Perfect

      Когда Чуя вернулся в аудиторию за пару минут до конца, Дазай негромко разговаривал с миссис Ти. И споткнулся на пороге о чувство, внезапно переполнившее его сердце пряным глинтвейном.       — Чуя-кун! Миссис Ти оценила твою работу, можешь не переживать. Всё же, я хороший учитель!       Дазай смотрел тепло и понимающе, и от этого взгляда Чуе хотелось удавиться.       — Спасибо, — он коротко поблагодарил, отворачиваясь. Собрать вещи, спешно сбежать в общежитие и там, в ванной, запереться и стараться не думать об умелых влажных пальцах, испачканных глиной.       Совершенно безнаказанно на долю секунды промелькнула мысль странная и не слишком разумная. А может, последовать совету Сары? И Дазай, кажется, был бы не против…       Нет. У Дазая есть девушка, у Чуи — множество занятий, работа и геншин по четвергам. Ему хватит. Без отношений.       В целом. В целом, возможно, они смогут стать друзьями?       Неожиданно Чуя ощутил, как прохладная ладонь легла на шею, вызывая мурашки. Кажется, Чуя забыл, как дышать.       — Ты как-то сильно раскраснелся, Чуя-кун, все хорошо?       Но на этот раз абсолютно обезоружить Дазаю его не получилось.       — Всё прекрасно, лапы убери.       — Как грубо, — он фыркнул, с разочарованием отстраняя пальцы от чужой шеи. А Чуя старался не выдавать трепетного волнения, отдающего тянущим       приятным чувством в сердце.       Чуя, нет, тебе не нравится.       Смазанно попрощавшись и не закрыв до конца рюкзак, он вышел из мастерской. Воздух. Дышать хорошо. Особенно когда все ещё чудится лимонный привкус на рецепторах, горьковатый вкупе с разбавителем и кофе. Смеяться или плакать? Он не знал. Наверное, истосковавшийся по удовлетворению организм просто проецирует свои незамысловатые желания на первом попавшемся объекте. Мысленно поставив галочку «хотя бы подрочить», Чуя покинул здание SVA.

***

      Методично распеваться перед началом репетиции успокаивало. Нота «до» высоким звоном вырывалась из грудной клетки, а стучащая по клавишам Агата задумчиво качала головой то ли Чуе, то ли своим мыслям. Он сидел на звуковой установке, когда в оклеянные разномастными плакатами двери ввалились Кенджи и Люси. Они о чем-то яро спорили, и, судя по алеющему лицу рыжеволосой ритм-гитаристки, чьи косы растрепались и несколько воинственно торчали за спиной, выигрывал более спокойный Кенджи. Чуе их дружба казалась странной, но милой. Кенджи, искренний и по-детски наивный, на первый взгляд, не имел ничего общего с упрямой, вздорной Люси, всегда упорно гнущей свою линию.       — А я тебе ещё раз повторяю, солнышко ты моё несмышленное, в ситуации зомбиапокалипсиса нерационально спасать домашних животных!       — Но почему, Люси? Если это домашний поросенок, он может очень даже пригодиться!       Чую внезапно изнутри пробило искрящимся вихрем желание рассмеяться. Вот всегда так — Кенджи, добрая душа, скажет что-то неожиданно нелепое, и Люси остаётся хлопать ресницами в поздней фазе осознания.       — А…       Агата избавила гитаристку от необходимости отвечать, хлопнув в ладоши и вставая из-за чёрного узкого синтезатора.       — Непривычно, что Дазая ещё нет. Обычно он раньше вас приходит.       Жестом указывая на аппаратуру, Агата молча попросила их настраивать инструменты. На пару тонов понизив голос, Люси принялась доказывать другу, что опасно было бы есть свинину, поскольку нет гарантии отсутствия её заражения вирусом. Чуя бросил взгляд на черную поверхность электрухи Дазая — действительно непривычно.       — Я просила его подумать над концепцией нашего выступления на Хэллоуин, так что ждём, что он нам скажет.       Чую едва ощутимо кольнула обида: обычно его просили помочь с концептом, образом или нарядом. Агата правильно истолковала его угрюмое молчание и одобряюще улыбнулась:       — Можешь не переживать, Чуя, ты тоже примешь в этом самое деятельное участие. Нам буквально необходим мастер по костюму.       Пришел Дазай спустя 10 минут, рассыпаясь в почти искренних извинениях и по-лисьи скаля зубы в подобие усмешки. Чуя старательно создавал образ безразличия и презрения (хотя и сам слабо понимал, зачем изображать последнее), но шнур микрофона в руках ощутимо дрогнул, выскальзывая на пол серой змеей, когда Дазай бросил на него внимательный и слишком проницательный взгляд.       — Так что там насчет Хэллоуина? — резко отшатнувшись от живописца, Чуя, возвращая в руки микрофон, уселся на край сцены, свесив ноги и испытывающе сверля взглядом улыбающееся лицо напротив. Дазай хлопнул в ладоши, засияв, словно ребенок, раньше времени получивший рождественскую игрушку, и полез в почтальонку за скетчбуком.       — Смотрите, мои пока что живые друзья, — с апломбом Дазай развернул середину блокнота, кладя его посередине кружка музыкантов. На развороте была изображена группа: в черных камзолах и кителях с обилием цепей, черепов. И у всех пятерых — трехцветные волосы. Черный, белый и красный. Макияж под череп.       — Ммм…       Чуя отодвинул Дазая в сторону, открывая себе больше обзора. Решительно взяв в руки эскиз, он принялся за внимательное изучение линий.       — Задумка хорошая, но исполнение ни к черту. Агате нужен китель подлиннее, как и тебе, а мне и Кенджи — короче. Дальше, слишком однообразно, нужен каждому образ индивидуальный, а не настолько в кучу.       Дазай возмущенно охнул, скрестив руки на груди.       — Я думал, ты оценишь отсылку с черно-белыми кителями на My Chemical Romance.       — А я и оценил, — хмыкнув, Чуя нахмурился, — но ты нагло спиздил у них идею.       — Не спиздил, а вдохновился.       — Да-да, утешай себя.       Дазай фыркнул, закатывая глаза. Ему хорошо — он просто нарисовал, а Чуе все это шить! Он уже прикинул, в какое ателье он отдаст ткань на пошив основы, а с дизайном остальным он сам разберётся.       — Я это заберу, завтра принесу переделанные эскизы, если все согласны.       Кенджи пожал плечами, лучисто улыбаясь.       — Мне и вариант Дазая нравится.       Люси же категорично покивала.       — Нет, пусть лучше Чуя доработает. У него с дизайном костюмов получше будет.       Чуя обернулся к Агате, хмурившейся и стучащей пальцами по чехлу своего телефона.       — Что скажешь?       — Забирай, а там посмотрим.       Дазай хмыкнул, нагибаясь к скетчбуку и резким движением вырывая листы с эскизом.       — Прошу, mon cher, только в этот раз не выбрасывай.       И подмигнул по-нахальному, с удовлетворением отмечая, как поалели уши Чуи.       Костюмы и образ — лишь десятая часть приготовлений к Хэллоуину. Как самая целостная и амбициозная группа, они должны были выступать полтора часа на университетской вечеринке 31 октября. А поскольку Kill insomnia преимущественно специализировались на каверах, сейчас они выбирали себе программу. Пару песен Queen, Мэнсона, MCR, куда же без них, Depeche Mode и иже с ними.       — Да нет, ты издеваешься? Я не буду петь гребанную Дестрою!       — Что такое, малыш Чу-чу, для тебя стоны в песне — это уже слишком?       «Не хватает пива и чипсов», — думала Агата, наблюдая, как Чуя срывается с места и с чувством необыкновенно широкого душевного порыва с треском даёт Дазаю подзатыльник. Гитарист обиженно ойкает, отшатываясь от разъяренного Накахары.       — Я же тебя, блять, предупреждал, за шутки про рост по еблету получишь, клоун хуев.       Агата посмотрела на часы и со вздохом встала между испепеляющими друг друга явно любовными взглядами гитаристом и солистом.       — Я, конечно, понимаю, что вам сейчас очень хочется уединиться и решить свои разногласия крепким мужским рукопожатием, но давайте не терять время.       Оба едва ли не поперхнулись воздухом от почти неприкрытой в словах Агаты подъебки, но вернулись на свои места.       Чуя слишком крепко сжал пальцами лист со списком песен. От минутной слабости на паре по гончарному делу не осталось и следа. Безумно сильно хотелось стереть с ухмыляющейся физиономии самодовольную улыбку, убрать это выражение похотливого любопытства, проявляющееся на лице Дазая, когда он смотрел на поющего Чую.

***

      — This is Halloween, this is Halloween, Halloween, Halloween, Halloween…       После репетиции Чую отчего-то дернуло пройтись до соседней кофейни за чем-то крепким и пряным. Пряная вишня - авторский напиток его любимой бариста - зашла на ура. И, направляясь обратно в кампус, он негромко мурлыкал себе под нос любимую мелодию. Серебристо-желтые, кислотно-аквамариновые и алые блики от вывесок и фонарей ложились мигающими узорчатыми полосами на развертывающийся перед Чуей асфальт. С правой стороны дороги десяток рабочих что-то переставлял, по-нетерпеливому торопливые прохожие огибали неспешно идущего и наслаждующегося прохладой Накахару. Ночной город дышал. Даже после сумерек не затихающее движение, утробный и осторожный грохот метро, мириада неоновых огней, бликующих на бледной коже, ощущение жизни.       Ещё давно Чуя понял, что ему абсолютно необходимо чувствовать много и сразу. Когда он учился в школе, то изнывал от тоски на скучных уроках. Хотелось поскорее выбежать из бетонных стен, ослабить галстук, запрыгнуть на скейт и понестись куда-то на пристань, кормить голубей, кидать плоские камушки в воду и следить, как за ними расплываются волнистые круги. Сбежать, снова сбежать, на этот раз на концерт, кое-как проскользнув мимо охранника, строго следящего, чтобы школьники не смогли незаконно избежать его сурового взгляда. Затеряться в толпе и слушать, как сердце бьётся в такт мощным басам, замирая в перерывах и вновь пускаясь вскачь, когда твой голос сливается в унисон с десятком других голосов.       И сейчас, поддавшись странной ностальгии по своей старшей школе, Чуя не заметил, как привычно свернул в тёмный переулок, по которому часто сокращал расстояние к общежитию. Внезапно стало очень неуютно идти между молчащих, испещренных граффити стен, как если бы фонарём была алая рубашка Чуи под распахнутым плащом. Тревожное чувство цепкой паутиной сплело мысли, и Чуя вспомнил слова Сары, а также кого-то неаккуратного на станции неделю назад, когда от резкого толчка в спину он едва не упал на рельсы перед приближающимся носом вагона.       Сверху раздался странный треск. Запоздало Чуя понял, что шёл под строящимся балконом, а рвётся с таким звуком трос.       Цепкие пальцы сжали плечо Накахары и резко потянули вправо. На то место, с которого Чую бесцеремонно отодвинули, с устрашающим грохотом обрушились бетонные блоки. Ледяной ужас, пришедший сразу после секундного шока, окатил его липким осознанием, чего Чуя только что избежал.       Его руку все ещё кто-то держал, и ощущение крепко сжатых на плече пальцев и чужого кашля от поднятой упавшими блоками строительной серой пыли заставило Чую обернуться.       Дазай, постучав себе пару раз по грудной клетке, обеспокоенно посмотрел на Накахару.       — У нас есть заметная тенденция внезапно пересекаться, не находишь? Я, конечно, всегда мечтал о двойном суициде, но ты слишком хорош, чтобы умирать.       Поняв, что Чуя не пострадал, Дазай с заметным облегчением расслабил плечи и слегка уменьшил давление пальцев, но руку с чужого плеча так и не убрал. И, что странно, сейчас Накахара абсолютно не хотел, чтобы исчезало это ощущение тёплой ладони на складках плаща. Но, пересилив минутное наваждение, чуть грубее положенного резко шагнул в сторону, подальше от бетонных блоков и Дазая.       — Как невежливо, Чуя.       Он, растянув губы в улыбке, оперся о кирпичную стену, доставая из кармана серых брюк полупустую потасканную пачку чапмана. Щёлкнул зажигалкой и протянул Чуе. Тот, помявшись пару секунд, все же взял сигарету. Пальцы предательски подрагивали. На асфальте наверняка останется вмятина после удара. Сверху уже раздавались голоса рабочих, длинный прямой луч фонаря выхватил расслабленное лицо Дазая и его тонкие кисти рук. Жестом он показал, что все живы, и кивком головы позвал Чую за собой. От неимения альтернатив, он двинулся следом, рассеянно смотря на бледное пятно песочного плаща впереди. Наверное, всего лишь чужая оплошность, но слова Сары заново звучали в голове, заставляя поневоле обернуться, будто ожидая увидеть скрытого тьмой переулка злоумышленника. Но, как бы Чуя не силился, взгляд его упирался лишь в припорошенный пылью асфальт с грязными серыми разводами.       — Общежитие закроют через семь минут.       Дазай уже стоял на освещенной улице, оживленной и мелькающей рыжими, жёлтыми и светло-зелеными огнями. Отчего-то только сейчас Чуя в полной мере ощутил приход осени, и сердце его охватила странная приятная тоска. Ветер трепал по головам одинокие кленовые верхушки, с рыжиной и сухими листьями. И Дазай казался удивительно гармоничным элементом этого минутного кадра. Тонкая изогнутая линия дыма расчертила на секунду бледной тенью лицо и исчезла, подхваченная порывом ветра. Он же убрал назад челку, обнажая умный высокий лоб. Чуя покачнулся, словно запнувшись, и подошёл ближе, направляясь к воротам. Косым взглядом обросил однокурсника. Дазай что-то тихо напевал, слегка щурясь и отбивая ритм каждым шагом. В глаза бросался след от сиреневой помады на скуле. Точно, вспомнил Чуя, после репетиции Дазая встретила Сасаки и увела его в сторону кафе, обвиваясь своей рукой вокруг его.       Так хорошо, думает Накахара, спокойно. Даже если не брать в расчет не случившуюся по воле случая смерть, рядом с Дазаем сейчас спокойно. Он не шутит, не улыбается притворно, не говорит что-то странное про суицид. Ах да, суицид. У живописца была не особо приятная привычка по-черному острить на тему смерти. Однако это не отталкивало людей от него, напротив, они продолжали смеяться вместе с Дазаем, полагая, будто подобный юмор действительно не содержит и толики правды. Чуе казалось это странным. Дазай был странным. И всем нравился.       Пройдя через турникет, они поднялись на пятый этаж. Разумнее было бы воспользоваться лифтом, однако по негласному соглашению и Чуя, и Дазай упорно преодолевали пролет за пролетом.       — ДАЗАЙ!       Яростный возглас заставил обернуться. На другом конце этажа, как раз со стороны лифта, к ним грозно приближалась стремительная высокая фигура. По длинному низкому и довольно тощему русому хвосту и прямоугольным очкам Чуя узнал старосту группы Дазая, Доппо.       — Оу, Куникидушка, вечер добрый, я…       Договорить злосчастному живописцу не дал толчок в грудь. Одной рукой Куникида повернул его к себе, а второй светил экраном телефона перед лицом Дазая.       — Сколько, по-твоему, сейчас времени?       Дазай растерянно посмотрел на экран, затем снова на Куникиду, на экран, и мысль понимания озарила его лицо.       — А, т-о-о-о-о-чно, мы же должны были встретиться насчет проекта по рисунку в…       — В 20.00. Сейчас 22.03.       Куникида возмущенно сопел, убирая телефон обратно в карман. Чуя подошел к своей двери, поскольку его любопытство было гораздо меньше желания поспать, но краем уха все еще слышал чужой диалог.       — Я звонил тебе шесть раз, какого черта у тебя телефон отключен?       — Оу, мне очень жаль, — нет, — разрядился, должно быть.       Когда Накахара уже собрался было покинуть коридор, виноватая мысль неприятно кольнула уставшее сознание.       — Дазай.       Он обернулся на однокурсников, что явно не собирались расходиться мирно.       — Спасибо.       Глупое выражение наивности и веселья на миг исчезло с лица Дазая, и он, кивнув, криво улыбнулся.       — В следующий раз будь аккуратней, Чуя-кун. Я не смогу быть всегда рядом.       Накахара растерянно заморгал и наконец закрыл за собой дверь, взмахом руки поприветствовав Тачихару.       — И тебе не хворать, — Мичизо, подогнув одну ногу под себя, корпел над рефератом по истории искусств, — чувак, клянусь, мне Шолто со своими докладами скоро в комшарах сниться будет.       Чуя понимающе промычал и снял плащ, вешая его и шляпу на крючок. Терпения жить этот день почему-то не осталось.       — Ну, это пиздец.       Уже через пятнадцать минут оба друга сидели на общей кухне, где помимо них был только Ацуши, тихо варящий себе лапшу. Чуе не хотелось грузить Тачихару всеми сомнениями и опасением, что в невезучести на прогулке по городу виновен Джимми, потому просто обмолвился, как Дазай выдернул его из-под падающих бетонных блоков. Мичизо присвистнул и нахмурился, продолжая потягивать свой ромашковый чай. Минули времена, когда Чуя активно подстебывал его любовь ко всевозможным травам. Наверное, во многом из-за внезапного пристрастия самого Накахары к ромашковому чаю. Что сказать, неплохо расслабляло и успокаивало.       — Знаешь, мне кажется, Дазай решил заделаться твоим ангелом-хранителем.       Слова Тачихары заставили Чую поперхнуться.       — Очень смешно. Скорее уж ангелом-похоронителем.       Но, как выяснилось позже, в словах Тачихары была доля правды. На следующий день, когда Чуя вечером пересекал пешеходный переход, какой-то не слишком обремененный рассудком мотоциклист едва его не сбил. От участи мучительной смерти с переломанным позвоночником его спас шедший сзади Дазай, вовремя потянувший Чую на себя. Еще через день, в первых числах октября, в метре от Чуи упала огромная ветка. И снова от неприятных последствий его уберег Дазай, довольно громкой тенью везде за ним следовавший.       Апогея ситуация достигла шестого октября, в особую для Чуи дату. Он забирал готовую основу для костюмов на Хэллоуин, и собирался отправиться обратно в общагу, когда чья-то рука в татуировках змей в языках пламени придержала перед ним дверь. С ужасом Чуя узнал руку, а потом взглянул на ее обладателя, пытаясь побыстрее затеряться в толпе у перекрестка.       — Постой, даже не поздороваешься?       Слишком много за последние полтора месяца Чуя испытал негативных эмоций от данной персоны - или косвенно от него, но не суть, а потому видел всего несколько вариантов развития дальнейших двух минут. Будь у него свободны руки, он бы без труда разобрался с возникшей навязчивой проблемой путем грубой силы, но сейчас, когда на его ответственности пять заготовок и полтора килограмма материала, рисковать не хотелось абсолютно. Можно просто проигнорировать Джимми, сделать вид, что не услышал, или послать на три веселые буквы, тоже вариант неплохой. Но бывший парень оттеснил Чую к столбу светофора, из-за чего тот имел нехорошую перспективу случайно вылететь на проезжую часть.       — Дай пройти.       Толпа, которая должна была оказаться спасением, стала ловушкой. Чуя судорожно искал свободное пространство, но безразличные лица вокруг словно смыкались, так, что он перестал видеть выход из ситуации без увечий для них обоих абсолютно.       Но выход появился сам, по-бесцеремонному внезапно в своей привычной манере.       — Солнце, я тебя везде ищу!       Дазай, стремительно огибающий прохожих, чуть не сбив молодую хмурую девушку в черной куртке, помахал Чуе, лучисто улыбаясь. Намерения его и хитрый план спектакля Накахара понял и принял мгновенно, ставя в голове жирный, мигающий ярко-алым пунктик под названием «разобраться, какого хуя Дазай такой дохуя соображающий».       Охотно отыгрывая свою роль, Чуя принял вид радостного облегчения.       — Наконец-то, я уже думал, что сам это все потащу.       Дазай с готовностью тянет руки — взять костюмы, как думает Накахара. И ошибается. Вихрь кисловато-горького чертовски притягательного аромата врывается в личное пространство, а чужие холодные пальцы ложатся на подбородок мягко и аккуратно, но требовательно, по-свойски тянут ближе, к этому странному, нерационально желанному существу, концентрации жёлтого света и горького смеха.       В последний раз Чуя целовался в августе, еще до того, как понял, что с Джимми пора расставаться. И он соврет, сказав про свою любовь к такому времяпрепровождению. С Джимми поцелуи часто казались излишне грубыми, быстрыми, смазанными. Тогда Чуя думал: лучше опыта у меня не было, а потому сойдет и так. Но теперь… Теперь он наверняка понял, что имеют ввиду все те авторы, пишущие про взрыв, фейерверк внутри, бабочек в животе и минутную слабость в ногах.       Гадкая, предательская мысль о неискренности происходящего благополучно загнулась где-то в дальнем уголке сознания, пока Чуя, рискуя выронить охапку костюмов, млел и таял в холодных руках. Секунда или век, неведомо, но чувство сухих теплых губ Дазая на его собственных было самым правильным, самым приятным из всего, что когда-либо испытывал Чуя. На мгновение, всего на мгновение он увидел мельком через замочную скважину будущее, которое никогда не случится. Будущее, в котором они с Дазаем — единственная надежда друг для друга, будущее, в котором Чуя точно, наверняка ответит на вопрос сфинкса, разгадает тайну, скрывающуюся в горечи улыбки и обреченности смеха. Будущее искреннее и счастливое.       Должно быть, прошло не больше секунд семи-восьми, когда Дазай, все еще прижимаясь губами к Чуе, осторожно скользнул пальцами с подбородка к чужим нагруженным рукам.       — Давай помогу, карамелька.       Стало неожиданно легко и просто, когда Дазай, одной рукой сгребая костюмы, а второй приобнимая за плечи Накахару, обернулся к застывшему в явном замешательстве Джимми. И куда только девалась агрессия Чуи, презрение и Бог не весть, что еще, надуманное от желания скрыть разрастающиеся бурным, необузданным сорняком в душе чувства. Ему бы в пору этот сорняк вырвать, удалить, как вырезают раковую опухоль, но образование явно злокачественное и уже метастазы прячутся в складках души, негромко шепча о невозможности полного от них избавления.       — Не могли бы вы перестать оттеснять к столбу моего парня, пожалуйста? — формальная вежливость слабо скрывала ледяную угрозу в голосе Дазая, и Джимми, намек прекрасно услышав, отошел в сторону, пропуская фиктивных партнеров. Легко и просто было не оборачиваться, не смотреть в маленькие серо-зеленые глаза и не цепляться взглядом за вымывшиеся в грязно-болотный некогда ярко-зеленые волосы. Легко и просто идти, чувствуя приятную тяжесть руки Дазая на своем плече.       Легко и просто было ровно до поворота, ведущего в подземку. Полагая, что импровизированный спектакль окончен, Чуя потянул было руки за костюмами, но Дазай лишь качнул головой, подталкивая парня к эскалатору. Безумное «почему бы и нет» одурманило мысли достаточно, чтобы Накахара ему поддался, и встал по правую сторону движущихся ступеней на одну выше Дазая так, чтобы она и шесть сантиметров платформы берцов сравняли их в росте. Полуобнимать Чую у живописца более не выходило, а потому он лишь обернулся, протягивая ладонь к руке Накахары и несильно сжимая чужие пальцы своими. От улыбающегося, кажется, по-настоящему улыбающегося взгляда сердце судорожно трепыхалось в предсмертной агонии, гормональный коктейль из серотонина, дофамина, окситоцина и эндорфина ударил пьянящим грохотом в голову, и ничего больше не существовало. Только улыбающийся взгляд коньячных глаз напротив и холодные пальцы, сжимающие ладонь. Ладонь у Дазая шире и больше, несмотря на худобу, и Чуя млел.       Наверное, он покраснел. И, возможно, споткнулся на ровном месте, заходя в вагон метро, влекомый все еще держащим его за руку Дазаем. Кажется, он встал напротив него, рядом с проходом в другой вагон, и, вероятно, сердце стучало громко не только для него, но и для окружающих. Иначе как объяснить то, что мир внезапно сузился до ощущения чужих липких осуждающих взглядов вокруг, сжимающих бьющееся в внутренней истерике сознание.       Рука вдруг оказалась в пустоте, но лишь потому, что Дазай осторожно коснулся плеча Накахары.       — Все хорошо, Чуя, можешь выдохнуть.       Но, как сказала любящая каверзные ситуации судьба, не может. Какова вероятность, что именно сегодня, именно в данный момент времени на одной из электростанций случится авария и треть Манхэттона на пятнадцать минут лишится электричества? Стопроцентная, поскольку вагон вдруг остановился посередине темного тоннеля и погряз во тьме.       От испуганных вздохов до включения фонариков на телефоне прошло не больше шести секунд. Чуе хватило пять, чтобы забыть, как дышать, как справляться с тревогой и как чувствовать себя живым и в безопасности. Удушающий страх выбил из-под ног почву, и снова он был маленьким пятилетним мальчиком, упавшим в заброшенный неглубокий колодец ночью у бабушки в деревне, вновь он оказался в окружении тесных каменных стен, смыкающихся со всех сторон, давящих, страшных, уничтожающих надежду на то, что его сорванный голос услышат в спящем доме. Тогда, давно, в далеком детстве, Чуе показалось прекрасной, прямо-таки чудесной идеей пробраться ночью в вишневый сад, цветущий крупными розовыми цветами. И все увещевания взрослых о еще не засыпанном старом колодце где-то в восточной части сада благополучно забылись. Вспомнил о них маленький Чуя только тогда, когда, радостно прыгая к сакуре с особо пышными бутонами, он услышал жуткий хруст ветхих досок у себя под ногами и перестал ощущать твердую почву. На его счастье, колодец действительно был сухим, заросшим и неглубоким, но достаточным, чтобы до полусмерти напугать маленького ребенка, оказавшегося в ловушке. Нашли его тогда только утром, после того, как он несколько часов провел в заточении, от шока потеряв возможность разговаривать и уж тем более кричать. С тех пор Чуя избегал тесных каморок, колодцев, глубоких тоннелей и кромешно-темных замкнутых пространств. Спустя долгие шестнадцать лет он, как ему казалось, перерос страх, но…       Но сейчас Чуя задыхался, давясь воздухом, дрожа и не чувствуя конечностей. Смутная боль в костяшках подсказывала, что он кого-то ударил, случайно, ненамеренно, по-настоящему сражался он лишь с собой и ужасным, невыносимым чувством страха. Снова он один на один с давящей темнотой, без возможности выбраться из плена собственной черепушки. Перед глазами маячали размывающиеся в слезах огни. Наверное, кто-то светил на него, Чую, фонариком, чтобы оценить ситуацию. Но и от этого, казалось бы, спасительного огня Чуя отпрянул, вжимаясь в заблокированные сомкнутые двери вагона и оседая на пол, больно ударившись локтем о поручень. Мир сжался до одной черной точки, его сплющило вместе с ней, перемололо в труху кости и мысли. Веки крепко-крепко сомкнулись, и хотелось оказаться очень далеко отсюда, там, где много воздуха и солнечного света.       Луч от этого живительного, столь необходимого сейчас тепла ворвался внезапной прохладой, уже знакомой, а от того успокаивающей. Низкий, мелодичный голос что-то размеренно шептал над ухом, заговаривая, прогоняя страхи.       «Ты в безопасности», — произносит ласково голос.       «Ты не сможешь выбраться из этой тьмы», — звучит другой голос, но уже не рядом, а везде, и Чуе хочется навзрыд заплакать. Чертовски несправедливо. Он так любит солнце, так любит воздух, так любит просто жить на этом свете, а удушающая мгла хочет затопить, погасить огонь, уничтожить и подавить, подмять под себя все желания и стремления в мгновенном приступе тревоги и безысходности.       Но другой, близкий голос все равно громче голоса вездесущего, и спустя долгие десять минут Чуя обнаруживает себя, сидящего между сидений у дверей в объятиях Дазая, который, положив подбородок на рыжую макушку с почти вымывшимся алым цветом, продолжал шептать ласково и успокаивающе. Кофе, лимон и горечь зеленого чапмана. Это знакомо, раздражающе, а потому можно уцепиться за легко определяемый аромат, связать с его помощью себя с реальностью, понять, что минуту назад электричество вернулось и метро возобновило свой путь, полупустой вагон относительно успокоился, а он, Чуя, с полопавшимися, судя по ощущениям, капиллярами, все еще мелко трясся, пусть и значительно легче, чем те же пять минут назад.       Было неловко. Понимание, что его увидели в таком состоянии, заметили признаки слабости и несовершенства било сильнее, чем сама паническая атака, которых не было у Чуи уже как несколько лет. До сегодняшнего дня ему благополучно получалось справляться с эмоциями, избегать триггерных ситуаций и темных замкнутых пространств, но встреча с Джимми, внезапный поцелуй и остановившийся на жалких несколько минут вагон выбили Накахару из колеи абсолютно. Он поспешил принять более или менее приемлемый вид, пригладить въерошившиеся волосы, попытаться стереть подрагивающими пальцами размазавшуюся черную подводку под нижними веками, подобрать рюкзак, благополучно завалившийся за сиденье. И Чуя был благодарен, так чертовски благодарен Дазаю, что тот ничего не спрашивал, не докучал жалостью, а лишь продолжал держать руку, служа своеобразным якорем, позволяющим остаться в реальности и не уйти снова на дно удушающего мира липкого мглистого страха.       На деле на Чую лишь пару раз обеспокоенно обернулись прохожие, да контролерша нахмурилась, когда Дазай, бережно придерживая за плечи Накахару, ввел его в здание общежития, но ему казалось, что осуждающие злобные взгляды так и норовили без предъявления пропуска скользнуть в уязвимое, незащищенное сейчас сердце.       Тачихара был на смене в мотеле, а долго искать ключи сейчас в карманах Чуи подумалось Дазаю лишним, поэтому он завел его в свою, соседнюю, комнату, усаживая на кровать и отправляясь к маленькой плите за стеной.       Это был первый раз, когда Накахара оказался в комнате Дазая и Ацуши. Кровать Накаджимы с ярко-фиолетовым одеялом, на котором лежала длинная подушка-тигр, не могла не притягивать к себе взгляд. На столе с его стороны стояла клетка с хомяком, который с любопытством шевелил усами, ощущая приход незнакомца. Ацуши, вероятно, был на занятиях или в парке с Рюноске, и, поняв это, Чуя принялся разглядывать уголок своего псевдопартнера в попытке абстрагироваться от пережитого стресса.       У Дазая кровать была застелена огромным старым черным одеялом в катышках по краям. Из-под него выглядывала простыня серого цвета, бледная и непривычно для имиджа Дазая неприметная. На столе в беспорядочном, но явно своеобразно структурированном хаосе, лежали два десятка кистей, блокноты, пара канцелярских ножей, тюбики из-под масла и несколько набросков. Из пузатой черной папки на подоконнике торчало явно не меньше сотни зарисовок на тонкой чертежной бумаге. Случайные прохожие, встреченные в метро, на станции, в парке, в универе, на улице, коты, дома, кофейни, легкие пейзажи — все это нашло себе пристанище среди других набросков. Перевернутые к низу рисунком листы с масляными пятнами на столе приковывали взгляд, и пока Дазай негромко стучал кружками и баночками со специями, Чуя набрался наглости и взял в руки желтоватые листы, явно вырванные из того блокнота, что обычно таскал с собой живописец.       Вероятно, рисовать маслом на тонкой негрунтованной бумаге любой художник признает идеей пропащей и бессмысленной. Однако рисунки перед Накахарой с блеском доказывали обратное. Он не знал, чему удивляться больше: тому, как, черт возьми, бумага выдержала испытание маслом, или тому факту, что на всех этих рисунках изображен был он, Чуя. Вот он сидит на паре, подперев щеку кулаком и с прищуром глядя перед собой. Вот он слегка сгорбился над графическим планшетом, который освещает его лицо бледно-голубым неоном. На другом рисунке он стоит, облокотившись на край столешницы, пьет кофе, блаженно жмурясь. По растрепанным красным волосам и доходящей до середины бедра черной футболке Чуя узнал утро, то самое, когда Дазай впервые ворвался в их с Тачихарой комнату под предлогом заварить кофе. Странное чувство смущающего тепла до краев заполнило истерзанное прошлыми переживаниями сердце, взгляд зацепился за острую надпись карандашом снизу страницы, там, где рисунок обрывался небрежным масляным мазком.       «Он похож на Апрель. Такой же теплый, колючий и живой.»       Слова «живой» и «апрель» встречалось часто как своеобразная подпись рисунков у Дазая. Чуя невольно улыбнулся его привычке писать букву «А» в этих словах пятиконечной звездочкой.       — Нравится?       Застигнутый на месте преступления Чуя качнул головой, кладя на место листы. Дазай, обогнув стоящий около кровати мольберт, присел рядом, протягивая кружку с ароматно дымящимся чаем.             — У тебя аллергия на лимоны, — скорее констатировал, нежели спросил он, наблюдая за реакцией, — потому я добавил пару ягод красной смородины для кислоты.       Чуя обхватил пальцами горячую керамику. Она приятно грела ладони, вызывая ощущение тепла, успокаивая знатно пошатанные за последние пару часов нервы.       — Рецепт не скажешь?       Дазай, усевшись с ногами на кровать, по-птичьи наклонил голову влево.       — А что мне за это будет?       Не ожидавший такого вопроса Чуя хмыкнул, продолжая отпивать пряную жидкость.       — Ладно, дай угадаю… Точно корица и имбирь. Немного мяты. Ты сам сказал, что смородина. А чай, как я понимаю, жасминовый.       Дазай одобрительно кивнул.       — Все угадал, кроме одного. Последний компонент не скажу.       И улыбнулся лисицей, топя усмешку в темной кружке.       — Кстати, репетицию Агата перенесла на завтра, сегодня можешь расслабиться.       Чудился в этом какой-то подвох. Не могла Агата сама так просто отодвинуть срок репетиции. Если только Дазай ее сам не попросил об этом, видя состояние солиста.       Спустя полкружки к Чуе наконец пришло желанное расслабление. По-турецки сев на кровати Дазая, он расстегнул верхние две пуговицы и с тяжелым вздохом прислонился к стене. Что-то уперлось ему в спину — сзади висели плакаты и несколько фотографий участников MCR. Но что-то еще торчало из-под одеяла, ощутимо давя на бедро. Чуя незаметно скользнул рукой под черную ткань. Что-то сжалось внутри, когда он коснулся пальцами маленького узкого коробка. В таких обычно хранятся лезвия. Живописец, заметив нахмуренно-озадаченный немой вопрос, придвинулся ближе, приняв похожую позу.       — Гвоздика.       — Что?       — Последний ингридиент — гвоздика, — Дазай странно улыбнулся и сделал последний глоток.       Чуя отвернулся к окну.       Начинался дождь.

***

      — Чуя-кун, смотри, какая красота!       Дазай, широко улыбаясь, развернул черную бумажную гирлянду перед Накахарой. Это был ряд маленьких гробов.       — Я старался!       — Да я вижу. Тебе в самый раз на Хэллоуин декорации делать.       Прошло чуть меньше недели с встречи с Джимми. И Чуя, полагавший, что они с Дазаем немного внесут ясности в отношении их взаимодействия, достаточно сильно ошибся. С наступлением следующего утра все вернулось на круги своя. Так казалось поначалу. Но что-то неуловимо изменилось в поведении Дазая. Он стал больше смеяться, чаще улыбаться и пропускать первые пары. На собрании старост Чуя видел, как Куникида хмуро тычет ручкой в имя Дазай Осаму в своем блокноте. На репетициях он вел себя странно. Запинался, квело качал головой, хотя обычно носился желтым ураганом по сцене, заряжая своей безудержной энергией всех музыкантов. Тогда Чуя еще удивлялся: откуда в этой идиотине столько прыти. У них почти одинаковое по нагрузке расписание, но он, Дазай, как будто абсолютно не чувствовал усталости. Скакал по сцене, с упоением подпевал Чуе, первым звал всех в бар после репетиции. Сейчас же он все еще был зачинщиком многих сомнительных идей, например, два дня назад он предложил на выходных сгонять на фестиваль на 3-й Авеню в образе привидений. Разумеется, все согласились. Но Чуя видел, слышал и осязал лживость и неискренность Дазая в его веселье и энтузиазме. А ложь Накахаре всегда претила неимоверно.       Вот и теперь, с синюшными тенями под глазами и в мятой серой рубашке, Дазай пусто пялился в собственноручно вырезанную гирлянду, отшучиваясь, что это для его нервов после пар по рисунку. В теме о парах: во время свободного от занятий окна треть всего второго курса припрягли вырезать украшения к Хэллоуину. SVA медленно, но верно приобретала вид готически сказочного поместья какого-то вампира из викторианской эпохи. Преподаватели милостиво позволили на гипсовые бюсты и статуи нацепить венки из паутины, пластиковых пауков, маленьких тыковок и летучих мышей.       Атмосфера приближающегося Дня всех Святых не могла не подарить Чуе ощущение радостного возбуждения. И, сидя на парах в ожидании очередной репетиции, думать не хотелось абсолютно о тревожном поведении Дазая. Это же Дазай, он точно со всем справится. Он точно разберется с Куникидой, сдаст злосчастный проект и пойдет обжиматься с Сасаки на лестничной пролетке.       Нет, это в Чуе говорила точно не ревность, вы не подумайте, ему точно не нравится Дазай. Как вообще такой раздражающий субъект может привлекать? Он интересный, по-настоящему интересный знакомый, может, и друг, но не более.       Не более.

***

      Была пара по анатомии. Дазай сосредоточенно чертил линию подбородка гипсового бюста Афродиты с веточкой пластиковой рябины в белых кудрях, как вдруг его лицо исказила гримаса боли, и он, бросив карандаш на полку, выбежал из аудитории, пробормотав неразборчиво извинения перед Гин, чей мольберт чуть не снёс по пути.       Дверь за ним осталась приоткрытой, и Чуя, влекомый любопытством и странным волнением, вышел за ним.       Он нашёл Дазая в туалете у раковины за поворотом, и, о боги, Чуя испугался.       Из носа Дазая обильно хлестала кровь, пачкая бинты и ворот рубашки. Его руки дрожали, трясущиеся пальцы в тщетной попытке остановить кровоток прижимались к носу. И взгляд. Как треснувшее стекло, готовое вот-вот рассыпаться острой крошкой.       — Дазай, тебе… Помочь?       Надтреснутый взгляд коньячных глаз метнулся на Чую. И незнакомо похолодел, твердея льдом.       — Не нужно, - обманчиво мягкий отказ сквозил равнодушием.       В течение тех пятнадцати секунд, что Чуя пытался понять, последовать просьбе или же остаться, Дазай наспех смыл кровь в раковину. Вода унесла кровавые капли в черную пасть водопровода, бинты и рубашка покрылись влажными пятнами. Всё ещё трясущимися пальцами Дазай пригладил волосы.       — Всё хорошо, не стоило за мной идти.       Накахара хмуро смотрел на попытки Дазая вернуть беззаботный вид. Получалось у него, мягко скажем, херово.       — Чуя. Пожалуйста. Мне не нужна помощь.       — Я так не думаю.       Дазай со вздохом осел на пол, прислонившись к стене. Из кармана достал складной нож и маленькую пачку бинтов.       «Так вот что он с собой вечно в брюках таскает», — мелькнула мысль.       Дазай неаккуратно разорвал упаковку.       — Уйди, Чуя. Пожалуйста.       И Накахара послушал. Ушёл под звук рвущихся бинтов. Но вернулся с сумкой Дазая и своими вещами, когда тот уже успел сменить слой испачканной кровью марли. Он выглядел спокойнее и мягче, но все еще был слишком бледен.       — Я договорился с преподом и Куникидой. До конца пары всего двадцать минут, я провожу тебя к общежитию. Нет смысла тебе возвращаться, потом свою бошку гипсовую доделаешь, — ответил Чуя на немой вопрос, читаемый на лице Дазая.       — Отказ не принимается.       — С чего такая забота, Чуя?       — Не принимай желаемое за действительное, — отрезал Накахара, — мне просто не в кайф потом об твоё бесчувственное тело в коридоре спотыкаться. Упадёшь ещё в обморок, кто тебя знает. А у нас выступление через две недели.       Чуя пытался придать голосу жёсткое звучание, но Дазай все равно уловил в нем ноту тревоги. Уловил и слабо улыбнулся, когда Чуя протянул ему плащ.       — Пошли, мумия.       Навязчивое чувство дежавю одолело Накахару, когда они прошли по территории кампуса от здания университета к общежитию. Дазай сдулся выдохшимся гелевым шаром - больше не растягивал губы в улыбке, ничего не говорил и просто размеренно и вымученно шагал рядом тенью. Чуя сходил с ума от этой перемены. Это же он, Дазай, обычно заполняет все пустоты и тишины не терпит, что сейчас?...       Спустя пятнадцать минут, когда Чуя на общей кухне поставил вариться рис и бросил в кипящую воду в другой кастрюле замороженные куски крабового мяса, Осаму сидел рядом, в по-домашнему огромном вязаном синем свитере, и, подогнув одну ногу под себя, сложив руки замком на колене, смотрел, как Накахара деловито достает карри с нижней полки кухонного ящика. Готовить друг другу после моментов слабости входило в привычку.       — Я думал, ты не любишь крабов, — голос Дазая нарушил тишину, заставляя Чую обернуться.       — Не люблю. Но любишь ты. И я не припомню, чтобы видел в последние два дня, как ты ел.       — Ты ж моя милая хозяюшка!       Ответом на реплику Дазая послужило прилетевшее в его физиономию кухонное полотенце. Чуя цокнул и бросил щепотку соли и специй в рис, осторожно помешивая.       — Не расскажешь, что происходит?       Дазай поджал губы и отвернулся, ковыряя ногтем затяжку на рукаве.       — А ты не расскажешь, что случилось в метро?       Один-один.       Чуя промолчал, снова подходя к плите. Рис, как и крабы, должен довариться через минут шесть, а потому необходимо было чем-то заполнять образовавшуюся неловкую пустоту. Быть честным? Звучит, как безумие, ведь никогда еще Чуя никому, кроме, разве что, психолога, не рассказывал про ту давнюю ситуацию в колодце. Но также он понимал: сейчас честность — разменная монета, и если он хочет получить ответы от Дазая, придется сделать первый шаг.       Доставая тарелки, Чуя собирался с духом. Поставил одну перед Дазаем, а вторую — справа от него, так, чтобы при разговоре не видеть собеседника полностью, но и боком не сидеть. Живописец молчал, продолжая мучить несчастную синюю нитку.       «Такими темпами весь рукав распустит.»       — Если я скажу тебе, ты ответишь мне тем же?       Чуя не оборачивается, когда спрашивает, но спиной чувствует прищуренный задумчивый взгляд Дазая.       — Может быть. Если ты будешь со мной честен, Чуя.       — Буду, если клоунаду прекратишь.       Дазай непонимающе уставился на Накахару, вытаскивающего из кипящей воды кусочки краба и бросающего их в холодную воду с кусочками льда, чтобы мясо не стало разварившимся.       — Ты о чем?       — О тебе.       — Но я не могу прекратить себя?       Он вздохнул, выключая рис и полубоком оборачиваясь к Дазаю.       — Еще две минуты.       Когда душистый рис был наложен и филигранно усыпан шафраном, а Чуя сел на свое место, тишина стала слишком давящей.       Пора.       — Когда мне было пять, я упал в колодец ночью. Иссохший, но такой, из которого не мог бы сам выбраться.       Дазай даже не удосужился поднять на него взгляд, и Чуя со вздохом принялся за рис. Его искренность не оценили.       — И с тех пор ты боишься замкнутых темных пространств, как я понимаю?       Признать, что ты боишься, что тебя мучают давние страхи и тревоги тяжело. В стократ сложнее сделать это Чуе с пунктиком на близость к совершенству настолько, насколько это возможно. Страх убивает совершенство, он не дает ему распуститься сильным пышным бутоном.       — Да.       Дазай кивнул, продолжая есть крабовое мясо. Проглотив, он серьезно посмотрел на Чую.       — Это нормально. Я имею ввиду, ты просто человек, и чего-то иногда бояться — это нормально.       Стук столовых приборов прервался словами только спустя шесть минут.       — Я просто устал. Это не повторится. По крайней мере, пока что.       Обмен скупыми откровениями оборвался, когда на кухню вбежал Тачихара, взволнованный, взъерошенный и снова с пластырем на носу. Его взгляд метался от Дазая к Чуе, он порывался что-то сказать, но будто не мог решить, что говорить первым.       — У вас все хорошо? — выпалил он раньше, чем Чуя спросил, какого хуя он выглядит так, будто призраков увидел.       — Относительно. Есть повод сомневаться?       — Вообще-то есть, вас видел Рю, как вы шли в общежитие в конце пар, и у Дазая, по его словам, была рубашка в крови.       — Ох, — Дазай привычно заулыбался, манерно растягивая гласные и откидываясь на спинку стула, — это все вот он виноват, — и указал на невдупляющего Чую, — внеземная красота твоего друга меня убивает.       Тачихара мимо ушей пропустил недвусмысленный подкат к этому самому другу и вновь затараторил.       — В туалете на втором этаже студентка повесилась. Сейчас едет скорая, будут труп забирать.       Палочки выскользнули из пальцев Чуи, упав на стол с металлическим лязгом.       — Кто?       — Второкурсница с живописи. Мэнди Купер.       Отчего-то Дазай побледнел и напрягся, прижав ладонь ко рту, как если бы его затошнило.       — Я выйду. Крабы были вкусные.       И, едва не уронив стул, стремительно выбежал из кухни, хлопнув дверью.

***

      Когда Чуя с Тачихарой спустились на второй этаж, там уже стояло несколько полицейских, два санитара на каталках в черном мешке везли тело девушки. В дверном проеме в кабинке зияющим тонким пятном качалась привязанная к трубе под потолком петля.       — Кто-то знает, какого черта случилось?       Тачихара на вопрос Чуи покачал головой и пожал плечами, кивая в сторону полиции.       — Говорят, нашли записку. В последнее время, как сказали ее подруги, она все грустная ходила. Несчастная любовь или какая-то такая херь.       Высокий мужчина с кобурой пистолета на поясе держал в руках ту самую записку.       — Среди вас есть некий Дазай Осаму?       Ох, нехорошо это, ой как нехорошо.       — А зачем он вам? — скептически спросил Чуя, понимая, что подобный вопрос явно ничего радостного не сулит.       — В записке погибшая указала, что он — причина ее смерти. Мне нужно его допросить. Где он может сейчас находиться?       Пока Чуя судорожно думал, в какое дерьмо Дазай умудрился вляпаться, сама «причина» появилась из-за угла, бледная, но отчаянно улыбающаяся.       — Офицер, — отсалютовал Дазай, подходя к полицейскому и ахуевающим Чуе с Тачи, — я так полагаю, у вас есть ко мне пара вопросов.       — Да. Проедете со мной в участок.       Странно, но скорби от смерти студентки Чуя почти не испытывал. Единственный вопрос, мучивший его, был «а успеет ли Дазай на сегодняшнюю репетицию». Ответ он получил через полтора часа, когда Агата в общий чат написала о переносе на субботу. И поскольку сегодня пятница, завтра занятий нет, Накахара не придумал ничего лучше, кроме как вернуться к себе и продуктивно… Поспать. Но что-то напрягало его, когда он проходил мимо туалета, где уже сняли петлю. Злой, ненавистный взгляд ощущал он спиной, и, обернувшись, увидел Сасаки и двух ее подруг. Запоздало Чуя вспомнил, что все они дружили с погибшей, а потому, если в этом замешан Дазай, не поздоровится и всему его окружению. Ибо, как Накахара понял по опыту первого курса, Сасаки не терпела, когда ей кто-то переходил дорогу. В прошлом году она встречалась с пятикурсником Мэттом, но из-за разности характеров их отношения прогорели, как спичка. Ходили слухи, будто его у Сасаки увела третьекурсница, и эта несчастная оказалась буквально подвергнута травле, до такой степени, что в новом году перевелась в другой универ. Казалось бы, минули времена, когда в учебных заведениях была своеобразная иерархия и подобные личности, однако Сасаки всеми своими действиями показывала, что уж она-то способна возродить систему с элитой и изгоями, которую Чуя буквально ненавидел, как нечто абсолютно бесполезное и отмершее в своей жестокости.       Но, что поделать, таковы суровые реалии их университетской жизни, и Накахара не собирался страдать из-за популярности у девушек Дазая. Мысленно он уже представил, какие события довели Мэнди до петли. Обворожительный второкурсник с подвешенным языком и притягательной харизмой, ошибочно принявшая его слова за чистую монету девушка, жаркая ночь в чужой постели и внезапное одиночество на утро, осознание обманутых надежд на фоне общего учебного стресса плюс осознание, что этот самый парень оказался партнером подруги и... Вуаля, у нас есть один труп и обвинительная записка. Чуя мог представить обстоятельства, но понять был абсолютно не в силах. Желание умереть всегда казалось ему необъяснимым, по-подростковому максималистским. Дазай же со своими ебнутыми шуточками про суицид выглядел как человек, у которого смерть — действительно лишь часть имиджа. Но сейчас Накахару все сильнее терзали сомнения, разрушали построенный в его голове образ почти идеального студента-живописца, обворожительного и желанного в своей излюбленной эксцентричной манере. Мысль о том, что и его, Чую, одурачила маска Дазая, желчью обиды раздирала нутро. Вот же он, Дазай, был почти искренним с ним пару часов назад, Чуя видел его, не прикрытого смехом и бравадой, там, в туалете во время пары, когда он судорожно пытался остановить кровь. Искренность жила в его молчании, а не смехе, но, к сожалению, Чуя редко вчитывался в тишину.       Слишком быстро сумел спрятаться за ширмой улыбки, настолько неправдоподобно, что Накахара успел разглядеть в маске трещину. Оставалось лишь подковырнуть ее, поддеть ногтем и сорвать.       Только Чуя еще не знал, что срываться маска будет мучительно, с приросшей к ней кожей и кусками кровавой плоти.