три фаланги в глубь будущего горшка. Чуя нервно закатил рукава повыше.       Жарко.       — Теперь, — Дазай бросил на студента неоднозначный взгляд, — формируем стенки, гляди.       Снова смочив ладони в воде, Дазай влажными пальцами коснулся низа горшка, надавливая.       — Видишь? Надавил снаружи — стало уже. А теперь проделаем то же самое внутри…       Нагибаясь к гончарному кругу, он осторожно, подушечками среднего и безымянного пальца надавил на глину.       — Вот, она прогибается под действием пальцев, видишь?       Конечно он, блять, видит. Видит. И глаз отвести не может. Чуя серьезно думает о том, что нужно запретить такую интонацию, такие пальцы, гончарный круг и такого Дазая. Дазая, который абсолютно точно видит, какой эффект возымели его осторожные, крепкие и длинные пальцы, влажные, осторожно деформирующие глину…       — Теперь ты, давай, садись, — он встал, вытирая насухо руки. До этого он несколькими движениями вернул глину в форму неподдающегося анализу куска.       На внезапно слабых ногах Накахара пересел на освобожденное Дазаем место. Поставил на край чаши руки.       — Нет, Чуя-кун, нужно покрепче зафиксировать локти, вот так.       И внезапно обхватил чужие предплечья уже сухими пальцами, ставя их ближе к торсу, так, чтобы локти упирались в таз. Чуе показалось, что он сейчас захлебнется воздухом. Потому что горячее дыхание над его ухом и крепкие руки на нем сыграли злую шутку. Слишком непозволительно близко. Чтобы унять бьющееся в истерике, чересчур громко колотящееся по ребрам сердце, он фокусируется на глине.       Чаша. Гончарный круг. Глина. Смочить ладони, надавить на…       — Дазай, может, ты уберешь руки?       Пальцы на предплечьях никуда не делись, над ухом раздался смешок.       — Только если ты настаиваешь, Чуя-кун.       У Чуи кружится голова. Боги, как же это было близко. Он аккуратно, как и показывали, постоянно увлажняя ладони, формирует стенки, надавливает, изгибает, игнорирует испытующий взгляд Дазая. Он сидел сбоку, хищно наблюдая за каждым действием.       — Вот здесь не так поставил. Нужно немного глубже.       И берет его пальцы своими, твердо перемещая в нужном направлении. Что-то взорвалось внутри, кажется, это было самообладание. И без того узкие джинсы сильнее положенного давили в паховой области.       — Мне нужно, — запнувшись, Чуя вздрогнул, неосторожно вскакивая и вырывая ладонь из влажных и прохладных пальцев горе-преподавателя, — выйти. Да, выйти.       Чуя, спотыкаясь, нетвердым шагом шел к санузлу, на ходу развязывая пояс рабочего серого фартука. Стыдно ли ему? Немного. Смущает ли его появление эрекции от созерцания гребанных пальцев однокурсника? Самую малость.       Когда он добрался до кабинки, непродолжительное наваждение спало. Но зато встал вопрос.       Какого хуя?       Холодная вода приводила мысли в порядок. Чуя уставился в зеркало, опираясь подрагивающими руками о раковину. Красные волосы выбились из хвоста, уши и щеки алели.       И правда вишенка. Вот Дазаю потеха будет.       До конца пары оставалось всего 8 минут, и Чуя совершенно не хотел возвращаться. Отчего-то он был уверен: Дазай знал, почему Накахара столь неожиданно сбежал.       «Такого мне еще не хватало.»       Обычно, чтобы разобраться, нравится ли ему человек, Чуя действовал по-простому: представлял, что он его целует. Если картинка была приятной и ее хотелось поскорее воплотить в жизнь, ответ очевиден. И сейчас по привычке воображение подкинуло ему любопытную фантазию: как Дазай стоит перед ним, улыбаясь, но не так, как обычно, а искренне, тепло, а Чуя, притягивая его за желтый ворот, касается лимонных на вкус губ своими…       Нет, Чуя, тебе не нравится, не нравится!       И вообще, у него, между прочим, аллергия на лимоны, и Дазай-то его раздражает, и вовсе не хочется его поцеловать!       Незадушенная, иррациональная шаловливая мысль осталась в голове, дразня фантомным запахом кофе, цитрусов и масла. Чуя устало опустился на кафельный пол, опираясь о стену.       Чуя врет. Ему нравится.