меркьюри

kisnou — my love

      На часах было 18:53. Они явно отставали или не шли вовсе, потому что Чонгук мог поклясться — он сидел здесь целую вечность. Секундная стрелка в голове Чона прошла целых два круга, но на часах не сдвинулась ни на один. — Я ознакомился с делом, мистер Чон, — детектив Ким похлопывает в руках исхудалую папку, наспех прошитую пожелтевшими нитками. — И знаете, что необычного я там заметил?       Чонгук молчит и лишь вопрошает глазами. Большими, затуманенными, будто песком припорошенными. За время своей работы Намджуну ни раз приходилось встречаться с такими — обесцвеченными, глазами людей, держащихся за последнюю надежду. Знаете, в медицине это называют агонией. Пограничное состояние организма, предшествующее наступлению смерти. Оно связано с активизацией механизмов, направленных на борьбу с угасанием жизненных сил. Агония — это последний вздох перед смертью. Когда, казалось бы, всё потеряно, ты из последних сил бьёшься, трепыхаешься, пытаясь выбить из лап Смерти последние минуты жизни. Даже не осознавая, что всё это напрасно. Очень жаль, когда это наступает в столь юном возрасте — Чонгуку двадцать два, насколько известно Намджуну. Впереди у него целая жизнь, но кажется она оборвётся всего через несколько мгновений. — Ничего, — детектив качает головой и садится на край стола против Чонгука. — За последний год пропало свыше семи тысяч человек и это только по Сеулу. Дело рядовое. Тело не найдено, а как говорят в отделе: нет тела — нет проблем. И я понимаю, что над этим никто даже заморачиваться не хотел, — мужчина открывает первую страницу и пробегается глазами по досье, пока у Чонгука сердце пропускает удар. С пожелтевших страниц на детектива пронизывающе и холодно смотрят глаза, смотрят прямо и без опаски. Такой взгляд обычно бывает у людей волевых или у тех, кто слишком много в жизни повидал. — Парень без родни, без какого-либо багажа за плечами — белый лист. Знаете, по-моему единственный человек, который о нём вспомнил — это вы.       Кадык Чонгука тщетно ходит вверх-вниз, и, кроме назойливого гула в ушах ничто не нарушает тишину в небольшом кабинете, выделенному детективу для допросов. Тишину жуткую, сквозящую, и Чонгук не понимает сразу откуда взялся этот звон в ушах, как будто его мозг пытался поймать нужные радиочастоты, но от этого лишь крошился на мелкие частички. Как будто где-то в миле отсюда разорвало снаряд и повыбивало окна по всей округе. Чон только надеялся, что это не у него в голове оторвался какой-то капилляр, который непременно приведёт к кровоизлиянию в мозг. — Он не мог, — Чонгук сверлит пол, где кафельная плитка начинает откалупливаться прямо под ножкой его стула. — Не мог так просто уйти, — Чон начинает чувствовать биение сердца где-то у себе в глотке. Или ему просто так кажется? Но чувствовать это настолько погано, что хочется выплевать из себя гадкий ком, который душит и не даёт нормально вздохнуть. — Тело не найдено, — он с трудом сглатывает. — За пределы страны не выезжал — они пробивали! Он же должен быть где-то! Люди просто так не испаряются… — Чонгук, давайте на чистоту, — Намджун молчит с долю секунды и откладывает папку на край стола, поправляя очки кончиком пальца. — Вы понимаете, что вариантов бесчисленное множество? И большинство из них далеко не с благополучным исходом. Вам действительно так важно знать правду? — Да.       Кто-то в черепной коробке истерично кричал Чонгуку, что ему это вовсе не надо — либо отголоски шума в ушах от прилива крови, либо это покидала его последняя здравая мысль. Проницательные глаза напротив достаточно долго сверлили ему переносицу, наверняка размышляя над тем зачем же он, молодой парень, лезет в эту пучину ворошить прошлое спустя практически год, затем наконец перемещаются на пальцы, бесцельно теребящие край футболки, и возвращаются обратно к переносице. — Пойдёмте, подвезу, — Ким снимает пальто со спинки кресла и протягивает руку в сторону двери, предлагая Чонгуку выйти первым, на что тот, бледный мертвецки, покорно поднимается со стула, прихватив свою тонкую ветровку и идёт на выход.       Детектив невесело качает головой вслед уходящему Чону и думает, что ему парнишку жутко жаль. Рассыпался. Намджун видел в нём горе, такое бесконечное. Он был покинутым, оставленным. И глаза его, о, эти глаза, Намджун никак забыть их не мог.       А дело, исхудалое и ненужное убирает в свой чёрный портфель.

«Ким Тэхён, 22 года на момент исчезновения»

      «Кем же ты был для него, раз с ним такое сталось?» — Намджун в раздумьях идёт к выходу и уже в самих дверях снова встречается взглядом с Чонгуком и застывает с расстёгнутым портфелем в руках. — У вас часы стоят. — Что, простите? — детектив непонимающе моргает. — Они, — смотрит. — Идут.       Чонгук поднимает взгляд на стену — 19:09. И в правду, идут.       Лифт гудит надсадно, и каждый этаж конвульсивно дёргается, дребезжа разболтанным механизмом. Чонгук внимательно смотрит на попеременно загорающиеся лампочки: третий, второй, первый… Минус второй этаж — холод, сырость и вечный запах плесени. Как они здесь работают?       Чонгук идёт за детективом по парковочным рядам, попутно собирая взглядом номера мест на столбах. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать шесть, тридцать три… Идёт до тех пор, пока тот не останавливается около своей ауди. — Так вы, — Чон подходит к двери, но медлит прежде, чем открыть. — возьмётесь? — Тут, понимаешь ли, сложное дело, — Намджун тянется к нагрудному карману и достает оттуда пачку сигарет.       Чонгук терпеливо ждёт, пока тот прикурит и выпустит в потолок первое облако едкого дыма. — Будешь? — Я не курю, — парень качает головой. — Давай на «ты», ладно? — Как скажешь.       Намджун щурится, то ли от дыма, то ли ещё от чего. В приглушённом парковочном свете он кажется ещё более хмурым, чем был в кабинете, в глубоких морщинах под глазами гнездятся тени. Чонгуку на мгновение кажется, что он похож на скалу, а сам он беспомощная ящерица в её расщелине. — Я обещал твоему брату помочь тебе и сделаю всё, что будет в моих силах, Чонгук. Но ты должен быть готов к тому, что тебе придётся смириться с тем, что Тэхёна больше нет.       Чонгук молча кивает и зарывается подбородком в ворот толстовки, следующие пару минут бесцельно рассматривая свои тряпочные кеды. Намджун тушит окурок о дно тёмной урны-пепельницы, и они безмолвно садятся в машину.

jean-pierre taïeb — running after my fate

      Этой ночью матрац казался Чонгуку особенно жёстким. Он не знал, сколько так пролежал, пластом разложившись на спине, и со времени своего прихода домой даже не удосужился переодеться. Имел бы его взгляд силу — уже давно пробурил бы в потолке дырку. Чонгук лежал в полной темноте и как это иногда бывает — время вдруг на миг остановилось, замерло. И звон в голове смолк, и движение за окном прервалось, и длилось это много, много долгих мгновений. О течение времени напоминал лишь протекающий кран в ванне, капли из которого мерно бились о раковину.       Вернись. Вернись. Вернись.       Вернись ко мне.       Возвращайся!       Чонгук вспоминает, как в детстве он разбил себе голову, упав на каменный отступ с яблони, и его пришлось положить в больницу на пару дней. На вторую ночь мать не смогла остаться с Гуком из-за ночного дежурства на работе и тогда, лежа ночью в больничной палате и до крови кусая губы, чтобы не заплакать, его семилетнему мозгу вдруг показалось, что Чонгук отныне и навсегда самый одинокий мальчик на планете, и нет с ним сейчас рядом никого, не потому что на дворе глубокая ночь и матери надо работать, чтобы оплатить как минимум больничную койку за эти дни, а просто потому что он никому не нужен. Его бросили-сдали-в-больницу-на-пожизненно-и-никогда-больше-не-заберут. Сейчас ощущение было похожее. Он лежал в пустом доме в полном одиночестве, единственное что — без пробитой башки. Хотя не понятно, что сейчас было бы лучше. Он чувствовал себя пустым, выскобленным, как осенняя тыква. На губах сквозило его имя — Тэхён. На «тэ» язык неприятно щекотал нёбо. вернись вернись вернись вернись вернись вернись вернись вернись вернись вернись вернисьвернисьвернисьвернисьвернисьвернисьвернисьвернисьвернисьвернисьвернисьвернись       Чонгуку хочется скулить. Выть диким зверем по тому, о ком он так невыносимо скучает. О ком до дрожи в руках болит. Отвратительное ощущение собственной слабости снова затапливает Чонгука с головой. Каждая мысль несёт разрушение, каждая мысль заводит его в ужасающие лабиринты сознания и заставляет думать о самом жутком, пугающем. Поэтому он боится думать, а от этого — ещё страшней. Пустота в голове пугает и заставляет судорожно набирать какие-то искривлённые хаотичные мысли, дурныебессмысленныенепонятные. Невыносимо… Заткнись! Чонгук сжимает челюсти до противного скрипа, наверное, пытаясь этой спасительной баррикадой заглушить в себе это всепоглощающее, опустошающее чувство.       Одиночество душит.       Потому что Тэхёна уже как год нет рядом, и теперь Чонгук вынуждено остался один на один со своей пустотой.       «Почему ты оставил меня?»       Капли с крана капали в бездонную дырку под рёбрами. Чонгук пробует пошевелить пальцами на левой руке, точно проверяя жив ли он. Мизинец, безымянный… — кажется, наполовину.       Чонгук проживает один бесконечно долгий день, в котором механически совершает одно и тоже. Ничего не чувствует и чувствует всё. Мир сваливается в пропасть, а Чон катится следом за ним. Он пытается что-то сделать с этим, пытается выбраться, судорожно карабкается, но кажется, от этого падает только глубже. Он сам утаскивает себя на дно. День за днём. По кругу. Жизнь превращается в монотонную чёрно-белую карусель… — Ничего нового, верно? — спрашивает тэхёнов голос. — Да, ничего нового, — отвечает Чонгук.       У Тэхёна волосы кудрявятся от ночной влаги и прошедшего дождя. Чонгук щурится, пытаясь разглядеть у сидящего на крае кровати Кима тот самый куделёк на лбу, что обычно так смешно сворачивался в виде сердечка. — Если в мире все бессмысленно, что мешает выдумать какой-нибудь смысл? — А что, если ты мой смысл? — спрашивает Чонгук.       Но ответом ему была лишь сквозящая тишина.       Экран ноутбука озаряет комнату, и коротко посвистывает входящий видеозвонок из Skype. Чон поворачивает шею, щурится от яркого света и, различная знакомое имя на экране, потянувшись, принимает вызов. — Я почему-то знал, что ты не спишь.       У Сокджина по ту сторону экрана солнечно, да настолько что бьёт по глазам. Разница во времени с Америкой — десять часов. У Сокджина день уже во всю кипит, а Чонгук застрял где-то между сном и явью. Двоюродный брат Чона уже третий год живёт в Лос-Анджелесе, работает дантистом в частной клинике, и сейчас у него пол одиннадцатого утра. — Ну как ты, братец? — Порядок, — Чонгук наконец садится на край кровати и хрустит застоявшимися позвонками. Он в порядке, просто жизнь бессмысленна и в ней нет ничего важного, и он всегда уставший. — Как Линн? — Отлично, скоро кладём в стационар, роды должны быть через три недели. — Поздравляю. — Ты так рад, что твоё лицо выражает всё очарование лопаты, — старший беззлобно ухмыляется. — Прости, хён, — Чон трёт ладонью лицо. Вот же я дерьмо. — Погано себя чувствую. Я действительно рад за вас, — и действительно выдавливает улыбку так или иначе похожую на искреннюю. — Передай ей привет от меня.       Джин заслужил это — обычного счастья человеческого, с женой, шестью детьми и кучей подгузников. Чонгук действительно уверен в этом и будет очень сетовать на Бога, если что-то у двоюродного брата сложится не так. Потому что Джин всю жизнь пашет ради этого. Он допоздна работал, получив себе позвоночную грыжу, нашёл и окучил такую прекрасную Линн (Гук видел её разве что пару раз по ту сторону экрана, но улыбка у неё милая и Джин с ней счастлив), а ещё никогда не забывал про самого Чона и его мать — самые частые входящие у Чонгука с Америки, да и посылки тоже. — Ну да, выглядишь хреново. Тебе не помешало бы хорошо отоспаться. Сколько часов в день ты спишь? — Как получится. — Как_получится, — на выдохе повторяет Сокджин. — На твоём языке это значит минимально или максимально никак? — Не знаю, считай, как хочешь, — младший пожимает плечами.       «Я ничего не знаю».       Он цепляет рукой ноутбук и, чуть пошатываясь, спускается вместе с Сокджином на кухню, где с недавнего ужина осталась унылая тарелка в раковине и недопитый чай. Чонгук ставит ноутбук на стол, выплёскивает содержимое чашки (а заодно и себя вместе с ним) в раковину так, что капли брыжжют и противно затекают за рукава. — Расставляй правильные приоритеты, Гук. Пожалуйста. Для тебя это важно сейчас, — говорят ему в спину.       А где сейчас эти его приоритеты? В чём вообще его смысл? Не загнуться? Выжить? Найти его? Понять почему он ушёл? Или вернуться к учёбе и поставить на ноги мать? Что он вообще должен делать?       В какой-то момент Чонгуку действительно показалось, что он неправильно расставил приоритеты и пошёл не по тому пути. Что его жизнь катится к чертовой пизде, и он усердно идёт за ней следом. Он идёт в бездну найти того, кто его туда согнал. Идёт следом за тем, кого давно уже нет. Или же есть?       Чонгук слаб.       Слаб, потому что не может отпустить.       Слаб, потому что не может забыть.       Потому что каждый божий день хочет пробить себе дырку в чёртовой башке.       Первая и последняя причина его слабости — это Тэхён.       Чонгук поворачивается к экрану и садится за стол, удобно подкладывая себе ладонь под подбородок. В ответ ему долгий монотонный взгляд — Сокджину не нравится, что он видит. Ни тысячи километров, ни стекло ноутбука, ни темнота чонгуковой кухни не могут сокрыть глубокие синяки под глазами брата. Джин прекрасно понимал причину его нездорового внешнего вида, только вот лучше бы Чонгук её никогда не встречал. — Что сказал Намджун? — первым спрашивает Сокджин, пытаясь разогнать скопившиеся электроды в воздухе. — Ему надо время, пока ничего, — плечи вверх-вниз. — Скоро вроде как получит ордер на обыск квартиры.       Сокджин прекрасный брат, тут и говорить нечего. Намджун его давний знакомый, и именно благодаря просьбе Джина он взялся за это дело. Сокджин не мог смотреть, как Чонгук мучается. Он дал ему второй шанс, второй шанс расследованию. Если бы не он — Чонгука попросту бы не было. А Тэхён так и остался бы обрывком, куском воспоминания. Благодаря Сокджину у Чонгука есть надежда. Слабая, жидкая, но какая-никакая — она есть. — Как он тебе вообще? — Так спрашиваешь, будто он твой жених, — Чонгук качает головой и отводит глаза куда-то за монитор, но Джин может поклясться, что видит, как они по-детски ехидно блестят в темноте.       Сокджин еле слышно цокает языком и, поддавшись чуть вперёд, с лёгкой улыбкой произносит: — Ты не разучился шутить. Значит не всё потеряно. — Не переводи тему на меня. — И всё же. — В двух словах? — Хотя бы в одном. — Последовательный.       Чонгук в Намджуна верил. Не зная почему. Может быть просто чувствовал в нём поддержку, а может быть потому, что тот не был похож на тех уродов, закрывших дело, так не выяснив ничего абсолютно. К тому же монументальным фактором было то, что Намджун являлся другом Джина, а брат плохими знакомствами не обзаводился. Ему везло на правильных людей. В отличие от Чонгука. — Гук, ты понимаешь, что этот парень сгинул. И чёрт знает где он.       Чонгук молчит, уперевшись отсутствующим взглядом в стену за ноутбуком, и Сокджин воспринимает это как молчаливое согласие. — Ты не исключаешь того варианта, что он тебя просто бросил? Что его здесь держало? Ну, кроме тебя. Учёба? Друзья?..       Чонгук молчит, и чувствует, как к щекам подбирается адский жар, точно кто-то включил на полную конфорку, чтобы сварить его изнутри. — Нихрена, в том-то и дело, — продолжает Сокджин. — Не думаю, что он из тех, кто гонится за светлым будущим. Тэхён странный, Гук.       Чонгук молчит и в голове у него начинает завывать. Ветер в его мозгах гуляет, свистит.       Ветрено. Было ветрено, и ветер гонял волосы на загривке, забирался под кофту и цеплялся своими промозглыми клещами-пальцами под рёбра. Чонгук сидел во внутреннем дворе университета, прямо на сырой траве, подложив себе под задницу рюкзак. Учебник по материаловедению спасал и не давал промокнуть окончательно насквозь. Мин Хо — одногруппник, читал о строительных конструкциях, монотонно жужжа на заднем плане, а Чонгук смотрел на двоих через дорогу.       Темноволосый парень в гигантской байкерской косухе, облокотившись о стену, о чём-то разговаривал с другим. Этого «другого» Чон знал — Мин Юнги, второго тоже, но имени его ни разу не слышал. Они видно над чем-то шутили, потому как периодически толкали друг друга в плечо и хихикали. Интересно, о чём они говорили? О чём эти двое вообще могут разговаривать? Тот, что повыше лениво утопая подбородком в вороте кофты в полуприщуре наблюдал за Мином, что то и дело маячил перед ним, шаркая по тротуару и выводя какие-то линии.       Они вроде как были друзьями. Смотря на сколько эти двое умели дружить. Юнги — тот самый хулиган, маргинал и вандал. Юнги из тех кто сверху в пищевой цепи. Знаете, Чонгук был убеждён, что в мире существует три типа людей: овцы, волки и овчарки. Одни предпочитают верить, что зла в нашем мире не существует, и если оно заявится к ним на порог они не смогут себя защитить. Эти люди — овцы. Ещё есть хищники. Они используют насилие, чтобы угнетать слабых — это волки. Третий тип это те, кто от природы наделены даром агрессии и потребностью защищать стадо. Это люди редкой породы, рождённые дать отпор волкам. Это овчарки. Так вот Юнги был тем самым волком в своей шайке-лейке. Однозначно. Но тот, что второй явно не был похож на овцу. Чонгук не видел его ни бегающим Мину за сигаретами в ближайший ларёк, ни пресмыкающимся перед ним где-то в коридоре. Единственное, что он замечал — они постоянно вместе курили. И тёрлись вот на этом самом месте.       Все, кто выходили из здания университета, обходили угол с этими двумя стороной. Наверное всё потому что Юнги очень громко начал орать на бедолагу, случайно врезавшегося в него на выходе. Парнишке явно не повезло и считай, день его не задался — раз нарвался на Мин Юнги. Знаете, это как не пройти уровень с главным босом в какой-нибудь аркаде: ты почти закончил всю игру — безопасно дошёл до университета, отсидел все пары, не получил хреновую оценку и даже не был исключён, и кажется вот уже всё — игра пройдена, и ты уходишь с главным призом — целыми моральным состоянием домой, но тут прямо на выходе врезаешься в Мин Юнги. Mission failed. Парнишка вроде был первокурсником, между прочим высоким, широкоплечим, но вся его двухметровость разом пропала и заставила согнуться в три погибели перед Юнги.       Собеседник же Мина, не пошевелив ни пальцем, по-прежнему стоял у стены и лишь лукаво наблюдал за происходящим. И только потом, когда казалось первокурсник вот-вот превратится в белый лист, мотнул головой, и что-то сказал Юнги. Чонгуку не удалось прочитать слова по губам, и тогда он подумал, что это могло быть что-то вроде «остынь» или «хватит». Ну или что-то вроде этого. Первокурсника отпустили, помиловав.       Через какое-то время Чонгук замечает чёрный понтиак, подъезжающий ко входу в университет. Юнги сплёвывает на землю, подходит к остановившейся машине и суётся внутрь; с кем-то здоровается — в темноте салона Чон не видит лиц, но уже не первый раз замечает эту машину, и каждый раз Мин оказывается рядом. А Чонгук знал — ничего хорошего от таких тачек не жди. Врядли там сидит детский психолог или минова матушка в розовом платишке. Чёрта с два! С кем водится Юнги Чонгук точно не знал, но догадывался наверняка — всё это мутные типы, которых человек в здравом уме должен обходить стороной. Но если мы говорим о Мин Юнги, то обо всех общепринятых человеческих моралях и ценностях нужно позабыть, потому что этот хрен делает всё, чтобы быть по максимуму аморальным.       На протяжении всего времени, что понтиак стоял у входа, Чонгука не покидает ощущение, что из машины за ним наблюдают — он будто нутром ощущает на себе чей-то пристальный взгляд. Наверное поэтому Чон понимает, что сам он слишком палевно пялится и отводит взгляд, уперевшись в стоптанные подошвы своих найков. Мать подарила ему их на восемнадцатилетние. Уж они-то накрепко приросли к ногам — ошмётки неясных воспоминаний о другом пространстве-времени. Ну да это уже не страшно. Такие воспоминаниязапросто изгоняются парой банок пива и сэндвичем с ветчиной. — Ну что ты сидишь? — за всеми этими мыслями Чонгук не замечает подошедшего к нему друга. Он поднимает голову и конечно же видит Чимина, укоризненно смотрящего на него сверху. — У нас этот сраный психологический тест со смежными группами.       Чиминова рыжая голова забавно сливается с раскрашенной осенней листвой, и на этом фоне выделяются только пухлые порозовевшие от мороза щёки, усевшиеся на не менее пёстром шарфе. — Поднимай задницу! — парень подаёт ему руку, помогая подняться с земли.       Пак «вечно недовольный взгляд» Чимин. Пак Чимин или «вечно укоризненный взгляд на Джей Кея». За всё время их дружбы Чонгук придумал ему миллион прозвищ. И по правде он вообще не понимает как они подружились ещё на первом курсе, потому что Чонгуку иногда (а вообще очень часто) казалось, что Чимин хочет его убить. Паку вообще много что не нравилось в этой жизни — от хреновой погоды до запаха одеколона их куратора, о чём он достаточно громко сообщал. Чимин вообще был достаточно прямолинейным и самодостаточным парнем, которому палец в рот не клади — как говорят, откусит всю руку, а Чимин ещё и не подавится, обглодает все косточки и выплюнет тебе под ноги. Пак вообще мог бы подраться с небом, если бы ему не понравился оттенок. Но Чонгуку это отчасти нравилось, потому что чиминовы высказывания во многих случаях были забавными и приводили их к тому, что они оказывались в полной заднице, и им приходилось махаться кулаками. — Хотят покопаться у нас в мозгах, — усмехается Чонгук, отряхиваясь от налетевших с дерева листьев. — Пускай у себя в заднице покопаются, куда больше интересного найдут, — фыркает Чимин серьёзно, но не злобно. — Если только гнилую простату, — ухмыляется Гук, похлопывает друга по плечу, и вместе они направляются ко входу в университет. — Ты мне лучше скажи, что тебе есть, чем меня порадовать. — Даже не знаю, о чём ты, — Пак иронично закатывает глаза и качает головой. — Чимин-аа, — Гук обхватывает его рукой за плечи и потряхивает того, как набитую грушу. — Я тебя не понимаю-юю, говори громче.       Чонгук утыкается лбом другу в висок и жалобно мычит: — Билеты, Чимин-щи, скажи, что ты достал их. — Скажу тебе больше — они ещё и в випку.       Чонгук от огромной любви сжимает Пака так, что тот от боли взвывает. Чон около полугода карпел над концертом своего любимого исполнителя Ash Island, и вот Чимину наконец удалось урвать билеты за неделю до начала, а ещё и какие! Чонгук возликовал.       Как только друзья начинают переходить дорогу, понтиак трогается и, не пропустив парней, проезжается у них под самым носом, чуть не отдавив Чимину ногу, на что тот смачно выругивается, кинув им в след грубое «уёбки». Когда машина проезжала мимо, Чонгуку удалось увидеть сидящих внутри, а именно того, что был на пассажирском — короткостриженный азиат с вытатуированной на лице надписью «вечность», от виска до самого подбородка. У Чона больше не было сомнений, что тогда с машины за ним наблюдали. — Это что-то по типу MBTI.       Чимин выбрал парту на галёрке, обязательно упомянув, что все нормальные места уже заняли, потому что «Чонгук-тормоз еле шевелил задницей». О, и «ещё пару минут и им пришлось бы писать тест в сортире». — Типажи личности? — уточняет Гук, доставая из рюкзака и сваливая на стол тетрадь и прочее барахло по типу карандаша, наушников и кучи смятых бумажек, на которые Чимин педантично морщится. — Угу, — Пак пристально наблюдает за хаотичными движениями друга и в конце концов итожит: — Тебе не надо проходить тест. Я знаю кто ты. — Кто? — Чонгук удивлённо поднимает глаза. — Несобранность, рассеянность, неаккуратность, — медленно, точно смакуя на языке каждое слово, перечисляет Пак. — Ты точно свинья, Джей Кей. — А ты хуй. — Я вообще-то администратор, — Чимин моментально закатывает глаза, видимо воспринимая ответ Гука слишком близко к сердцу. — Какой дебил ещё не проходил этот тест? Моя тринадцатилетняя сестра прошла его… — Знаменитые администраторы… — Чонгук уже вовсю гуглил по разным сайтам, устраивая забег пальцами по экрану. — Гермиона Грейнджер. Ну, точно, — Чон прыскает в кулак и съезжает вниз по стулу. — Что-то там про эмоциональный диапазон, как у зубочистки, ха-ха. О нет! — лицо Чонгука на мгновение исчезает под воротом футболки, потому что он, мать его, захлёбывается со смеху. — Торин Дубощит, хм… — Чонгук хмурится и вытягивает руку с фоткой гнома на уровень с чиминовым лицом. — Мне кажется или вы чем-то похожи?.. — Бля, завались, — шипит Пак, пиная друга в плечо.       Чонгук пытается не задохнуться со смеху, прикусывая до боли кулак, до тех пор, пока из коридора не доносится знакомый голос. Уши его не подводят, ведь этот сипучий бас он узнает из тысячи, хоть барабанные перепонки ему выбей — Чонгук не ошибается — Мин Юнги заходит в аудиторию. И этот парень идёт следом. Они поднимаются к свободным партам, садятся на несколько рядов ниже Чонгука с Чимином так, что Чон отчётливо видит его косматый чёрный затылок, небрежно перевязанный в хвостик. Из-за широкой спины или многослойности одежды (Чонгук ещё не понял) он не может разглядеть, что лежит у брюнета на столе, и достал ли он вообще что-то, кроме открытой банки энергетика.       Чонгук наконец выдыхает, потому что всё то время, что эти двое шли до своих мест, он, по-моему, не дышал.       «Без фанатизма. Я ж не ебучий сталкер», — мысленно выругивает себя Чон и на автомате начинает исписывать непонятными иероглифами лист бумаги, делая вид, что корявые писульки, улыбающаяся рожица и несколько членов — начало докторской диссертации, но глаза его неугомонные то и дело бегают до чёрной макушки на несколько рядов ниже. Чонгук прекрасно понимает, что он пялится. Снова. Но пялится ему позволяют, потому что Чон ни разу не встретился с ним взглядом. Ни, блять, разу. Он даже головы в его сторону не поворачивает — ни там, во дворе, ни пока поднимался до своего места.       Возможно Чону сейчас даже чуточку обидно от того-то, что на него так нагло не обращали внимания.       Чонгук задумчиво прокручивает серёжку в брови, изредка отвечает Чимину и иногда не впопад, всё потому что постоянно поглядывает вниз. Издалека он кажется недосягаемым. Он заправляет за ухо мешающие пряди и, когда поворачивается лицом к Юнги, Чонгук замечает у него на шее тонкое крылышко бабочки. Говорят, что он весь забитый. Чонгук не помнит и вообще не знает откуда эта информация взялась у него в голове, но вроде как кто-то в мужской раздевалке шепнул. Чёрт бы его побрал.       Чем дольше Чонгук смотрит на него, тем интереснее ему становится. Монотонный голос профессора, который уже как несколько минут начал вступительную речь к тесту, ушёл на задний план и был совсем незаметен для Чонгука. — Тот, кто будет разговаривать во время теста автоматически получит два. Тот, кто встанет со своего места без разрешения — получит два, — профессор прогуливается по рядам, оценивающе разглядывая студентов. — Тот кто будет списывать у своего соседа также автоматически получит двойку.       Преподаватель останавливается прямо рядом с Юнги и испытывающее смотрит поверх очков на него, пока тот, совершенно не обращая ни на кого внимания, чертит что-то у себя в блокноте. — Молодой человек, вы слушаете?       Он поднимает голову на профессора и невозмутимо чеканит: — Болтать. Вставать. Списывать — двойка. — Всё верно. — Чонгук?.. Гук! — А, — Чонгук льёт кипяток в кружку, ошпаривая себе пальцы — первые секунды не чувствует.       Джин обеспокоено моргает глазами. — Как мама?       Чон прикладывает ошпаренные пальцы к губам. Ащ, ну что за блядство… и упорно смотрит на моментально покрасневшую кожу, подбирая правильные слова. Как мама?.. Неважно, но стоит ли говорить Сокджину об этом? Должен ли Чонгук сам справиться с этим дерьмом? Или же сил бороться одному уже нет? [Нет]. Он на исходе. Мать Гука второй месяц лежит в больнице, и вчера она минут десять никак не могла вспомнить имя собственного сына. Врачи говорят, что у неё быстро прогрессирующая форма деменции. — Они нашли у неё, — Чонгук скребёт пальцем у виска. — новые микробактерии. — Ей колют мемантин, он затормаживает течение болезни. Это пока лучшее, что можно сделать, — хён начинает копаться в своём ежедневнике. — Я поговорю с Мин Джэ, он заведует отделением.       Чонгук не тупой, он уже давно все прочитал в интернете, перевернул половину сети и прошерстил сотню научных статей. Врачи будут пичкать её таблетками, ингибиторами и колоть разным дерьмом, но рано или поздно настанет момент, когда она его не вспомнит. Собственная мать не вспомнит твоего имени. Безрадостные прогнозы, верно? Поэтому Чонгук заранее готовит себя к худшему, но можно ли вообще быть готовым к такому? — Я не хочу быть для кого-то обузой, хён. И особенно для тебя, — Чонгук пытается смотреть прямо. — Мои проблемы — моя голова и мои мысли. Я не жду чей-то помощи. Ты сделал для меня всё, что мог.       После исчезновения Тэхёна все твердили ему: «всем бывает тяжело, ты тоже перетерпишь и вытерпишь. Ты справишься, Чонгук». А куда себя девать, когда «терпеть» нет сил? Куда себя девать, когда «тяжело» уже невозможно вынести? Как быть, когда в одночасье ты лишаешься всего? И медленно начинаешь терять себя.       Чонгук сгорает, а не горит.       Сгорает.       Не горит.       Сгорает.