Perfect

      Обычно, когда кто-то умирает, идёт дождь. Это общее клише абсолютно всех произведений литературы, кинематографа и мультипликации. Природа оплакивает усопшего вместе с его живыми любимыми и так далее. Ну, вы знаете. Осаму всегда находил этот способ передачи трагедии весьма простым. Нет ничего сложного и оригинального в том, чтобы вставить грустную сцену с дождем, заунывным закадровым голосом или трагичным героем. Осаму был уверен, что ему абсолютно непременно нужно умереть зимой. Чтобы во́роны кружили над заснеженным надгробием, было холодно до покрасневшего носа и затекших рук. Чтобы был сизый горизонт и голые черные ветки. Холодная и величественная, безучастная к нему природа.       Надо же, Одасаку на свои похороны сумел собрать весь его виш-лист на конец жизни.       У его могилы собралось не так много людей, как он заслуживал. Да, пришли теперь уже бывшие коллеги, растворяясь в утреннем синем морозе со своими голубыми форменными воротниками, торчащими из-под черных пальто. Ни одного родственника — лишь Дазай на отшибе, ждущий, пока останется один на один с другом.             Холодно. Мороз кусает нос и щиплет щеки. Осаму снова забыл шапку. Старый синий шарф пахнет одеколоном Оды. И что-то острое, отчаянное скребёт в горле, раздирая трахеи. Дышать тяжело, и кажется Дазаю, что готов он лечь вот здесь, рядом с постаментом, прямо на присыпанный снегом грунт, и так заснуть, вдыхая пыль могильной земли, снег и призрачный аромат друга. Он мало чего боялся последнее время. По крайней мере, не признавал, что боится. Но сейчас Осаму понимает, не хочет, но осознает свой страх. Страх забыть этот аромат, когда он выветрится, страх, что сотрутся из памяти черты лица и та теплота, которая везде следовала с Одасаку. Страшно забыть голос.       Без него все будет совсем иначе. Это неправильно. Дазай уверен, что умереть должен был он.       — Напрасно Сакуноске бросился геройствовать, — роняет кто-то тихо над надгробием. И Дазай с ним абсолютно согласен.       Напрасно.       Когда он проснулся, в общажной комнате было уже пусто. Ацуши ушёл на пары, а в воздухе приятно пахло недавно приготовленным мисо-супом. Но самого Дазая от этого запаха лишь мутило. Он молча вперился взглядом в потолок — ровный, с почти идеальной отделкой. И вспоминал, как подолгу смотрел на другой, с огромной, замазанной штукатуркой и побеленной, а от того похожей на выпуклый уродливый шрам, трещиной, пересекающей наискось потолок. Хотелось спать и, абсолютно иррационально, что-то обнять. Появилась даже нелепая мысль взять тигра Ацуши, пока его нет. Однако перспектива хотя бы приподняться с кровати была слишком непосильной. К тому же, Накаджима уже несколько дней игнорировал его существование. Обижался за хомяка.       Раздался лай собаки за окном. Звук этот Осаму находил отвратительным. Он утруждает. Слышать глухой, утробный вой, резонирующий в глотке, обрывающийся короткими, гневными тявканьями, неприятно, это давит на слух, и в груди рождается, склизко ворочаясь, желание разразиться ответным тоскливым скулежом.       Устало потерев лицо, Дазай, силясь не развалиться, приподнялся, крепко, до белеющих костяшек и дрожащих пальцев, цепляясь за края кровати ладонями. Правое предплечье отчего-то ныло и при каждом движении вспыхивало острой болью. Дисплей показал пять процентов зарядки, семнадцать минут десятого и дату. Двадцать шестое октября.       Показал четыре пропущенных звонка от Чуи и семь сообщений. Читать Осаму не стал, лишь отложил телефон и взглянул за окно. Тяжелые гуталиновые тучи нависали над горизонтом, и, кажется, открой окно, свинец затечет дождем, просочится в растрескавшиеся от бухнущих в собственном соку мыслей извилины и будет червоточиной кровоточить, по капле точить и без того измученное сознание. Пальцы так и норовили вновь коснуться воспаленных век, дабы прикрыть их и не открывать более. Очертания плакатов на белой стенке под боком размывались, как если бы Осаму смотрел на них сквозь запотевший целлофан. Права была Юки — надо бы сходить к окулисту. А еще костоправу, мозгоправу и гробовщику. Но, если так подумать, прекрасно можно ограничиться только визитом к последнему.       Расписание жизни окружающего его мира Дазай знал идеально. К половине восьмого утра по четвергам на кухне собирались Чуя и Тачихара. Безошибочно определить, в каком настроении первый, удавалось по тому, с какой силой он ставит посуду на стол, насколько энергично варит овсянку и кофе. Ацуши же старался застать кухню в ее самом пустом и тихом виде, дабы по-максимому быстро сварить что-то простое и сытное, после чего он, пряча вечно горячие ладони в огромные рукава свитера, садился у стола в так называемой кухонной зоне самой комнаты, и молча ел, иногда по неаккуратности роняя ложку или неловко громко корябая керамическое дно синей глубокой тарелки. И Дазай сосредотачивается на незамысловатом прокручивании утренней рутины в голове. Вот сейчас напишет капсом Куникида с обилием вопросительных знаков и единственной целью — узнать, какого дьявола Осаму не на паре, ведь «прикрывать его ленивую задницу в обязанности старосты отнюдь не входит». Но колористика такая скука смертная, ах, он никогда не любил тщетные попытки идеально выкрашивать несчастные абстракции, а сон утром особенно хорош после долгой ночи, кто бы устоял перед соблазном пропустить эту тягомотину? Правильно, только личности на редкость ответственные, а ответственность благодетелью Осаму никогда не была. Что уж говорить, мало кто считал, будто они вообще у него были.       Как по расписанию, индикатор на дисплее загорелся зелёным, Доппо пунктуален, как и обычно, точно, как и предполагалось. Что Дазай ему ответит на этот раз? Оправдание в стиле «умерла кошка, сгорела собака, застрелился друг, не услышал будильник» не пройдет. Да и не скажет ведь он, в самом деле, что полночи провел на высотке, заливая тоску по старинному товарищу и скуку дешёвыми вином? Нет, увольте, много чести, того и гляди, Куникида его всерьез воспринимать будет, чего ему только не хватало! И так слишком много знает.       Наброски в неряшливой стопке угрюмо смотрели графитными глазами-точками на Осаму. Укоряли, видать. Через неделю контрольная точка по учебе и промежуточный просмотр, и Дазай не то чтобы не переживал — ему было безразлично на оценку преподавателей. Пока голос под черепом ворчал, что этого мало — этого мало.       Ко второй паре он успевал с запасом, и желания прогуливать анатомию особо не находилось. Однако Осаму продолжал пялиться в потолок, будто в надежде, что он соизволит на него упасть и избавит от тщетных попыток убиваться самому. Нужно позвонить Чуе, хотя бы просто написать «доброе утро». Так ведь положено, когда люди… Дружат? Целуются? Ну, знаете, обычно это зовут отношениями, а Дазай это никак не зовёт. Просто есть Чуя. И Чую хочется каждый день видеть. Донимать, шутить, трогать волосы, отбирать шляпу и рисовать-рисовать-рисовать. Самое красивое, самое изящное, самое свирепое и живое, что он видел здесь, по западную сторону океана. Чую хочется целовать, заставлять краснеть и смущаться. Вроде, это зовут симпатией. А Дазая зовут рисовать обнаженную натуру, и конечно он согласится. И конечно он отметит, что Чуя, мать его, Накахара, куда краше. И живее. И идеальнее.       Город за окном молчит. Свинцовые тучи давят все ниже и ниже, и Дазаю душно, он задыхается, как задыхался бы, будь это дубовая крышка гроба.       Отвратительное чувство.       Дазай падает обратно на подушку — всего на пару минут, лживое оправдание, и, сам того не желая, проваливается в тяжелое забытье, едва сравнимое со сном, а просыпается уже от чьих-то рук, что ощутимо потряхивают его за плечи.       Комната не пуста. Размытые силуэты склонились над ним и мельтешат в неуклюжем танце. Всполох рыжего, пятно серого, пятно бежевое и знакомое. Что-то до кровоточащего сердца родное проскальзывает в грубовато-усталых нотках, когда бежевое пятно требовательно трясет его за плечо. Рыжего всполоха нет, он привиделся. И, вглядываясь в серые обеспокоенные глаза, Дазай сам не замечает, как роняет тихое:       — Одасаку?       Лицо Куникиды на миг застывает в непонимающей гримасе. Он не знает, кто такой Одасаку. И уж тем более не знает, почему Дазай называет его этим именем. Вероятно, следует поговорить с ним об этом. Когда-нибудь потом.       — Осаму, я не Одасаку, — говорит Доппо так мягко, насколько только может при нынешней раздражительности, вызванной, в первую очередь, этим самым Дазаем, безалаберным и на редкость безответственным одногруппником.       Осаму смотрит глухо, неподвижно. Линия бровей, сведённых ранее к переносице, разглаживается, и он улыбается.       — А, точно, как я мог забыть. Пропустил спецку?       — Пропустил спецку, — кивнул Куникида, выпрямляясь и отпуская чужие плечи, от чего Дазай просто плюхнулся обратно на подушку. С тревогой Ацуши, стоящий позади Доппо, заметил тёмные бурые пятна на черном одеяле и серой простыне.       — Дазай, у тебя жар, — хмурится Куникида, прикладывая тыльную сторону своей ладони к сухому лбу под вьющейся темной челкой, — не хочешь сходить в мед часть, хотя бы? И не заражать тут весь корпус?       Ацуши продолжал мяться где-то на расстоянии двух метров от потенциального больного, думая, стоит ли в таком случае писать Накахаре, с которым и общаются-то они либо во время обедов, либо из-за Рю и Дазая, или же пока рано бить тревогу. Накаджима по своей природе не шибко обидчивый, но честно старался держать марку такового на протяжении нескольких дней. Однако теперь волнение и тревога вытесняли иные чувства.       — Да брось, Куникида, — легкомысленным тоном протянул Дазай, сбрасывая со лба чужую руку, внутренне передернувшись от столь внезапного вторжения в свое драгоценное личное пространство, — давай так: вы идете на пару и даете мне, скажем, минут пятнадцать, чтобы закинуться аспирином и собраться, и на пару я приду вовремя?       Почти можно было услышать, как щелкают шестеренки в голове Куникиды. Довериться Дазаю? Да змеи и те больше доверия заслуживают. Но, в общем и целом, не то чтобы Доппо действительно переживал. По крайней мере, так он говорил себе. А потому хмыкнул, кивнул и, уходя, оставил форму для объяснительной. Ох уж этот бюрократизм.       Ацуши же остался. По тому, как он пальцами теребит край рукава, Дазай понял, что он хочет сказать.       — Аспирин есть, честно.

***

      Неверный, мертвый искусственный свет неподвижно падал на гипсовую фигуру, повернутую в три четверти к студентам. Мягкий карандаш небрежно чиркнул по рельефной бумаге. Не то. Стереть резким бескомпромиссным движением. Осаму наклонил голову, хрустя затекшей шеей, исподлобья оглядывая группу на предмет дернувшихся от этого громкого в тихой аудитории звука. Но те, кажется, за два месяца почти успели привыкнуть, лишь у пару человек как будто бы шевельнулась какая-то часть тела, показывая отклик. Что-что, а хрустеть умопомрачительно, будто сворачивая несчастные позвонки, Дазай любил. Помнится, Одасаку первое время ронял что-то ненавязчивое про боли в старости и какие-то страшные медицинские диагнозы, однако это был не менторский тон Куникиды, а предоставляющий свободу выбора.       Хочешь доживать до старости? Нет? Дело твое.       Грифель коснулся бумаги. И, оставив кривую линию, карандаш выпал на линолеум с характерным деревянным стуком. Дазай непонимающе уставился на пальцы. Ладонь подрагивала и совершенно отказывалась крепко держать что-либо. Он сжал ее в кулак. Предплечье взвыло острой болью. Вероятно, это не критично.       С теорией вероятности, стоит отметить, у Дазая отношения не самые лучшие. Какова вероятность, что именно в этот момент времени закончится пара, и он поймет, что не сделал даже компоновку, не говоря о построении? Наверное, мала.       Однако студенты повставали из-за мольбертов, отправляясь на перерыв, и преподаватель, поправляя очки, грузно вылез из-за стола, намереваясь посмотреть прогресс занятия. Дазай вышел раньше, чем смог бы услышать нотации в свой адрес.       Какова вероятность, что в него на лестнице влетит обвешанный булавками в утыканной шипами, как ощетинившийся еж, кожанке староста второго курса дизайна и воззрится на него своими злыми синими глазами. На самом деле, на солнце они голубые, почти что разбавленная лазурь, но в такой пасмурный день — глубокий, холодный ультрамарин.       Вероятность оказалась стопроцентной.       — Дазай! Тебе инет обрубили? Схуяли ты не… — Чуя прикусил язык, рассмотрев человека напротив, и к злости во взгляде прибавилось нечто не определенное Дазаем по категории эмоций. — У тебя все нормально?       — А не должно? — Дазай склонил голову, и, почти невесомо коснувшись Чуиного запястья, обогнул его на лестнице, — увидимся позже, карамелька, дела.       Благо, Накахара не пошел за ним. «Наверное, тоже обиделся», — почти с восторгом подумал Осаму.       Кажется, потом пошел дождь. А Дазай оставил плащ в аудитории. И побрел прочь курить в переулок за корпусом. Ненадолго зависает в пространстве, наблюдая за женщиной у кофейной забегаловки через улицу. С тусклым выцветшим взглядом она стоит на пороге с тонкой сигаретой и картонным стаканчиком кофе. Так люди не говорят, молчат, но отпечаток мысли ясно виден на их лице. Что идёт пятый десяток, и снова драгоценные несколько минут отдыха, и снова кофе, сигарета и неизъяснимое чувство этой всепоглощающей, прорывающейся сквозь прорехи в броне тоски. Белая рубашка в блекло-голубую клетку, выглядывающая из-под синей тонкой куртки, линялые джинсы, иссушенные временем пальцы, тонкий росчерк дыма, и взгляд — абсолютно точно обещанная безнадёга. Дазай шарится по карманам и вытаскивает блокнот — миниатюрный, но плотный, и быстрыми, небрежными линиями переносит. Линии витрины, ступеней, грудная клетка под курткой, мимические морщины, угрюмый взгляд. Такое он любит. Такое он запоминает. Дазай не терпит самоанализ — он сопряжён с болью — но, вероятно, в подобных прохожих узнает себя. Еще десять минут до конца перерыва. Кровь проступала уже и сквозь рубашку, благо, темную сегодня, и Осаму, облокотившись о стену, весьма трагично по ней съехал, зажимая в ладони помятую пачку, мысленно отметив, что, вероятно, со стороны выглядит как неудачливый актер Голливуда, которому досталась роль торчка-суицидника. Мир вокруг стремительно меркнет. Дазай смог набрать давно неиспользуемый номер. Акико упоминала как-то, что в этом году собирается на практику в Нью-Йорке. Было бы неплохо, помни она, как реанимировать наглотавшегося просроченного аспирина и упавшего по чистой случайности на осколки от бутылки недоумка. Но женский холодный голос услужливо оповестил, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.       Дазай повернулся лицом к сизому небу. Моросил холодный мелкий дождь.

***

      Чуя плохо знал Дазая и ещё хуже — как оказывать первую медицинскую помощь при обмороке. Так уж исторически сложилось, что пришел он к этому выводу только после того, как обнаружил валяющегося на асфальте Дазая с плохо прощупываемым пульсом за мусорными баками недалеко от университета. Его потряхивает, когда он судорожно пытается определиться — вызвать скорую или дотащить до медпункта, который всего в семи минутах ходьбы. Дазай избавляет его от мучений решения: по-совиному моргает, когда хлесткие пощечины таки приводят его в чувства.       — Как грубо, Чуя, есть способы и поласковее разбудить Белоснежку.       А Чуя плакать хочет от злости и облегчения.       — Идиот, какого черта с тобой случилось?       Дазай хмыкает и устало ведёт плечами, по-спокойному недобро глядя в Чуины глаза. Отталкивает, возводит одним жестом, одним взглядом незримую, но ощутимую, непреодолимую стену. И Чуя рад бы за нее хоть заглянуть, но, как сказал бы, шутя, Осаму, ему не дотянуться. От взгляда передергивает.       — Дай посмотрю.       Чуя протягивает руку, чтобы схватить Дазая за предплечье, которое тот так явно неестественно держит, но пальцы нащупывают лишь воздух: от него отшатнулись, прижимаясь к кирпичной стене.       — Нет.       И вот снова. Чуя вглядывается в внезапно посерьезневшее лицо, сжатую линию губ, упрямое нечитаемое выражение в глазах с залегшими под ними тенями. Они оба знают, что сам Осаму сейчас больше десяти шагов-то не протащится, а потому Накахара, тяжело вздохнув, подходит к Дазаю с другого бока и закидывает здоровую руку себе на плечо. Ну, как закидывает. Он попытался, не учтя разницы в росте, отчего раздался тихий смешок. Сейчас пошутит. Чуя ткнул локтем бинтованный бок прежде, чем это случилось, и, проклиная весь мир и свой рост наряду с проказами обстоятельств, потащил Дазая в медпункт. Его дыхание опаляло Чуе ухо, а тепло чужого тела в такой катастрофической близости ощущалось особенно отчетливо. И Накахара даже готов взять назад свои слова — сказанные, разумеется, лишь мысленно — о том, что Дазай худощав. Крепкое, пусть и ослабшее сейчас тело наваливалось рядом, и Чуе задохнуться хотелось, раствориться в терпком, теплом и по-странному особенном аромате.       Студенческий фельдшер, Аврелий, — хмурый мужчина сорока лет с выцветшими, прозрачными серыми глазами — верно, подумал, что Накахара опять с кем-то подрался, когда увидел его с почти бесчувственной тушкой Осаму наперевес на своем пороге. Усадив худо-бедно его на кушетку, Чуя водрузился на стул рядом.       — Он упал в обморок на улице, — выпалил он раньше, чем врач успел бы его осудить за агрессию, — принимать помощь отказывается.       Фельдшер кивнул, вставая из-за стола и подходя к стеллажу с документацией, в нижней части которого лежали препараты по оказанию первой помощи. Внезапно в тихом, пропахшем средством дезинфекции и марлей воздухе раздался хрипловатый голос.       — Чуя, выйди.       Чуя прикусил язык, чтобы не сматериться.       — С чего вдруг?       — Я имею право, — Дазай улыбнулся уголком губ, будто знал, что в голове Накахары вопрос звучал несколько лаконичнее, — на оказание медицинских услуг без посторонних.       А вот это был удар ниже пояса.       — Выйдите, раз он так хочет, и не мешайте процессу, — фельдшер, держа в руках блистер с пилюлями, указал на дверь.       И выходя, Чуя, конечно, не преминул ею хлопнуть.       Обида затопила его до краев. Посторонний, значит? Кажется, Дазай не считал его посторонним, когда целовал, обнимал, отсасывал, черт возьми, под лестницей. Внезапная мысль — болезненная догадка — крошечной каплей переполнила чашу весов. Кто знает, может, Чуя для него просто мимолетное развлечение? Как Сасаки или другие девушки, с которыми Дазай так легко и непринужденно флиртовал при встрече? Не то чтобы Чуя сам хорошо понимал природу своих чувств к нему. Что-то ускользающее, желание быть рядом и отвесить с полдюжины подзатыльников за пренебрежение к своему здоровью, будоражащее кровь, опьяняющее чувство счастья, когда Осаму прижимался своими губами к его. Чую так раньше не целовали, как это делал он, а оттого вдвое обиднее.       И, сидя на последней паре по рисунку, что так неудачно оказалась совмещенной с живописцами, Чуя благополучно забросил построение гипсовой фигуры, спрятавшись за мольбертом и ломая голову над наспех расчерченной таблицей, содержащей в себе одну лишь колонку: «10 причин не встречаться с Дазаем Осаму».       Черная ручка вертится в пальцах с ободранным лаком. 1. Суицидальное поведение.       Что-что, а иметь участь регулярно вытаскивать любимого человека из петли Накахару отнюдь не прельщает. Он не припомнит явные попытки Дазая, разве только упомянутые им, однако сам факт присутствия ежедневных шуток и вполне серьезных рассуждений на тему самоубийства не радует. 2. Он живописец.       Над этим пунктом Чуя не сомневался ни секунды. Он питает безусловную любовь к яркому и выразительному, однако краски, материалы и постоянный бардак, идущий с этим — а, значит, и с Дазаем — его напрягает. Да и сама кафедра живописи та еще шутка жизни — только эти студенты умудряются бить рекорды по бессонным ночам, количеству выпитого кофеина и попыткам суицида, и, помяните слова Чуи, Дазай внес в эту статистику свою лепту. Накахара понятия не имеет, откуда вообще у гребанного живописца берется — бралось — время на такую энергозатратную штуку как отношения. Из чего вытекает следующий пункт. 3. Ненадежное сексуальное поведение.       На самом деле, причина серьезная. Где гарантия, что Дазай как партнер не изменял девушкам? А парням? Сасаки он изменил минимум с Чуей, отчего сам он чувствует себя иногда не особо комфортно несмотря на то, что сумел убедить нечто похожее на совесть в отсутствии собственной вины в их расставании.       Шестерёнки крутятся, ручка щелкает, Тачихара начинает подозрительно коситься в его сторону. Преподаватель вышел минут так пятнадцать назад, и все знают, что ближайшие полчаса их трогать не будут — что вообще можно выстрадать за последние тридцать минут? По аудитории разносится запах риса — Гин достала контейнер с уже давно остывшим обедом и принялась меланхолично жевать, сверля взглядом скол на гипсовых мышцах перед ней.       Двери распахнулись, и девушка опустила палочки с едой, скрывая их за мольбертом, однако спустя мгновение выдохнула и продолжила трапезу. А Чуя буквально услышал, как трескается ручка, сжатая резким движением пальцев. Вернулся Дазай.       Чуя, если так подумать, мог бы быть неплохим шпионом. Сидит себе на стуле с поднятыми ногами и абсолютно не подает признаков жизни — знает, что теперь за широким деревянным планшетом Дазаю его видно не будет. А сам наблюдает. Как Осаму отрыл в шкафу пятидесятисантиметровые линейки, хранящиеся там для черчения, и, выбрав деревянную, взмахнул на манер шпаги. По аудитории разнеслись смешки. Вторую линейку, стальную и более узкую, схватил Тачихара. Чуя хмыкнул. Предатель. Разумеется, мало кто теперь оставил внимания постановке, только Куникида, недовольно зыркая в сторону дуэлянтов, продолжил штриховать уже построенную фигуру. Мичизо делает резкий выпад и шутливо колет Дазая в бок, который делает вид, будто падает, пронзенный клинком. Однако грохот от падения реальный, и Чуя выглядывает из-за мольберта, вытягивая шею и ища глазами упавшего.       — Рюноске? Ты что здесь забыл?       Осаму уселся на пол рядом с черным стулом, и только теперь Накахара понял, что бесформенная темная субстанция, на которую он сперва не обратил внимания и на которую так неудачно свалился Дазай, оказалась задремавшим на коленях Акутагавой, чья голова лежала на руках, опирающихся о стул. Черная тень пошевелилась, явив холодному электрическому освещению заспанное лицо с полосками через всю левую щеку от обивки сиденья.       — А, что?       Дазай прыснул со смеху, хватаясь за плечо Акутагавы.       — Ты похож с этими полосками на Эрена, — указал длинным пальцем себе на щеку, — ну, знаешь, после превращения в титана, — и под недоумевающим взглядом Рю коснулся отметин на его скулах. Кожа под пальцами Осаму мгновенно отдала румянцем. Акутагава отпрянул, помотал головой, и, покачнувшись на крутом повороте, вылетел стрелой из кабинета. Молчавшая до этого Гин рассмеялась.       — Он пришел подождать меня, а потом случайно заснул на стуле. Собственно, я думала, он просто лежит в такой эксцентричной позе, а…       Не закончив, девушка хихикнула, бросила быстрый хитрый взгляд на Дазая и высовывавшегося из-за дальнего мольберта Чую и вышла за братом.       Накахара еле успевает спрятать голову за планшетом, а Осаму и сам отчего-то не спешит к нему идти. Таблица с одинокой колонкой пополняется на один пункт. 4. Полное пренебрежение личным пространством.       Ввалиться варить кофе в чужую комнату в шесть утра? Хуйня вопрос. На публике обнять без спроса вместо «здрасьте» или, как сейчас, коснуться так бесцеремонно чужого лица? Не проблема. Нет, думает Чуя, мне это совсем не нравится. Вероятно, он испытывает легкое дежавю — уже ведь убеждал себя с неделю так назад в провальности идеи встречаться с Дазаем, и даже список составлял, но лишь мысленно.       Тачихара тыкнул его пальцем в плечо — закончилась пара — и Чуя уставился на четыре жалкие причины. Пальцы сами рефлекторно сжали лист бумаги в небрежный комок. Неожиданно Накахара почувствовал приступ отвращения к самому себе. Дазай, быть может, из последних сил старается не показать плохого самочувствия — в том, что оно плохое, сомневаться не приходилось, — а он, Чуя, пытается найти причины с ним не взаимодействовать? Выходя из аудитории, он кинул небрежно скомканные десять причин, из которых написано было лишь четыре, в рюкзак и ретировался на первый этаж к кабинету фельдшера. День клонился к вечеру, и чем ближе стрелка часов была к шести, тем сильнее сгущались тучи. Моросящий мелкий дождь действовал на нервы даже будучи за каменной стеной, но Чуя уже с тоской ожидал, как промокнет снова. Хотелось солнца. Яркого, золотистого, теплого. Чтобы бросало блики на тротуар, плавило оледеневшие в преддверии скорой зимы человеческие сердца. Но отметка на шкале термометра продолжала неумолимо сползать с каждым днем все ниже, не оставляя и надежды на последние счастливые теплые деньки.       Фельдшер собирался заканчивать смену, когда заявился Накахара.       — Э… Здрасьте еще раз, я тут, — Чуя судорожно обвел взглядом кабинет, пытаясь придумать весомую причину своего появления, которая аккуратно могла бы подвести диалог к состоянию Дазая, — неважно себя чувствую, и…       — С вашим другом сейчас все в порядке, он ушел полчаса назад, — перебили его, — однако, — серые глаза глядят из-под очков проницательно и грустно, — я не уверен, что ему помешала бы дружеская помощь. Недосып, потеря крови и общее недомогание — не слишком серьезно, но над вторым пунктом есть повод задуматься.       — Потеря крови? — пустым голосом переспросил Чуя.       Аврелий хмыкнул.       — Он сказал, что якобы случайно упал на осколок бутылки. Рана действительно выглядит, будто бы от стекла, однако я не уверен в случайности падения.       Больше Чуя слушать не стал. Пробормотав благодарности, он выскользнул из кабинета, стремясь поскорее покинуть здание университета. От мешанины мыслей в черепе стало жутко, тесно и душно. Так вот ты какой, Дазай Осаму. Случайно падаешь на осколки бутылок и не хочешь, чтобы другие знали о твоей уязвимости.       У Чуи было меньше часа на моральную подготовку к репетиции. Хэллоуин всего через несколько дней, костюмы готовы, украшения, осталось всего-то отточить до блеска пару композиций, вот только половина группы косится все ещё косо на Дазая из-за самоубийства той девушки, а сам он не то что не объясняется — любого диалога избегал, молча перебирая струны. Накахара заглянул в его комнату, надеясь пойти вместе на студию, однако нашел лишь Ацуши, клюющего носом над конспектом по информатике. Постель Дазая была не заправлена и пуста, на столе — остывшая кружка недопитого чёрного кофе среди хаоса материалов. Чуя поморщился. С последнего визита к Осаму беспорядка на его половине комнаты явно прибавилось.       На репетицию Накахара подошёл последним. И застопорился на пороге, сжимая пальцы в кулаки в карманах джинсовки, когда увидел заливисто хохочущего над собственной шуткой Дазая и усмехающуюся в ладонь Агату. Нет, Чуя, разумеется, не ждал, что Осаму будет вести себя как умирающий лебедь, но и не ждал такого прекрасного с его стороны настроения. Взметнулись тёмные волосы — Дазай резко обернулся к двери — и на миг уголки губ опустились, прежде чем снова растянулись в улыбке. Двумя пальцами Осаму отсалютовал от виска, но момент был упущен: Чуя не хотел верить его веселью.       Вероятно, Агате могло показаться, что все вернулось на круги своя. Дазай гиперактивно носится по сцене, задирая Чую, а Чуя… А Чуя не возвращается на свою орбиту и не реагирует привычной агрессией на довольно примитивные провокации, как делал это раньше. Поет, а сам бросает жгучий взгляд из-под рыжих ресниц в сторону гитариста, и Дазай невольно теряет задор, поняв, что сегодня останется без излюбленной игры «доведи дело до драки с Чуей за три минуты». К слову, иногда ему хватало и двух. На этот раз не сработала даже отнятая шляпа, которую нагло сорвали с рыже-карамельных волос во время интро. Накахара просто цыкнул в микрофон и ленивым движением ударил Дазая каблуком ниже колена, отчего тот выронил злосчастную шляпу, и та упала на сцену, звякнув серебристой цепочкой. И снова те же действия, однако Чуя не тешит чужое самолюбие своей бурной реакцией.       — Так неинтересно, — буркнул Осаму, нарочито обиженно отходя на несколько шагов от Чуи. Накахара продолжал наблюдать искоса, подмечать движения чужой забинтованной руки, напоровшейся на стекло по причинам сомнительным и неизвестным. Как бы Дазай ни старался, двигалась она не так свободно, как здоровая, а оттого в секундно сошедшихся на переносице бровях, прикрытых на мгновение веках, поджатых губах Чуя угадывал, в какие моменты рана отдавала особой болью. На утро саднить и ныть будет ужасно, а потому, заметив, что Осаму начинает замедляться и мазать мимо струн, дождался последних аккордов и вернул микрофон на стойку, покачав легонько Агате. Люси и Кенджи уставились на него в недоумении — чтобы Чуя, и раньше захотел окончить репетицию?       — Думаю, мы будем готовы, пару репетиций перед Хэллоуином, и хватит.       — Что, выдохся, Чуя-кун?       Дазай храбрился, старался держать расслабленное лицо, но пальцы правой руки заметно подрагивали, а на лбу выступали бисерины пота.       — Кто бы говорил, — хмыкнул Чуя, отворачиваясь от Осаму.       — Ой, да ладно тебе, меня бы ещё на полчаса точно хватило, — Дазай облизал быстро пересохшие губы и, вопреки своим словам, стал укладывать гитару в черный потёртый чехол, обвешанный булавками.       До общежития они шли вдвоем. Агата с Люси и Кенджи будто нарочно, ссылаясь на дела, оставили их наедине. Мелкий моросящий дождь неприятно заносило ветром в лицо, швыряя капли в глаза. Дазай смешно жмурился и отплевывался, как большой несуразный кот. И, вероятно, желание схорониться от дождя побудило его предложить Чуе свернуть с намеченного пути и заглянуть в ближайший книжный. Накахара соглашается — сам уже вымок, идиотская привычка ходить без зонта однажды его добьет. Дазай, должно быть, в принципе питал к зонтам неприязнь — будто из чувства долга мок всегда, несмотря на обстоятельства, отдавая своеобразную дань плохой погоде.       Однако книжный оказался закрыт раньше времени. Из-за непогоды ли, проблемы на складе — этого они не узнают. Осталось им вдвоем жаться под козырек, обреченно наблюдая, как моросящий дождь за считанные минуты превратился в хлещущий в лицо ливень.       — Опять льёт.       — Ага.       — Хотелось бы уже чего-то вроде солнца.       — Ага.       — Хотя зачем мне ещё одно солнце, если есть ты.       Накахара буквально услышал в словах Дазая его идиотскую ухмылку, вздохнул и повернулся таки к живописцу.       — Будем говорить о погоде? Или, может, о том, когда и где ты успел найти битое стекло и случайно упасть на него?       Дазай внезапно рассмеялся.       — А доктор Аврелий тот ещё сплетник! Я-то думал, мою маленькую врачебную тайну оставят сугубо неприкосновенной.       — Ну да, — ядовито начал Чуя, — зачем посторонним знать, что с тобой происходит.       Дазай на миг замер, перестав покачиваться из стороны в сторону, как всегда делал в момент безделья.       — А ты не хочешь быть посторонним?       — Я…       Чуя прикусил язык. Неужели не очевидно?       — Да. Не хочу, — Чуя мысленно отпустил себя, оставив все нерешенные мысленно вопросы на потом, и шагнул под стену дождя, — и, знаешь, посторонним я не даю трогать свои волосы. И не готовлю крабов. И не лежу у них на коленях.       Осаму не сводил с него взгляда. Протянул руку, касаясь медных от влаги прядей, вероятно, как и Чуя, вспоминая тот вечер, когда состоялось секундное неудачное знакомство с его мачехой. Рвано вздохнул — запах озона и воды бил в замутненный разум — и, схватив крепко Чую за запястье, бросился бежать обратно к кампусу. Накахара бежал рядом, мертвой хваткой вцепившись в мокрые, но теплые и надежные пальцы. Весь мир сошелся на размазанном свете фонарей, громко хлюпающих по лужам старых конверсах Дазая, бьющем по ушам ветре и смехе рядом. Лишь спустя несколько минут бега, когда они, выдохшиеся и промокшие, остановились на крыльце общаги, Чуя понял, что смеялся вместе с Осаму. Тот тяжело дышал, согнувшись и опираясь руками о колени.       — Боже, я слишком стар для этого, — взмолился он, с хрустом выпрямляясь и теперь отгибаясь назад, запрокинув голову.       — Ой, да брось, — Чуя фыркает и трясет промокшей шляпой, — сколько тебе там, двадцать? Двадцать три?       Дазай хмыкнул, облизывая с губ дождевую влагу.       — Около того.       Охранник глядел неодобрительно, когда улыбаясь и глупо хихикая два вымокших студента предъявили ему пропуска. Чуя плелся по лестнице, хватаясь за перила и позволяя приятному чувству усталости брать над собой верх. Неудивительно, что в какой-то момент он промазал мимо ступеньки и полетел было носом в кафель, но успел вцепиться в руку идущего рядом Дазая. Тот поморщился и помог восстановить равновесие. Запоздало Чуя заметил, что схватился именно за раненную руку. Осаму заметил его взгляд и спрятал предмет пристального изучения в карман песочного плаща, потемневшего от воды на пару тонов.       Перед коридором на их этаже он резко остановился, отчего Чуя впечатался лицом в его спину.       — Признаю, ты имеешь право на честность. Давай так, — лукавая улыбка тронула губы Дазая, — ты готовишь мне шоколадные печенья, а я отвечаю на твои вопросы.       Накахара нахмурился.       — Сейчас?       — Нет, конечно после душа, — состроил рожицу Осаму, и скрылся за дверью, оставив недоуменного такой простой сделкой Чую глядеть в пустоту. Но почему бы не сделать условия сделки еще проще.       — Только если ты готовить будешь со мной! — звонко кричит Чуя, и невольно улыбается, слыша приглушенное стенами «да я с радостью».       Ночь обещает быть долгой.