Цена

      Поцелуй долгий, но абсолютно невинный, его и поцелуем трудно назвать. Женщины, затаив дыхание, прижимаются к губам друг друга.       Эмма цепляется пальцами за ткань платья с боков, комкает её и тянет. Не притягивает к себе, но и не отталкивает. Ей просто необходимо почувствовать что-то, кроме тепла поцелуя, понять, что всё реально. А глаза по-прежнему зажмурены. Реджина с тихим дрожащим вздохом отстраняется. — Эмма, — шепчет она, — посмотри на меня.       Блондинка сглатывает, качает головой, а пальцы грозятся проделать дыры в бархатистой ткани платья — так крепко она вцепилась.       Если поцелуй — просто фантазия, какой смысл продлевать её? Столкновение с реальностью неизбежно, слова сказаны. Скоро Свон прогонят из города, из памяти. А, если быть точнее, она сама убежит сломя голову. Так зачем мучить себя ещё больше? Открой глаза и дай этому произойти…       Свон собирает остатки мужества. Реджина это чувствует. Не может не чувствовать, ведь её одежду тянут сильнее. После тяжёлого шумного вдоха потемневшая зелень глаз обречённо встречается с таким же тёмным карим взглядом.       С минуту женщины молча смотрят, разглядывают, изучают лица, силясь прочесть даже самые крошечные отпечатки мыслей. В зелёных глазах беспокойство и ожидание. Карие же смотрят с пониманием. Но что она поняла? Наконец связала логической цепью события нескольких лет? Поняла, какую боль всё это время Спасительница прятала за широкой улыбкой? Или что на Робина никто не посягает и не посягал вовсе? А поцелуй? Жалость? Утешение?       Какое бы понимание ни снизошло на Реджину Миллс, Эмме его явно недостаёт. Но гадать больше незачем.       Полные губы раскрываются, но тут же смыкаются вместе — их обладательницу опередили с вопросом. — Ты ненавидишь меня? — Вопрос даётся слишком легко, как если ты знаешь ответ и только и ждёшь подтверждение.       Брови брюнетки на мгновение подпрыгивают в удивлении. Всего на мгновение, после чего черты лица смягчают грусть и усталость. Уголки губ приподняты в полуулыбке. — Я не ненавижу тебя. — Но ты была зла… — хмыкает Свон, отводя глаза, — очень зла. — Она прижимает ладонь к груди, потирает кожу через ткань и морщится от воспоминаний. — Почему не злишься сейчас?       Не только Свон поймана в водоворот различных чувств. Злость. Ушла ли она? Нет. Но изменилась, как под влиянием температуры вода меняет состояние. Ледяной гневный зверь был остужен извержением вулкана вопреки законам физики. Для его восстания недостаёт деталей. Знания недостаточно. Зависший в воздухе он ждёт ответа, а получив их, либо погрузится в вечный холод, либо оттает. И только Эмма прольёт свет на его будущее. — Как долго это продолжается? — Голос брюнетки не тронут волнением, но дыхание замирает.       Блондинка шумно выдыхает, часто моргает, а после одаривает подругу долгим хмурым задумчивым взглядом. — Разве это имеет значение? Я не могу исправить прошлое, Реджина. Я не могу вырвать себе сердце, чтобы это прекратилось. Я жалею, что никто не может этого сделать. Только не понимаю, зачем все эти разговоры, когда всё уже испорчено. Мы больше не будем близки… — Просто ответь. — Два года, — хмурится Свон и поднимается на ноги. Она слишком устала, чтобы долго сопротивляться. Инстинктивно женщина направляется к шкафу. Подсознание подталкивает закончить начатое утром дело, а ладонь упирается в гладкую поверхность. Отчего-то тело расходует резервный запас энергии для нелепой борьбы с разумом. — Почему ты подтолкнула меня к Робину? Почему не стала бороться сама, когда меня едва ли не заставила? Струсила потому что… — Твоя сказка с ним. Это судьба, — звучит помято и неуверенно.       Миллс встаёт с пола, а затем подходит к подруге. — Не ты ли говорила, что мы сами творим свою судьбу? Что она только в наших руках и никакой горе-сказочник не может этого отнять? — Пусть так. Но не глупо ли идти туда, где ничего не светит? Сказать о чувствах, чтобы получить поцелуй из жалости, коим ты наградила меня несколько минут назад? — Эмма горестно усмехается, оборачиваясь к брюнетке.       Та крепко стискивает зубы и в который раз за вечер вторгается в личное пространство подруги. Блеск в карих остаётся без внимания. Впрочем, и времени на замечание не остаётся: губы снова соединяются в поцелуе. От прежней невинности и след простыл. Касание пылкое и настойчивое. Реджина скользит по тонким губам языком, призывая принять его, принуждает сдаться под его натиском. И губы размыкаются. То ли от удивления, то ли в поражении. Так или иначе язык проникает внутрь, скользит уверенно и требовательно, вырывая ответный глухой стон. Пальцы путаются в светлых волосах, сжимают их. Очередной стон Спасительницы разрывает поцелуй.  — Это тоже, по-твоему, жалость? — Обжигающий взгляд Реджины мечется по удивлённому лицу напротив. — И это… — Свободной рукой брюнетка касается шеи, спускаясь ниже. Пальцы в волосах сжимаются сильнее, а губы со смазанной на них алой помадой вовлекают в новый поцелуй. Женщина терзает губы укусами, следом зализывает следы и толкается языком вглубь рта. Каждое движение отзывается разрядом в теле. В телах обеих.       Эмма стоит как вкопанная, не осмеливается сделать хоть что-нибудь. Женщина слишком привыкла к неосуществимости желаемого, и обратное просто отвергается и кажется некой безумной игрой. Игрой без правил. Без чёткостей и определённостей.       Свон отвечает на поцелуй онемевшими губами. Вяло, смазанно. Робкое касание кончиком языка — слабая попытка отразить властную нападку языка мэра. Чтобы прекратить? Перехватить главенствующую роль? Оба варианта обречены на провал. Стон, вызванный прикосновением к груди, тому подтверждение. Руки Реджины с большей уверенностью блуждают по телу. Плечи. Спина. Грудь. Рубашка не защищает от невидимых глазу отметин. Отпечатков в глубинах памяти, что никогда не стереть.        Руки… Как много они могут сказать своими движениями! Порывистые поглаживания вдруг обрываются, когда ладони женщин соприкасаются. Эмма выставила барьер, демонстрируя ладони. Реджина стирает границы. Она опускает чужие руки на свои бедра, прижимает их к себе, а затем обрывает поцелуй лёгким укусом. Её дыхание частое и глубокое, взгляд затуманен. — Посмотри на меня, — выдыхает брюнетка. — Разве то, что ты видишь, похоже на чёртово утешение?       Нет.       Эмма сглатывает.  — Думаешь, я испытываю к тебе одну лишь жалость?       Дыхание Свон сбивается, когда её пленённая ладонь скользит по бедру Реджины, когда пальцы вжимаются в нежную кожу, а платье послушно ползёт вверх. Эмма закрывает глаза, впитывая ощущения под пальцами. Она дрожит, не замечая этого, погружённая всем своим сознанием в тепло и мягкость кожи Миллс. А пальцы продолжают свой путь.       Всё ещё ведомы? Быть может, частота дыхания дурманит рассудок. Соприкосновение пальцев с влажным кружевом отключает его напрочь. Обоняние улавливает едва различимый запах желания. Рот наполняется слюной только от мысли о вкусе. Блондинка с тихим стоном запрокидывает голову назад. До слуха доносится ломаный шёпот Реджины, а смысл сказанных слов не может пробиться через стену ощущений. Биение сердца в ушах. И на кончиках пальцев.       Миниатюрная женщина подаётся вперёд, прижимаясь всем телом к телу Спасительницы. Полные губы дрожат, касаясь напряжённой шеи. — Эмма… — Шёпот наполнен мольбой и призывом. Сигнал к действию, что невозможно игнорировать.       Шумное дыхание и стоны. Шуршание одежды, скрежет каблуков по полу, а за ним — короткий скрип постели, принимающей разгорячённые тела.       В словах больше нет необходимости. Поцелуи оставляют за собой отметины, заставляют извиваться и просить о большем. Много большем. Нет ни сил, ни желания медлить. Только взять, получить, отдать. Женщины замирают лишь тогда, когда вся одежда сброшена на пол. Голодные, безумные взгляды встречаются, а руки скользят вниз, к манящей влаге.       Вибрация звонка медленно утаскивает под кровать упавший при раздевании телефон Эммы.       Для женщин же ничто не имеет значения. Они глухи ко внешнему миру и единственный звук, который они хотят воспринимать — ноты наслаждения собственного дуэта. Безумный ритм отдается покалыванием в мышцах, разрывает изнутри, из-под кожи. Жужжание под кроватью обрывается и через несколько секунд повторяется вновь.       Проникновение пальцев срывает крики. Ощущения невероятно сильны, и всё вокруг меркнет, как если бы мир исчез, оставив в ярком белом коконе два обнажённых, прижатых друг к другу тела. Стоны и вздохи, изгибы и выгибания. Совершенное слияние тел и душ в неизменном сопровождении волшебных искр. Искры повсюду: в глазах и сердцах. Всё пространство спальной комнаты заполнено разноцветным мерцанием. Даже когда дыхание женщин становится ровным, а ласки сменяют объятия, всё искрит. А может быть, и весь Сторибрук сияет как новогодняя ёлка?       Волшебство не проходит бесследно. Оно несёт за собой либо чудо, либо проклятие. Но никогда ничего…

***

      Тяжёлая дорожная сумка брошена на заднее сиденье жёлтого автомобиля. Хлопок двери. Ещё один. Радио вещает прогноз погоды, а мотор рычит в готовности. Эмма Свон небрежно стягивает резинкой волосы на затылке, вцепляется пальцами в рулевое колесо.       Тяжёлый вздох, а за ним решительное нажатие педали. Зелёные глаза устремлены на дорогу. Блондинка не разглядывает дома и улицы — они изучены вдоль и поперёк. Всё, о чём думает женщина сейчас: не поддаться глупым мыслям о страхах, о сказочном предназначении и прочем. Она решила начать всё сначала. А на чистой странице не должно быть клякс и помарок из прошлого. И сказок с их заковыристыми сюжетами. Добро может оказаться злом, зло — добром. И чёрт знает, что со всем этим делать и стоит ли вообще.       Из всей этой неразберихи Свон уяснила одну важную истину: нет истинно добрых персонажей и обречённо злых. Есть люди, которые делают разные шаги, сворачивают куда не следует, ищут свой путь, ошибаются, меняются сами и меняют выбранную сторону, за что и получают каждый свой «ярлык».       Эмма ошибалась и будет ошибаться впредь. Каждая дорога кажется верной, пока не ступишь. Как и сейчас.       Нужно только сделать шаг, а дальше — время покажет. А точнее, два шага: шаг к черте между прошлым и будущим, а за ним — новая жизнь. Сегодня будут сделаны оба.       «Жук» сбавляет скорость, приближаясь к дому под номером сто восемь.       Эмма мнётся на пороге в нерешительности. Её намерения серьёзны как никогда, и всё же женщина взволнована и напряжена. Она покусывает нижнюю губу, заламывает пальцы, но выпрямляет спину и жмёт на кнопку звонка. Мгновения в ожидании усиливают волнение, сердце гулко стучит.       Сомнение вдруг захватывает разум всяческими мыслями, только укрепиться им не даёт отворившаяся дверь.       Реджина Миллс как всегда идеальна в своём строгом деловом одеянии: уложенные волосы, неброский макияж и спокойная полуулыбка.  — Реджина… — очередной тяжёлый вздох, — Я думаю, что будет лучше, если я…       Брюнетка хмурится, глядя на Эмму, поджимает губы, подкрепляя недовольство приподнятой бровью. Очевидно, лицо Свон уж слишком чётко отображает все её мысли.  — Эмма, — закатывает глаза мэр, — тебе нельзя думать, ты ужасна в этом деле. — Выражение её лица смягчает тепло улыбки.  — Реджина, я серьёзно…  — Заткнись и тащи свой гардероб в нашу спальню, — предотвращая возмущение, Миллс затыкает блондинку поцелуем в губы, а после добавляет: — Ты такая трусиха!       Эмма только и делает, что улыбается во весь рот. Да, трусиха.  — Твоя. — Женщина возвращает поцелуй, а после направляется к автомобилю, чтобы забрать сумку с вещами.