Perfect

      Глаза у Чуи — не всполох волн, но живая электрическая вязь — глаза какого-нибудь иностранного принца, которого боги так неудачно занесли на эту обветшалую кухоньку в общежитии среди обшарпанных Нью-Йоркских улиц. Ему бы улицы Франции, молочный шарф до колен и изящную поступь по брусчатой мостовой. Но нет, вот он, шипя под нос что-то интересное, мудрое, вроде «куда ты, блять, сыпешь столько муки» готовит с ним, Дазаем, любимцем всех возможных несчастий, шоколадное печенье. Негоже принцам вот так запросто стоять в малиновом фартуке с белыми пятнами муки и сосредоточенно хмуриться над растопленным куском масла.       Они оба разгоряченные после душа, с вьющимися на концах влажными, совсем чуть-чуть недосохшими волосами. Чуя то и дело бросает взгляд на шею Дазая — бинтов как будто бы стало меньше, их линия опустилась ниже кадыка, и теперь Накахара лелеет мысль, как прикипит губами к этой полоске бледной кожи, не знающей загара. Но, разумеется, лишь после печенья и обещанных ему ответов.       — Так, — Чуя склонился над открытой вкладкой с рецептом, уперевшись руками в край стола, — доставай сахар, ванилин и разрыхлитель.       Дазай зашуршал на нижних полках. Не найдя там искомого, он распрямился и потянулся к верхним. Чуя украдкой взглянул на то, как натянулись мышцы под серой футболкой с хиппушными рисунками — наверняка ручными — и невольно облизнул вмиг пересохшие губы.       — Вот! — с видом, будто бы он нашел минимум философский камень, а не пару пакетиков на кухонных полках, Дазай бросил их на стол рядом со стеклянной тарой.       — Ага, просей муку пока, — Чуя зевнул. Все же, день был тяжёлый, но ни одной секунды он не жалел, что тратит время, которое, вероятно, мог потратить на сон, на бинтованное чудо в перьях. Чуя отошёл от стола, собрал волосы в пучок повыше, оголив шею, и взял миксер. Механическое жужжание заполнило кухню, и он, сосредоточенный исключительно на взбивании масла с сахаром и яйцами, совершенно не услышал тихих шагов. Осознание, что Дазай стоит сзади, пришло только в тот момент, когда теплые сухие губы коснулись кожи на шее над воротником, между линией волос и седьмым позвонком. Тело оцепенело, миксер продолжал жужжать, но для Чуи существовало теперь лишь ощущение расцветающих огненными всполохами поцелуев на шее. Теплых-теплых, не крепких, а слегка прижигающих, как остывающая печвать. Правой рукой Осаму обвил талию Чуи и развернул к себе. И тот упёрся взглядом прямо в чужие губы — тонкие, порозовевшие, озарённые кривой полуулыбкой.       Рука, сжимающая миксер, рефлекторно дернулась, брызги масла и желтка ударили по фартуку, остались на футболке Дазая бесформенными бежевыми кляксами.       Обоим было плевать.       Накахара перевел взгляд с приоткрытых губ на глаза — покрасневшие миндалины с горячей, жгущейся коньячной радужкой. С такого близкого расстояния было видно на ресницах капельки испарины, не успевшие просохнуть. Чуе не нравилось быть в позиции поддающегося чужой инициативе человека, а потому он, крепко зажав указательным и большим пальцем острый подбородок Осаму, притянул его к себе, оставляя всего пару сантиметров между их лицами.       — У тебя какая-то особая любовь к моей шее? — выдохнул Чуя в губы Дазая, не сводя пристального взора с вмиг расширившихся зрачков. Осаму смотрел, широко раскрыв глаза. Так коты смотрят очарованно на мышь, которую намеревались поймать и которая бесцеремонно поменяла роль хищника, превратив прошлого охотника в жертву. Пальцы в муке обхватили Чуино запястье, оставляя белые следы на бледной коже. Осаму отстранился, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение прижаться губами к тыльной стороне ладони, жмурясь.       — А не заметно?       Чуя цокнул, выдернул руку и отвернулся обратно к столу, продолжая на автомате водить венчиками выключенного миксера по сахарно-масляной субстанции в попытках спрятать пунцовые щеки. А Дазай, казалось, краснеть не умел — подошел себе спокойно к столу, и затряс ситом, мурлыкая себе под нос какой-то минорный мотив.       — Миксер хоть включи, так толку будет мало.       — Нехуй отвлекать, — раздраженно огрызнулся Чуя, нажимая на кнопку. Смотреть в миску, смотреть в миску, смотреть в… Сито у рук Дазая — сухощавых, узловатых, с едва приметными пятнами краски у широких ногтевых пластин. Под кожей — переплетение бирюзовой паутины вен, и Чуя зачарованно следит, как исчезает она под бинтами на середине запястья. И разве ему, Осаму, удобно? Бинты постоянно пачкаются — Чуя не единожды видел масляные пятна на них и почерневшее ребро ладони от грифеля, а сейчас марля будет вся в муке, так зачем?       — Тебе и ночью обязательно быть в них? — как бы между делом поинтересовался Накахара, не отводя взгляда от чужих рук. Пальцы, держащие сито, замерли на миг.       — Уже вопросы?       — А ты не можешь и на один вопрос без сделки ответить?       Дазай хмыкнул и отвернулся к кухонной полке, чтобы убрать муку. Спустя полминуты молчания он наконец соизволил ответить.       — Ну, знаешь, мне не нравится, как выглядит моя кожа без них.       Оу. Это кое-что объясняет. Кусочек паззла добавился к общей картине. Маленький, но прогресс.       — Ты поэтому попросил уйти меня, когда Аврелий должен был обработать рану?       Чуя выключил миксер. Не моргая, следил за реакцией Дазая, у которого будто огонек в глазах выключили. Он молчал, буравя взглядом царапину на столешнице.       — Дазай?       Дазай молчал.       — Осаму?       — Почему тебе важно это знать? Информация не столь важная, чтобы я тебе ее рассказывал.       Ауч.       — Просто интересовался, — пожал Чуя плечами, стараясь не звучать жалобно, но голос, предатель, подвел. Он настороженно наблюдал искося за живописцем, который несколько нервно стал мерять шагами кухню, изображая бурную деятельность. Достал из холодильника кусок масла, поставил рядом какао, подумал, убрал масло обратно, начал рыться на верхних полках.       — Сахарной пудры нет. Давай я, — Дазай схватил телефон, лежащий до этого на подоконнике около стола, и засунул в карман спортивных штанов, — сбегаю в круглосуточный, тут всего пятнадцать минут, я быстро, правда…       Чуя качнул головой. Пытается слиться от разговора, кто бы сомневался.       — Не нужно, я сам схожу, как тесто сделаем. Ему все равно сорок минут нужно стоять в морозилке, а ты-       — На нет и суда нет.       Внезапное чувство злости накатило на плечи прибрежной волной, а Дазай — он вызывал это чувство — открыл дверцу холодильника, сгибая свою длинную фигуру и выуживая из дальних ящиков неделю там лежавший огурец. И Чуя бы ничего не сказал, но последующее заставило его опешить: Осаму взял маленький нож со сколом на розовой ручке и прямо на ладони начал резать огурец грубыми, неуклюжими кусками.       Накахара лишился дара речи.       — Мне о-о-о-очень лень мыть потом доску, — протянул скучающе Осаму, забрасывая пару кубиков огурца в рот. Чуя уставился на его бледную, влажную от сока ладонь.       — Ой, да этот нож тупее вилок из буфета, смотри, ничего не будет.       И, очевидно, в попытке доказать, что ничего не будет, Дазай полоснул кожу чуть ниже костяшек. К огромному его удивлению, на место пореза выступили бисерины крови и края набухли.       — Ой, силу, что ли, не рассчитал, — только и успел хмыкнуть недоуменный Осаму прежде, чем Чуя, врезавшись всем телом, впечатал его затылком в кухонный шкаф, крепко сжимая чужие запястья, так, чтобы несчастный нож с розовой рукоятью выпал из сжатых пальцев.       — Какого, сука, хуя ты творишь? Мне связать тебя, чтобы ты хоть на миг перестал причинять себе увечья?       Дазай осклабился.       — Не думай, что шибари от сексуального рыжего полтарашки мне не придутся по вкусу.       Бац! И вот Дазай уже прижимает пальцы к щеке с красным следом от Чуиной ладони.       — Мой рост метр шестьдесят один, ты, ублюдок!       Осаму захихикал.       — Ну ошибся сантиметров на десять, с кем не бывает.       Чуя молча вылетел из кухни, скрывшись в своей комнате. Руки потряхивало. Аптечка, перекись, пластырь. Тачихара спал на соседней кровати, и Чуя честно старался не потревожить его.       Но когда он вернулся, кухня была пуста.       Телефон Дазай оставил на столе — он сиротливо чернел пятном на светлом, замызганном мукой покрытии.       Громко выругавшись, Чуя вылетел в коридор, по пути натягивая пальто, как был, в пижамных штанах и ужасно растянутой футболке, и спустился на лифте на первый этаж. Охранник флегматично провел взглядом куда-то спешащего на ночь глядя студента и продолжил просмотр какого-то крэка на ютубе.       Ночь приняла Чую в распростертые объятия свежей после дождя прохладой и мокрым асфальтом. Он поглубже втянул носом воздух и пружинистым шагом направился к круглосуточному в паре кварталов от общежития — единственное место, куда мог сбежать под предлогом сахарной пудры Дазай. Жгучая, жалящаяся змея обиды кусала за ребра.       Тц, вот ведь. Даже и не подождал.       Хотел увидеть хоть краем глаза кусочек настоящего Дазая? Получите, распишитесь, не обляпайтесь. Избегающая диалога сволочь.       В супермаркете всего пара-тройка человек, и никто не обращает внимания на него, Чую, растрепанного рыжего студента в серых пижамных штанах. Сахарная пудра находится быстро среди стеллажей со смесями для выпечки. Дазая около них нет. Чуя в принципе нигде не видит высокую темную макушку, от чего на душе скребется мучительно и липко. Необъяснимое предчувствие плохого скрутило узлом внутренности, заставляя торопиться, доставая карточку для оплаты, торопиться, засовывая пакетик с пудрой в большой карман пальто, торопиться-торопиться-торопиться, сворачивая в переулок, чтобы срезать расстояние. Да, он купил пудру, ну не с пустыми же руками выходить?       Только когда пьяная компания засвистела ему в спину, Чуя понял, что плохое предчувствие относилось не к судьбе Дазая, а к его собственной.       — Эй, красоточка, куда спешишь?       Похабный голос за спиной вызвал волну брезгливого раздражения, и Чуя поспешил, покрепче сжимая кулаки в карманах.       — Мы это тебе, эй, ты!       Поглубже запихивая в глотку маты и раздражение напополам с гневом, Чуя почти позорно бросился бежать, стараясь сдержать злые комментарии и разжать сжавшиеся в кулаки на автомате ладони.       Дазай.       Дазая он так нигде и не встретил.       — Это отвратительно.              Он не заметил, что выдохнул это вслух — беды не случилось, но липкое, противное чувство теперь было повсюду. Оно начиналось с нервно дергающейся большой мышце бедра и заканчивалось в отбивающей мелкой дробью стопе.       Чуя ждать не любил. А теперь ждал, как, блять, Хатико, на пожарной лестнице за общежитием. С ее второго яруса хорошо проглядывался главный вход и улица со всей прилегающей к ней территорией. Он нервно закурил — в пальто с недавнего времени лежал Мальборо мятный с шоколадом. Дым желтым туманом пятнил черное небо. Чуя уселся на ступени, глубоко вдыхая и выдыхая горько-сладкий дым. Тревога саднила, ночь успокаивала.       По ощущениям, прошло не меньше получаса, прежде чем шуршащие шаги нарушили редкую тишину. Дазай шел непривычно спокойно, медленно и устало, еле шевеля своими длинными худыми ногами. Остановился, не доходя несколько метров до входа, и полез через забор в кустах, ловко перемахивая в два захода. От света фонаря его прятал оголившийся ребристые ветками куст, и тонкие кривые линии многократно ложились на его отрешенное лицо. Восковая маска — подумал Чуя.       — Ты пялишься, — сухо и негромко сказал Дазай. Чуя одним махом спрыгнул с лестницы и подошел. Достаточно близко, чтобы видеть тени в глубоких провалах глазах и на приличном расстоянии, чтобы слишком слабо ощущать дым сигарет. Усталость воздушно-капельным путем навалилась на плечи и недостаток сна вылез громким зевком.       — Пошли уже.       — Ага.       Чуя уже ничего не хотел выяснять. Они шли плечом к плечу, друг друга не касаясь. Чуя не выдержал первым - потянулся к руке, но нащупал лишь пустоту.       - Без рук, пожалуйста.       Если бы Чуя был зверем, он бы точно завыл.

***

      — Черт, печенье!       Лишь чудом — кинутым в него полотенцем и кухонной перчаткой — избежав ожога, Дазай извлек противень с шоколадным печеньем в сахарной пудре. Чуя по-настоящему любил этот рецепт: скатанные и обваленные в пудре шарики теста под воздействием температуры расползаются, образуя своеобразные «трещинки» в белом покрытии, при этом внутри — ароматная шоколадная горячая мякоть. Дазай подпалил их лишь слегка — достаточно соскоблить ножом подгоревшие края снизу, и готово. Он аккуратно переложил их на широкую плоскую тарелку лопаткой на расстоянии, давая им остыть.       — Чай с мятой или трюфелями?       — Мятой, — ответил Чуя, с усталым расслабленным наслаждением понимая, что от него более не требуется активная роль на кухне, и теперь он на правах пострадавшего может развалиться на стуле, опустить голову на лежащие на столе руки и умиротворенно наблюдать, как Дазай занимается всякими бытовыми мелочами по типу поставить чайник, достать две кружки, кинуть в них пакетированный чай, какие-то выебистые успокаивающие специи, которые так искусно смешивать умеет только он.       — Чуть больше воды долей, — зевнул Чуя, смотря, как Осаму одной рукой держит чайник, а второй размешивает мед, зажав чайную ложку изящно между указательным и средним пальцем.       Красивый, чертяга.       Так же он подумал о нем пару месяцев назад в августе. Приятно знать, что какие-то вещи не меняются.       — Ваш чай, сударь, — Дазай поставил кружку перед сонным Чуей вместе с печеньем на блюдце. Тот нехотя поднялся, принюхался, и, стараясь не сломать хрупкое шоколадное тесто, надкусил. Еще теплое внутри, с хрустящей сахарной корочкой, печенье было восхитительным. Легко отвлечься на вкус, когда в голове полный бардак. Чуя довольно промычал, и в пару укусов прикончил печенье, потянувшись за вторым. Дазай сидел рядом, одну ногу подогнув под себя и положив голову на худое колено.       — Неплохо вышло для первого раза, — хмыкнул он, разглядывая трещинки в шоколадной массе. Чуя возмущённо уставился на него.       — Эй, я уже сотню раз это печенье готовил, не надо мне тут клеветы!       Дазай захихикал, склонив голову набок.       — Никто не ставит под сомнения твои кулинарные способности, карамелька, я говорил про себя.       — Еще бы с таким превосходным напарником у тебя не вышло, — самодовольно проворчал Чуя, пригубив немного чая. Распробовав пряно-мятный вкус, он за пару минут выпил всю кружку. Приятное тепло разлилось по телу, и лишь колкая пустота от так и не пойманной чужой руки била изнутри.       Тень упала на лицо, когда Дазай, потянувшись к нему, коснулся теплыми от горячей кружки с лимонным чаем пальцами левого уголка губ.       — Крошки, — ответил он на немой Чуин вопрос.       И Чуя вспомнил, что хотел задать ещё вопросы.       Но пряный чай, вкусное печенье и ощущение безопасности, наступившее рядом с Дазаем, сыграли с ним злую шутку. Веки слипались, глазам все тяжелее было держать фокус на фигуре рядом, и Чуя, не в силах больше бодрствовать в этом отвратительном дне, уронил голову на стол, глухо заворчав. Дазай усмехнулся.       — Пойдём спать. Обещаю, ближайшие сутки тебя никто не потревожит.       Нехотя, но пришлось поднять свое отказывающееся двигаться тело и дойти до ванной. Почистить зубы, клюя носом и в полудрёме слушая, как Дазай моет на кухне после них посуду. Мельком взглянуть в зеркало, найдя там лишь бесформенное бледное пятно в белой футболке и с карамельно-рыжим, тусклым в свете лампочки пятном вместо прически. Кровать, в которую Чуя лег, оказалась на редкость холодной, неуютной. Даже одеяло слабо грело, и сон как рукой сняло. Спустя десять минут мучений Чуя махнул рукой на правила, взял в одну руку телефон, в другую подушку, направился в соседнюю комнату.       У Дазая еще горела лампа, и он не сразу заметил пришедшего к нему Накахару. Он сидел перед разбросанными по столу домашними этюдами, устало массируя виски. На кровати Ацуши было пусто — ночует ли у Рюноске, гостит ли на выходных у родственников, Чуя не знал. Молча подошёл к Дазаю, тронул его плечо, объявляя так о своем присутствии. Тот вздрогнул, оторвав от стола взгляд — измученный, как будто после их комфортной трапезы печеньями с чаем прошла не четверть часа, а целая вечность, которую он потратил, мучаясь над рисунками.       Чуя вздохнул, и, кинув свою подушку рядом с чужой, залез под черное одеяло, перекатившись на сторону ближе к стенке. Оно было теплее его собственного, оттого уставший рассудок здраво решил отключиться. Последнее, что запомнил Чуя этой ночью — тихий шепот, когда прогнулась кровать под весом Дазая, его руки, обвившие нежно грудную клетку, спокойное, пахнущее ментоловой зубной пастой дыхание над ухом, щекочущее кожу, и тепло, тепло, тепло.       Мысль, что были вопросы, и ему полагаются ответы за честное исполнение договора, угасла в засыпающем сознании.       Кажется, так крепко и спокойно Чуя не засыпал уже целую вечность.

***

      Дазай все же исполнил свое обещание. На следующий день его действительно никто не трогал. Чуя не знает, что и кому там наплел Дазай, но ни одна живая душа, в том числе и Тачихара с их компашкой, включая группу, к нему не лезла с вопросами. Не то чтобы Чуя не смог бы на них ответить, но хотел ли? Желание проспать весь день и не взаимодействовать с социумом говорили об обратном.       Разумеется, в общежитии ему бы такой роскоши никто не позволил. Чуя проснулся ближе к девяти утра от того, что кто-то тихо звал живописца по имени. То был Ацуши, вернувшийся с ночевки у Акутагавы, и нашедший в своей комнате мирно спящих в обнимку Дазая с соседом-дизайнером.       — Дазай, там Куникида, просил передать, что…       — Не сейчас, Ацуши, — Осаму проснулся, но, не раскрывая глаз, просто посильнее сгреб в объятия Чую на манер дакимакуры, на что тот возмущенно — и, справедливости ради, довольно показушно — заворчал.       — Я тебе не подушка вот так на меня лапы закидывать.       Дазай удосужился-таки оторвать от подушки голову и посмотреть на Чую затуманенным после сна взглядом.       — Ах, прости, тебе не нравится?       Чуя помолчал, и, поерзав, спрятал нос в крае одеяла.       — Нравится. Спокойной ночи.       Дазай тихо рассмеялся и вернулся к прежней позе, напоследок бросив.       — Прости, Ацуши, можешь передать Куникиде, что пусть сам натуру ищет, я ему помогать в этот раз отказываюсь. Справки все занесу в понедельник утром, все, отбой, — и, зевая, добавил, — там на твоем столе шоколадка лежит, компенсация за причинение морального вреда ввиду имения такого соседа, как я.       Чуя сквозь пелену услышал ответ Ацуши, а услышав, что тот вышел, развернулся лицом к Дазаю. И смутился, оказавшись в непосредственной близости к чужой груди. Смущение прошло быстро, и он, секунду лишь промедлив, расслабился в кольце рук, закрывая глаза и бурча куда-то в район солнечного сплетения Дазая:       — Натуру? Ты должен был искать натуру?       — Ага, — голос Осаму был тихим, с хрипотцой, и Чуя с наслаждением к нему начал прислушиваться, — обычно это делаю я, как искусный, не побоюсь этого слова, дипломат, но сегодня, — голос зевнул, — у меня есть планы поважнее.       Чуя уткнулся подбородком в плечо рядом и хмыкнул.       — И какие же?       — Ну, скажем, сводить тебя в одну чу́дную антикварную лавку и не менее чудесную чайную.       О нет, там будут люди. Много людей.       Словно прочитав мысли Чуи, Дазай, поцеловав его в макушку, успокоил:       — В чайной есть специальные изолированные комнатки, я вчера после ужина нам одну забронировал на полдня. Будем пить чай, есть яблочный пирог со свежими ягодами и смотреть хэллоуиновские ужастики. Как тебе идея?       Чуя ответно зевнул, жмурясь.       — Заебца.       Через полчаса, так и не сумев заснуть, он выбрался из объятий Дазая. За окном было на редкость солнечно — последняя блажь уходящего октября. Завтра у групппы две репетиции, послезавтра финальные приготовления, и, наконец, через два дня — долгожданный Хэллоуин. И стоя на кухне над овсянкой быстрого приготовления, Чуя был поглощён мыслями о том, какой макияж сделает группе, где купит краску-лак трех цветов для волос, как будет выходить на сцену. Все, что угодно, лишь бы не думать — не вспоминать — ужасный вечер. Дазай вышел к нему, когда кофе уже остыл, и Чуя почти любовно отметил, как мило смотрится след от подушки на его щеке.       — Воу, здоровый завтрак, — пробормотал Осаму, глядя на овсянку перед ним так, будто узрел седьмое чудо света.       Помимо них на кухне сидели девушки, то и дело кидающие на них хитрые взгляды — Хигучи, кажется, что-то прошептала на ухо Кёке, в которой Чуя с удивлением узнал бариста из любимой кофейни. Мир тесен.       Солнечный свет пятнами ложился на кухонный стол, бликуя на посуде, золотисто-желтыми зайчиками оставаясь на коже. Чуя скроллил инстаграм, когда почувствовал на себе чужой взгляд. Дазай с зависшей над тарелкой ложкой в упор смотрел на него, не мигая.       — Дазай? Чего смотришь так?       Дазай не отреагировал. Перегнувшись на его сторону, Чуя пощелкал перед его носом пальцами.       — Ало, не спать.       Осаму отмер, и, растерянно заморгав, уставился взглядом в овсянку, гипнотизируя теперь уже кусочки банана в ней.       — На тебя свет красиво падает, — сказал он пару минут спустя, когда Чуя уже допивал свой кофе, хохлясь и хмурясь от светящего в глаза солнца.       И да, Осаму действительно находил это красивым. Настолько, что, не доев, бросился из кухни за скетчбуком.       — Вот так и сиди, — вернувшись, он повертел в пальцах карандаш о двух концах — угольный и белый — и уселся по-турецки на стул, еле умещая на нем свои длинные ноги. Чуя показал ему язык, состроив рожицу, но в той же позе остался. Дазай глядел будто исподтишка, украдкой: только на него взглянешь — и вот уже опустится мельком пытливый взгляд карих глаз.       Справедливости ради, не один Осаму нашел, что запечатлеть этим утром. Когда он доделывал последние штрихи, Чуя незаметно стащил телефон со стола и щелкнул. Кадр — залитая солнцем макушка, и Чуя только теперь, на свету, отметил, что волосы у Дазая золотятся под яркими дневными лучами, становясь цвета молочного шоколада; сосредоточенный взгляд, расплавленным темным янтарем смотрящий на бумагу перед собой, жёлтый блик от яркой рубашки и кулона. Чуя поджал губы, поняв, что сегодня у Дазая снова бинтов по-прежнему много: они покрывают кадык, плотным слоем прилегая к шее.       Чуя взглянул на кадр. Взглянул на оригинал. И понял, что лишь на толику получилось запечатлеть непередаваемое выражение в глазах напротив.       Сборы заняли еще полчаса. Дазай уже был готов, а потому ждал Чую в его же опустевшей комнате — Тачихара ушел на смену, и Накахару несколько беспокоило, что в последнее время они из-за занятости реже общаются, даром, что живут в одной комнате.       Черная портупея легла на бледную кожу, как родная, сверху — хлопковая рубашка холодного серого оттенка, черная джинсовка с наклепками, вышитыми логотипами любимых рок-групп и шипами, простые темно-синие джинсы с одной лишь изюминкой — по бокам вместо полоски ткани с середины бедра шла шнуровка блестящей лентой.       — Тц, — Накахара почувствовал на себе чужой пристальный взгляд и обернулся к Дазаю. До этого он листал Чуин артбук, теперь же отвлекся, рассматривая его образ.       — Все же, вынужден признать, ты неплохо сочетаешь выебистые вещи.       — Кто бы сомневался, — Чуя закатил глаза и щелкнул застёжкой чокера с маленьким серебряным крестом. По причине банального нежелания не стал укладывать волосы, ограничившись низким хвостом. После бальзама они мягко пушились, что несколько сглаживало эпатажный стиль, придавая ему каплю нежности.       — Все, пойдем уже, — Дазай потянул его за руку на выход, но Чуя выдернул свою ладонь из чужой.       — Не так быстро, — и, лёгким движением подведя контур глаз черным карандашом.       — Модель гребанная, — присвистнул Дазай, наблюдая за бьюти рутиной, прищурившись.       — Ну да, — спокойно ответил Чуя, нанося тонким слоем на верхнее веко нежно-оранжевые тени, — а ты как думал? Кстати, Коё-сан заберёт меня на зимних каникулах в Милан на показ, так что…       — Твоя мачеха? Составить тебе компанию? — почти промурлыкал Осаму, кладя руки на чужую талию, охваченную кожаным ремнем с рисунком японских традиционных узоров. Чуя легонько стукнул его по пальцам, фыркая.       — Уж будь добр.       — Буду, — серьезно пообещал Дазай.       Улица кинула их в шумный поток стремительно бегущих куда-то людей — Нью-Йорк и ночью-то не бывает спокоен, что уж говорить про день. Осаму, выудив из кармана пальто перемотанный скотчем плеер, и, настроив плейлист, один белый наушник оставил себе, а второй протянул Чуе. Теперь белый провод соединял их, из-за чего идти пришлось куда ближе, чем раньше, но Накахару это вполне устраивало. В правом ухе раздавался довольно грязный звук какой-то песни Mudhoney, и Дазай негромко мычал мотив, но он совершенно терялся в шуме внешнего мира.       Несмотря на это, присутствие рядом и музыка благотворно действовали на расшатанные нервы. Все шло без сучка, без задоринки, пока они не спустились в подземку. Гул метро и воздушный поток трепали волосы, пришлось дожидаться наименее заполненного вагона. Но и в нем практически не было места, и Чуя, не успев схватиться за поручень раньше, чем тронется состав, с моментным холодным ужасом понял, что падает назад.       Твердая опора остановила его от падения. Левой рукой держась за висящий поручень, Дазай успел подхватить Чую под спину на манер поддержки во время вальса. Накахара невольно смутился, делая шаг назад и, поняв, что поручней рядом нет, гордо остался балансировать на поворотах. Дазай, глядя на это геройство, тяжело вздохнул, закатывая глаза.       — Предпочитаешь упасть?       И бесцеремонно продел свободную руку, которой остановил чужое падение, между торсом Чуи и сгибом локтя так, чтобы тот держался за него.       Поняв, что в противном случае он рискует упасть, Накахара не стал ломать комедию и пытаться справиться в одиночку и дальше.       Местонахождение загадочного антикварного магазинчика для Чуи было покрыто мраком, но невольно он представлял себе какое-то мрачное место на отшибе, обязательно с атрибутикой в виде чёрных кошек на пороге, потрескавшимися дверями и старой, похожей на классический образ ведьмы из сказок продавщицей. Они шли по Чайна-тауну, и, когда Чуя уже собирался спросить, долго ли еще до места назначения, как Дазай остановился перед забегаловкой с азиатской кухней.       — Пришли, — сияя, как новенький цент, с апломбом заявил он, и буквально из ниоткуда — по крайней мере, Чуя был уверен в этом— нашел еще неприметную дверь и распахнул ее перед Накахарой. С интересом прислушиваясь к мексиканским мотивам в музыке, раздающейся изнутри, Чуя переступил порог.       Как оказалось, единственно верным его предположением была мысль о кошках. Но по всем остальным фронтам он безнадежно ошибся. Белые, серые, пятнистые и рыжие коты сидели в этом помещении на любой свободной поверхности: на полках среди древних музыкальных инструментов, под прилавком с браслетами ручной работы, на тумбочке с печатной машинкой, на высокой стойке, увешанной значками и кулонами.       Если рай и существовал на земле, то выглядел он именно так.       — Смотри, — Чуя, сверкая глазами, бросился к дальнему углу, заприметив стеллаж с разномастными фигурками, лепкой и кольцами.       Дазай, кивнув продавцам, с лёгкой улыбкой проследовал за ним. В тему о продавцах — их оказалось двое, женатая пара китайцев лет пятидесяти. Нежно розового оттенка волосы женщины переливались в теплом смешанном свете — от лампы и больших окон, увешанных полупрозрачными оранжевыми гобеленами — и отбрасывали мягкий рефлекс на смуглую кожу. У продавца же была длинная кучерявая борода, собранная ниже середины тёмной резинкой. Пытливые понимающие черные глаза следили за перемещением посетителей в ожидании, когда им потребуется мнение эксперта.       Но Дазаю и Чуе оно было совершенно не нужно. Зависнув у нескольких полок с деревянными черепами, выполненными в африканском стиле, они негромко переговаривались.       — А это разве не запрещено? — хихикнул в ладонь Дазай, пальцем тыкая в сторону потёртых значков с изображением коммунистической символики и Сталиным. Рядом с ним по злой иронии лежала гравюра с Линкольном.       — Не думаю, что власть имущие в принципе отроют это место, — повёл плечом Чуя, — я бы и не заметил его, если бы ты не распахнул передо мной дверь.       — Да я и сам его случайно нашел.       Дазай замолчал, увлекшись разглядыванием колец и серег с парной символикой единства Солнца и Луны. Чуя же, побродив между коробок со старыми журналами, нашел нечто по-настоящему для себя интересное — раритетные чокеры и запонки. Облюбовав черную замшевую ленту с коваными тонкими узорами виноградных листьев — на редкость ювелирная работа — Чуя хотел было подозвать продавца, но тихое услужливое «чем могу помочь» заставило его чуть ли подпрыгнуть.       — Прошу меня простить, не хотел вас напугать, — склонил мужчина голову, пряча смешинки в глазах.       — Ничего, можно этот чокер и вон те запонки?       Продавец — и, как подумалось Чуе, хозяин заведения — кивнул, снимая со стойки названные предметы.       — Можно, — кивнул он, — хотя, знаете, многое сейчас нельзя.       И кинул многозначительный взгляд на Дазая.       — А жаль.       — Жаль, — повторил Чуя, тоже смотря на Осаму. Тот долгим взглядом сверлил печатную машинку. Аккуратно, словно хрустальной, коснулся черного корпуса, оставляя проталины в слое пыли.       — Восхитительно, — любовно, как обращаются к возлюбленному, произнес Дазай. А Чуя…       Чуя и не знал до этого момента, что будет завидовать гребанной допотопной печатной машинке.       Оплатив покупки, он переключился на рассматривание искусно вырезанных и декорированных черепов с перьями индейцев, прикрепленных к потолку, пока Осаму, тихо подозвав консультанта, что-то у него стал расспрашивать.       Щелк!       Чуя обернулся на звук фотокамеры. Дазай стоял перед ним, сжимая свой побитый телефон со сколами и длинными трещинами-паутинками, рассекающими защитное стекло.       — Я оставлю тебя на память, — улыбнулся он вымученно, шагнул к Чуе и, переплетя свои пальцы с его, потянул на выход, — пойдем, нас ждет чайная.       Что-то изменилось. Накахара ощущал это, не мог дать этому название. Казалось бы, они пребывают в относительно хорошем состоянии, но вектор у него… Иной?       Дазай вел шарманку пустой болтовни, пока виртуозно лавировал среди людской реки, держа Чую за руку и позволяя ему таким образом избегать столкновений. Хозяйка чайной — крепкая девушка с бронзовой кожей и седыми дредами — приветствовала Дазая, как старого знакомого. Они повесили пальто на стойку с верхней одеждой, и Осаму повел Накахару в забронированное им место. Чуя редко бывал в подобного рода заведениях — тонкие ковры на стенах, полумрак, китайские красные фонарики, наборы для чайных церемоний — и сейчас смотрел на интерьер, затаив дыхание. «Комнатой» оказалось изолированное хлипкой стеной с одной стороны и ширмами с остальных трех пространство, заваленное подушками, посередине которых — крохотный котацу. Дазай бросил на подушки почтальонку, потянулся и, вспомнив важную обещанную составляющую, выскользнул за ширму только ради того, чтобы через пару минут вернуться с тарелкой, наполненной черникой и ежевикой, и несколькими кусками еще горячего яблочного пирога.       — Юнхуа сейчас заварит чай, располагайся поудобнее, mon cher.       И мимолетно чмокнул рыжий висок.

***

      События следующей пары дней смазались в памяти Чуи в одно огромное цветастое разномастное пятно. Вот он пьет травяной чай, лежа на подушках и наблюдая, как покачиваются над его головой от малейшего движения воздуха ловцы снов с серыми перьями, а в следующий миг — засыпает в своей холодной кровати, не помня, как добрался обратно. Без Дазая. Его нет рядом, когда Чуя засыпает, нет рядом и на следующий день. В сети не появляется, а Чуя слишком горд, — синоним слова уязвим, — чтобы ему названивать. Приходит вечером двадцать девятого октября на репетицию, и снова все на своих кругах: украсть шляпу, пошутить, выкрикнуть реплику в микрофон. Но струны звучат отчаяннее, и Чуе страшно, он злится, будто смотря на натянутую тонкую леску, которую тронь, подуй на нее — и лопнет с жалобным лязгом. Дазай, зараза, и минуты не оставляет им на разговор: этюды, наброски, репетиции. Чуя его не трогает, сам не в состоянии: репетиции, проект, заказы, костюмы, стараться спать больше четырех часов в сутки. А Дазай, походу, даже и не пытается. В ночь перед Хэллоуином Чуя находит его, сидящего на подоконнике в коридоре у кухни с крафтовым альбомом и пастельным карандашом в руках. В зубах зажата тлеющая сигарета, а взгляд красный, воспаленный, почти виноватый. Чуя тогда молча забрал чапман, и после одной тяжки щелчком выбросил в окно, взяв после руки Дазая в свои и отведя, словно безвольную, лишенную эмоций куклу в постель. Накрыл черным одеялом в катышках, погасил лампу и вышел, стараясь сдержать внутри плохое предчувствие. Слишком быстро меняется состояние этого чудика, и Чуя на самом деле не знает, что с ним делать. Заботится, целует, водит в чайную и там рассказывает что-то далекое и туманное про древние цивилизации и поверья, ловцы снов и водяных духов, а потом избегает, отводит взгляд, а если смотрит, то притворно смешно на людях и пусто, с долей невыраженного отчаяния наедине.       Тридцать первое октября наступило в семь тридцать пять утра, когда Чуя, худо-бедно продремав несколько часов, проснулся от громкого стука в двери, и, как был, в черной футболке и с отлежанными на одну сторону волосами, вышел на порог.       — Конфеты или жизнь! — в унисон прокричали Гин и Рюноске, стоящие по ту сторону двери. Ну, как прокричали. Гин прокричала, Рю пробормотал, всем своим видом показывая, что его в этом заставили участвовать принудительно. На обоих была увешанная искусственной паутиной черная одежда с блестками, пластиковые ножи с брызгами фальшивой крови и воинственный макияж.       — Очаровательно, — широко зевнул Чуя, не прикрывая рот, — а теперь съебитесь и дайте мне поспать.       — Ты сама доброта, — закатила глаза высунувшаяся из-за плеч Акутагав Хигучи, которую Чуя сперва не заметил, — воу, да твой костюм пострашнее наших будет, — четверокурсница опасливо с головы до ног поглядела оценивающе на Накахару. Тот скептически приподнял бровь.       — А что, это идея. Заявлюсь прямо так на концерт, пусть увидят истинное лицо студента.       Сон уже вряд ли пришел бы, а потому Чуя, включив электрический чайник, приступил к утренним процедурам, прокручивая в голове план действий на сегодняшний день. И внезапно план заканчивается на шести часах вечера в гримерке за пять минут до концерта в специально выделенном для вечеринки корпусе. Агата уже ушла настраивать инструментал, Люси и Кенджи помогают друг другу поправить кители, а он, Чуя, сидит перед Дазаем, дополняя последние штрихи образа. Лицо, выбеленное пудрой и белилами, черные провалы — хотя, обычный вид Осаму вполне мог бы обойтись и без грима — в глазницах, имитация швов на уголках губ, трехцветные, окрашенные разовым лаком волосы, и Накахара правда горд собой — так идеально выкрасить в черный, белый и красный пряди в хаотичном порядке мог только он.       — Не вертись.       Держа Дазая за подбородок, он подводит ему еще раз глаза для наибольшей выразительности, и задыхается от близости. Рука не дрогнет, убеждает он себя, когда отпускает чужое лицо напротив, и, признаться честно, Осаму, как и все они теперь, выглядит восхитительно угрожающе.       Выход на сцену. Багровый свет софит, и разноцветная публика в костюмах — вурдалаки, русалки, оборотни, шлюховатого вида единороги, вампиры — одобрительно ревет, встречая Kill insomnia.       Чуя кричит в микрофон:       — Ну что, мои маленькие ведьмочки и колдуны! Вы готовы устроить величайший шабаш всех времен?       Только не смотреть на Дазая. Только не смотреть на Дазая. Только не…       — Кто бы говорил про маленьких, Чиби, — явно наслаждаясь злостью во взгляде Чуи, Дазай крутит колышки на грифе. А Накахара тем временем прикидывает, считается ли за тяжкое преступление случайное убийство гитарой на сцене.       Люди — монстры под маской сегодня — отвечают кличем.       Дазай, прокрутившись на месте, отбирает у Чуи микрофон, заливисто хохоча.       — Давайте не позволим нашему солисту тянуть кота за яйца и-и-и поскорее начнем! — крикнул он, выбрасывая кулак вверх. Трехцветные пряди каскадом рассыпались вокруг белого лица, и Чуя грубым движением вернул себе микрофон.       Первыми вступили барабаны. Как бы Накахара не старался, но и под гримом Кенджи умудрялся выглядеть безобидно и миловидно, чего не скажешь о Люси, преобразившуюся в настоящую бестию. Начало концерта — Hang them high, кавер на MCR.       Сегодня привычное бешенство на сцене как нельзя кстати. Дазай напрочь игнорирует собственный микрофон, то и дело влезая к Чуе, чтобы выкрикнуть пару строк, и толпе это безумно нравится.       Осталось только засосаться в лучших традициях рока.       Так думает Чуя, прикрывая раздражением собственное желание.       Ох, Дазай чертовски хорош.       Уже через несколько песен он, вспотевший и разгоряченный, подлетает к Накахаре на припеве Don't stop me now, и проорав его хрипло в унисон с Чуей, внезапно прижимается со всей силы к его щеке с поцелуем, оставляя черный след от губ на выбеленной коже.       Люди в зале, кажется, сходят с ума, а вместе с ними и сам Чуя.       — Окей-окей, — вскидывает он, закончив, руки в примирительном жесте, — еще одна песня, и мы, так уж и быть, дадим вам минут пятнадцать отдышаться, что скажете?       Толпа гудит огорченно.       — Но зато какая песня! — выкрикивает Дазай, озорно подмигивая. Сердце Чуи не выдержит, точно не выдержит.       Минорные ноты вступают в игру. Накахара уже не помнит, чьей идеей было включить в список Arctic Monkeys, но идея оказалась безнадежно провальной для его одержимого сейчас одной персоной мозга.       Глубокий вдох.       I wanna be your vacuum cleaner       Breathing in your dust       В зале кто-то на эмоциях начинает плакать, узнав песню. Чуя безумно хочет к этому кому-то присоединиться, наблюдая за расслабленным лицом Дазая, что так легко ударяет — ударяет мягко — медиатором по струнам.       I wanna be your Ford Cortina       I will never rust       Осаму медленно подходит к стоящему на краю увешанной летучими мышами сцене Чуе, смотря слишком понимающе, слишком проникновенно — слишком и чересчур, как обычно и бывает с Дазаем, мать его, Осаму.       If you like your coffee hot       Чуя позволяет Дазаю приблизиться к микрофону и пропеть следующие строчки.       Let me be your coffee pot       Видит, как на ресницах осыпается белая тушь, как темные, слишком темные в полумраке сцены глаза смотрят не на струны, не микрофон, но только на него, Чую.       You call the shots, babe       I just wanna be yours       Я не знаю тебя. Не знаю о твоем прошлом и о том, что ты скрываешь. Но я знаю, что ты влюблен в масляную живопись, солнечный свет, всегда куришь чапман с ментолом и яблоком, ночами пишешь этюды, терпеть не можешь сидеть ровно на стуле, пьешь лимонный чай и кофе литрами, зажимаешь кисточку в зубах на манер сигареты, когда заняты руки, подолгу смотришь ночами на беззвездное небо.       Secrets I have held in my heart       Вечно бездельничаешь, но при этом умудряешься оставаться лучшим, часто опаздываешь, но не теряешь никогда обаяния, умудряешься бесить всех своим существованием, одновременно притягивая.       Are harder to hide than I thought       Не позволяешь другим обнимать себя, однако сам лезешь с объятиями ко мне. И я хочу знать, хочешь ли ты того же, что и я, ведь…       Maybe I just wanna be yours       …и это безусловная правда.       I wanna be yours       Дазай смотрит ему в глаза, когда песня кончается, и, сыграв финальный аккорд, ждет. А Чуя больше не ждет. Бросает микрофон, и стука от его падения не слышно в толпе, ведь на глазах у, кажется, минимум половины университета он…       I wanna be yours       …обхватывает лицо напротив ладонями и яростно целуя. На вкус это как губная помада, тональник и табак, мятная жвачка и вишня. Вкус обжигает рот, и Дазай в ответ запускает пальцы в Чуины волосы на затылке и ощутимо сжимает.       Чуя ослеплен.       Чуя оглушен.       И абсолютно наверняка влюблен.       — Дождитесь нас, — кричит он в зал с придыханием, — и, поверьте, мы еще удивим.       И видит, как Агата справа от него качает головой.       После такого вряд ли кто-то удивится сильнее.       — Эй, Накахара! Ты был ахуенен!       Чую, спустившегося в зал, сбивает с ног Тачихара. Тот, как всегда, выглядит взъерошенным, пластырь на носу отклеился с одной стороны и держится лишь на честном слове.       Пробраться к барной стойке сложно, плотная толпа окружает со всех сторон потными телами. Чуя матерится, когда ему на ногу наступает вурдалак с отвратительной маской. И нет, он наткнулся на него вовсе не потому, что высматривал разноцветную высокую макушку в полумраке клуба.       — Два шота с водкой, пожалуйста.       Незнакомый голос с грубоватым акцентом заставляет переключить на себя внимание. И, не дослушав историю Тачихары о случае ночного влома в мотеле, Чуя поворачивает голову.       И видит Дазая.       Он улыбается. Улыбается с сожалением, но твердостью, сидящему рядом парню в накидке с меховым воротником.       — Федор, сейчас не лучшее время.       — Неужели? Не позволишь угостить себя, Белоснежка?       Дазай улыбается уголком губ и остро, прищурившись, вглядывается в иностранца. Нет, Чуя абсолютно ничего не испытывает, нет, это не ревность запускает стальные когти в горячее сердце, когда видит, как Дазай смотрит на неизвестного Накахаре Федора. Так любуются давно знакомым человеком, привычки и повадки которого не первый год живут в памяти. Так наблюдают за величественным сфинксом, подпускающим к себе единиц. Да и те, на миг приблизившись к разгадке, гибнут в зыбучих песках.       Чуя вклинивается в их односторонний диалог.       — А меня не угостишь?       От ответного взгляда холодный пот выступает между лопаток. Глаза у него с фиолетовым глубоким оттенком, как осколки кварца, лежащие в самом темном, занавешенном паутиной углу.       — Отчего нет, Чуя, — протягивает иностранец узкую ладонь, обтянутую белой тканью перчаток, — будем знакомы. Федор. Федор Достоевский.