меркьюри

      Дело в том, что Чонгук абсолютно не помнит тот день, когда исчез Тэхён. Точнее, как бы правильнее это сказать, чем старательнее он пытался вспомнить события того вечера, тем быстрее они ускользали от него, точно в тумане. Чонгук проснулся облёванный у себя в ванной с ужасной головной болью и пролежал весь день полумёртвым с раскалывающейся черепной коробкой и жуткой интоксикацией. Свернувшись в позе имбриона у себя в ванной, Чонгук подыхал. Он не помнил ни что с ним было, ни как он оказался дома и что вообще делал несколько часов назад. Целые сутки Гук не поддерживал ни с кем контактов, обмороком валяясь у себя дома, а на следующий же день Тэхёна в университете уже не было.       Друзья Чонгука тоже ничего не помнили. Никто ничего не помнил. События того дня точно кто-то стёр из их памяти, оставив лишь смазанные, непонятные остатки воспоминаний. Сидя в полицейском участке перед двумя следователями, Чонгук как будто пытался вспомнить и пересказать свой ночной кошмар, приснившийся ему накануне. Чувство тревоги прожигало его изнутри, он точно знал будто произошло нечто ужасное, но что именно — так вспомнить и не смог. Это было сродни прескевю — также жалко и беспомощно.       Показания Чонгука были расплывчаты, и никто из его друзей толком не смог объяснить, кто видел Тэхёна последним. Все помнили только одно — они приехали на вечеринку на севере города. Это не было студенческим мероприятием или какой-то домашней тусовкой, они не видели ни одного знакомого лица, лишь просто зашли внутрь, и после этого ловушка воспоминаний за ними захлопнулась.       И поэтому, когда детектив Ким позвонил Чонгуку этим утром, Чон пришёл в вполне ожидаемый ступор. — Я должен тебя допросить, и мне будут нужны подробности. Так что тебе лучше освежить воспоминания, чтобы быть готовым, — поясняет ему детектив по обычаю вкрадчиво и технично. — Возможно вспомнишь что-нибудь важное, то, что не сказал раньше. Я понимаю, тебе тяжело об этом думать, но мне нужна любая деталь, любая мелочь, Чонгук. Это может помочь.       Чонгук всё прекрасно понимал и пытался вытащить из себя воспоминания клешнями, буквально насильно. Он собирал этот день по крупицам, пытался выцепить хотя бы малейшую подсказку, но мозг как будто специально отказывался давать ему какую-либо информацию.       Явки, пароли. Во что Тэхён был одет и что сказал, когда они только встретились? Был ли он чем-то расстроен или огорчён? Чонгук прокручивал в голове каждую мелочь, каждый поцелуй, каждое касание, изо дня в день, от ночи к ночи. И пытался понять, возможно он что-то упустил? Но ничего — ни единой подсказки. — Я вас понял, — Чон прикусывает щёку, больно отрывая кусок слизистой. — Постараюсь.       Он переходит на губы и закусывает нижнюю, где кровоточат и без того свежие ранки.       Что Намджун хотел от него услышать? Чем он мог помочь ему? Наверное, детектива Кима больше всего волновал вопрос, кто же такой сам Ким Тэхён.

[включи потише] post malone — wow

— Кто это? — спрашивает Чонгук у Чимина.       Тот поднимает голову и, проследив за взглядом друга, понимает на кого он смотрит и бесцветно отвечает: — Ким Тэхён.       Не удивительно, что Пак знал, ведь он априори знает всех. И то, что ему известно одного лишь имя ещё ничего не значило. Чимин несколько лет отпахал в студенческом совете и занимался вопросом заселения в общежития. Видимо имя Тэхёна попалось ему в каких-нибудь списках, так и засело в голове вместе с фоткой из студенческого досье.       Они стояли на лестнице в доме чьего-то там одногруппника, имя которого даже не знали. Но ведь это нормально, так оно обычно и бывает у студентов: один смельчак закатывает «закрытую» вечеринку для друзей, пока его родители умотали куда-нибудь в пригород на уикенд, а в результате к нему без приглашения заваливается половина универа. Так вот это был тот самый случай с горой алкоголя, бесцельными половым связями и прочей студенческой хернёй. Как сюда занесло Чонгука с Чимином тоже было понятно — по старой проверенной схеме: Мин Джэ сказала Чон Суян, Чон Суян передала Ли Кванхо, от него эта информация перешла ещё через три рта и наконец дошла до Чон Чонгука, который вслед за собой притащил ещё и Пак Чимина. По такой незамысловатой схеме они оказались в модненьком новеньком коттедже, наполненном толпой полупьяных веселящихся студентов, разбрызгивающих по белоснежно отштукатуренным стенам изобилующий алкоголь. Тут было шумно, дымно и жу-у-утко душно. А ещё по всей видимости кто-то слил информацию всему потоку первокурсников, потому что в помещении так и сквозило молодняком и бунтующим духом пубертата.       Намалеванные первокурсницы, ритмично качая бёдрами в такт музыке, в полной уверенности были нацелены подцепить какого-нибудь капитана футбольной команды или же просто симпатичного старшекурсника. Совесть, где-то далеко зарытая и спрятанная под пеленой алкоголя, навязчиво шептала: «Будь бдительнее Чон Чонгук — опасность может поджидать тебя с любой стороны», потому что самого Пака, например, чуть не утащили в туалет с полу часа назад, но вместо незапланированного секса ему пришлось держать волосы девчонке, которая явно перебрала и теперь выливала свою печаль в туалет.       Чонгук же не был страстным любителем быстрых половых связей. Он разошёлся с одной девчонкой пару месяцев назад: сводил её как-то в кино, угостил в кафе, успешно пригласил к себе домой под лживым предлогом «посмотреть Нетфликс и расслабиться». По итогу выполнение набросанного плана завершилось еще на кухне: девушка низко нагнулась над мусорным ведром, чтобы выбросить чайный пакетик, а Чонгук в тот же момент вдруг потянулся за чашкой к полкам сверху. Состыковка, так сказать, успешно состоялась, и уже через полчаса потрепанная пачка чонгуковых презервативов отважно потеряла одного своего непробиваемого бойца. После этого, однако, общение у этих двоих сошло на «нет». Видимо не один Чон искал утешение на ночь.       Так что теперь Чонгук не нашёл ничего лучше, чем взять с общего стола целую бутылку джина, апельсиновый сок на запив, поставить себе в ноги и мешать им с Чимином коктейли. Правда Паку чонгуков выбор по душе не пришелся: рыжему аристократу пойло показалось слишком терпким, и теперь «от них двоих воняло дедовой настойкой и перцовым пластырем». Поморщившись, Пак обязательно упомянул, что можно было бы взять стакан с чем-нибудь поприятнее, ну или хотя бы пиво. Чонгуку было немного похуй, потому что дурманящий спирт на каких-то алтайских шишках очень хорошо дал ему в голову и разгорячил скучающий организм. Чон чувствует, как обжигающая патока быстро разливается по его нутру, и приятная горечь остаётся во рту. Щёки Чонгука будто горят изнутри, точно вслед за спиртом он закинул в глотку горящую спичку.       Для Чимина оставаться на лестнице было отличным решением: основная толкучка была внизу, где все потно тёрлись друг об друга гениталиями и делились сальными железами, а на лестнице было более или менее свободно — лишь изредка по ней бегали туда-сюда влюблённые парочки, надеющиеся уединиться в одной из комнат наверху, а вот для Чонгука не совсем — он никак не мог определиться, где же лучше и безопаснее ему стоится — ближе к стене и Паку или перилам — за что же можно было уцепиться в случае падения или лёгкого головокружения.       И вот едва разморенный от жары и алкоголя Чонгук стоит на ступеньку ниже Чимина, оперевшегося о стену, и залихватски осушает третий стакан, переодически с кем-то здороваясь. Вокруг снуют знакомые и не- лица, туда-сюда, смеются, подпевают, кричат что-то… Чонгук думает, что ему чертовски хорошо, как вдруг сквозь весь этот опьяняющий шум он замечает его.       Ким Тэхён сидит на столешнице в кухонной зоне, свесив длинные ноги и постукивая пяткой о карбоновое стекло духовки.       Вокруг него трётся какая-то второкурсница, на вид европейка и имя у неё такое смазливо-правильно — Джейн или Лэйн. Чонгук плохо помнит, но по-корейски она шкварчала довольно жутко. «Неужели он её трахает?» — проскальзывает у него в голове. И почему он вообще об этом думает? Его априори не должно волновать, кого трахает этот Ким.       Синеватые блики светомузыки беспорядочно скользят по его лицу и изредко уходят вниз, касаясь шеи и оголённых плеч. Давнишние догадки Чонгука о том, что Тэхён исписан татуировками вдоль и поперёк подтверждаются: белая майка нагло выпячивает подкаченные тэхёновы бицепсы и выставляет на показ все татуировки. Поэтому Чонгук со своими змейкой на правой и демоном óни — на левой кажется самому себе взбунтовавшимся малолеткой, кинувшейся под иглу.       Видеть Тэхёна таким «оголённым» непривычно, потому что Ким всегда ходит по университету в оверсайзных гигантских слоях, отчего кажется ещё крупнее, чем есть на самом деле. — Кто это? — спрашивает Чонгук у Чимина.       Тот поднимает голову и, проследив за взглядом друга, понимает на кого он смотрит и бесцветно отвечает: — Ким Тэхён.       Чонгук видел его сотню, тысычи раз, но казалось ни одного — они никогда не были в одной компании и никогда в жизни не разговаривали. Несмотря на то, что они три года учились в одном университете, у них никогда не было точек пересечения, вплоть до этого момента. Но даже сейчас, когда они собрались в одном доме на одной вечеринке и стояли в паре метров друг от друга, Тэхён был где-то «за». За каким-то невидимым барьером, гранью или стеклом, которое плотно отделяло его от Чона. Они пересекались взглядами, но Чонгуку всегда казалось, что Ким смотрит сквозь него, он не видит его. У Тэхёна взгляд жуткий, поганый, он смотрит внутрь, вроде на тебя, но понимаешь, что сквозь и чувствуешь себя раздавленным червяком, ощущаешь всю свою никчёмность. Тэхён смотрит проницательно и в самую глубину из-под своих полуопущенных век. Под его взглядом чувствуешь, что занимаешь лишнее место в комнате, чувствуешь вину лишь за то, что тратишь воздух. Его воздух.       И вот сейчас Тэхён первый раз посмотрел на него. В глаза. Чонгук сталкивается с этим взглядом неожиданно, налетает на него, как крейсер на айсберг. Глаза в глаза. Это длится долбанную чонгукову бесконечность. Долгий тягучий, как смола, взгляд пробирает Чона до костей, как сорокоградусный мороз. Чонгук, кажется, не выдерживает и хочет отвести взгляд, но Тэхён отворачивается первый. Тогда Гук тут же уперивается в свой полупустой стакан, судорожно пересчитывая пузырьки от газов (их было двадцатьтриилисороквосемь, много, очень много! а отражение Гука в стакане такое смешное, мазанное), затем поднимает взгляд и замирает: Тэхён почему-то стремительно двигается в их сторону. Может быть он хочет пройти наверх или выйти на свежий воздух? Или чего хуже? Расстояние между ними стремительно сокращается, и Чонгук осознаёт, что он идёт именно к ним только после того, как Ким останавливается и опирается предплечьями на перила, и они с Паком уставливаются друг на друга. — Шалом. — Салют, Пак.       Не понял. Что происходит? Они действительно знакомы? И почему Чонгук не замечал этого раньше… возможно потому что сам никогда не интересовался у Чимина его знакомствами. Чон держал в себе свой взявшийся из ниоткуда интерес и просто смотрел, смотрел и пугался происхождению этого странного чувства, заставляющего его вот так вот по-ебаному, как полный кретин, глазеть на парня, ещё и зарекаясь мыслями о его сексуальных предпочтениях. Каждый раз Чонгук приходил к выводу, что он просто ебанулся и ему скучно. — Ты-то тут какими судьбами? — спрашивает Чимин, отлипая наконец от стенки и подходя ближе к Тэхёну.       Ким поводит плечом, не отводя взгляда от Пака, и с кривой ухмылкой отвечает: — Дела.       Какие у него могут быть здесь дела? Тэхён напоминал человека, делами которого могут быть либо втрахивание в стол первокурсницы, либо набивание кому-то рожи. Пока что других вариантов Чонгук подобрать не может, сколько не приглядывайся. Чёрные, подслипшиеся от пота тэхёновы пряди спадают на лоб, закрывая брови и практически касаясь так непривычно изогнутых для мужчины ресниц. — Джей Кей, — представляет друга Чимин.       Чонгук слыша своё имя, в мгновение входит в ум и приветственно кивает Тэхёну, на что в ответ получает: — Джей Кей? Ты что — рокзвезда какая-то?       Браво. Прекрасно. Он что, блять, издевается? Или испытывает его на прочность? (Чонгук не, мать его, грёбаный бронированный титан, чтобы выдерживать не только тэхёновы взгляды, но и нападки). Это явно не то знакомство, которое он себе представлял. — Я Чонгук. — М, — Ким вскидывает брови и безучастно смотрит на него, не моргая.       Чонгуку следовало бы ему нахамить, но ему становится жутко неудобно от тэхёнова взгляда, как будто Ким знал всю его подноготную и будто сейчас должен сказать: «Ну что, допрыгался?» А точнее: «Допялился на меня, придурок?» Даже в такой жаре Чонгук чувствует, как по линии позвоночника проходит лёгкий озноб. Было бы здорово, если бы Тэхён просто столкнул его с лестницы. Это куда гуманнее. — Как тебе? — наконец Тэхён переводит взгляд на Пака. — Шабаш. Слишком много прыщавых девственников на квадратный метр. — А ты хотел бы поговорить о расовой дискриминации в Канаде? — ухмыляется брюнет. — Даже не знаю, что может быть хуже, — Чимин закатывает глаза и улыбается. — Выпьем? — Не сегодня.       Это завуалированное «я не пью» определенно означает на языке таких, как он, что он под чем-то. Если Тэхён, конечно, не является зожником, заядлым веганом или каким-нибудь там защитник животных или противником растительных жиров. Но это врядли, верно? — Ты пас, а я хочу во-он ту банку пива, — Чимин подбадривающе бьёт Чонгуку в плечо и начинает спускаться с лестницы. — А вы поговорите пока.

pixies — where is my mind?

      «Поговорите» было неприменимо для данной ситуации и Тэхёна в целом. Несмотря на то, что Чонгук засмелел от алкоголя да и в принципе был простым и не привередливым в общении, к Тэхёну же подступиться было крайне тяжело. Ким был человеком с острым чувством социальной дистанции, и не надо было быть великим психологом, чтобы это понять. Он говорил сдержано, прерывал неинтересные разговоры и уходил от ненужных ему людей, он не улыбался без надобности и не говорил то, что хотят слышать. Тэхён был честен по отношению к себе и к другим.       Тишина не неловкая — она предсказуемая и привычная, поэтому никто не пытается её нарушить. Между ними повисает пауза, которую никто не спешит прерывать. Тэхён многозначительно поворачивается от Чона в пол оборота и равнодушно смотрит на прыгающую веселящуюся толпу. Чонгук же еле слышно вздыхает и искоса смотрит на тэхёново голое плечо, пытаясь незаметно так рассмотреть что там у него нарисовано (какие-то кельтские узоры, завитушки и непонятные надписи, переходящие в плотно закрашенное чёрной краской предплечье), потом на самого Тэхёна, следом хочет уцепиться взглядом хоть за что-то и не находит ничего лучше, чем странную картину, висевшую на стене в зале. Рядом с ней в опасной близости прыгают несколько девчонок и активно размахивают стаканчиками с жидкостью.       Очень странная раскадровка из трёх частей, на первой из которых мужик явно сидит на унитазе — это единственное, что со стопроцентной точностью может определить Чонгук, а видимо дальше дело переходит на раковину. К сожалению, Чон не воспринимает такое искусство, да и вообще не является любителем живописи, особенно теперь, когда пьяный дурман пеленал воображение и превращал картину в не просто странную, но ещё и расплывчатую. Чонгук кладёт голову себе на плечо, пытаясь понять, с какой стороны на это вообще надо смотреть.       Спустя некоторое время Гук всё-таки решается наклонится чуть ближе к Тэхёну, чтобы тот наверняка услышал его, и вытянув руку со стаканом в сторону холста, отчётливо произносит: — Я ничего не смыслю в искусстве, — от него так приятно пахнет ментоловыми сигаретами… — но мужику на картине явно хреново.       Ким слушает, не оборачиваясь, и кажется, сразу понимает, о чём идёт речь. — Это Бэкон, придурок, — спокойно выдаёт Тэхён. — И он умирает. — Кто?.. Бэкон? — Нет, тот мужчина на холсте. А Фрэнсис Бэкон умер в девяносто втором. — Оу, соболезную, — Чонгук чешет затылок и понимая, что сморозил полную хуету, закатывает глаза. — Кх-м, ну, то есть он наверняка был великим художником. — Это английский экспрессионист, и на триптихе он изобразил мучительную смерть своего любовника. — Любовника? — Да, — Тэхён наконец поворачивается лицом к Чонгуку, и тот в первый раз замечает его двойное веко на левом глазу. — Тебя смущает слово «любовник»? — Нет. Просто какой придурок повесит мужика на унитазе у себя в гостиной? — это было сказано с настолько искренним негодованием, что Тэхён, кажется, на секунду задумался. — Видимо только ценитель Бэкона. — Видимо, — повторяет Чон, неосознанно читая с тэхёновых губ. Чёрт.       Чонгук не понимает, пьянеет он от разговора с Тэхёном или наоборот трезвеет. Но зато теперь он точно знает, что Ким учится на факультете живописи. Это не становится для Чона чем-то непредсказуемым и ошарашивающим, потому что он ни раз замечал Тэхёна в разрисованной одежде. Видимо рисовал он сам. Исписанное тело, наверняка, тоже было отражением любви Кима к искусству, но пока что это остаётся только чонгуковыми догадками. Во всяком случае все нити сходились, и образ Тэхёна понемногу проясняется в чонгуковой голове, хотя через пару мгновений размывается снова — ему было сложно представить такого Кима перед мольбертом.       Тэхён коротко рассказывает ему о творчестве Бэкона и о каком-то там Рене Магритте, ещё что-то про модернистские течения. А Чонгук внимательно слушает, усердно делая вид, что ему совершенно безразлично на низкий, грудной бас Тэхёна, который игрался с интонациями так естественно и искусно.       Он перестаёт пытаться собирать тэхёнов образ по крупицам, потому что сейчас это занятие неблагодарное — и просто слушает его, такого, какой он есть.       Чон думает, что всё это пройдёт, как только он протрезвеет. Но сейчас его, кажется, ничто не способно отвлечь от Тэхёна, ни что и не отвлекло, если бы не неожиданный грохот из зала и резко стихшая музыка. Оба парня оборачиваются на звук, пытаясь понять, что произошло. Но только после того, как кто-то поднял с пола куски разбившегося фарфора, Чонгук понимает, что это было траурная урна, полетевшая с каминной полки. Он заметил её ещё с тех пор, как пытался пробраться от входа к лестнице и кажется, она стояла прямо под «чудесным» творением Фрэнсиса Бэкона, который умер в девяносто втором. — Надеюсь, там не было праха его бабушки, — Чимин рядом возникает неожиданно. В руках у него — свежеоткрытая и опробованная банка Kloud.       В такие момент думаешь: «Хвала небесам, что это всё происходит не в моём доме». А пареньку по делу действительно не повезло, и Чонгуку даже отчасти его жаль. Но на войне не без потерь — хочешь хорошую вечеринку, готовься за это платить. По чонову опыту, в студенческих кругах славились королями вечеринок именно те, у кого в доме произошли самые большие потери. Так что этот паренёк был близок к тому, чтобы стать королём универа. — Можем сделать ставки, через сколько этот дом превратится в полную помойку, — ухмыляется Чон, отпивая джин из горла. — Полтора часа, — Паку не требуется много времени для ответа. — Два, — резонирует Гук. — Не недооценивай нынешнюю молодёжь.       Чимин пожимает плечами, мол «будь по-твоему», и они хлопают друг другу по рукам. — У него, кстати, родители коллекционеры, — подмечает Чимин, делая глоток пива. — Отец помешан на живописи и современной архитектуре, скупил пол Лувра, а сейчас умотал на аукцион в Париж. — Откуда ты…? — Филигранно достаю язык из жопы, — подмигивает Пак. — Тогда он феерический долбаеб, раз закатил вечеринку в Лувре.       Так за разговором проходит около полу часа, Чонгук осушает бутылку Джина, Тэхён же уходит, с ним даже не попрощавшись — кивает Паку и испаряется среди танцующей толпы. Больше Чонгук его не видел.       В ту ночь они расстались кем? Мог ли Чонгук назвать его своим знакомым? Запомнит ли Тэхён его имя или он так и останется для него пустым ненужным парнем, о котором он никогда и не вспомнит?

keepinside — thinking about you (slowed down)

      Чонгук загоняет ногой под стол мусорный бак. Небрежно чиркая на календаре и обводя красной ручкой даты, перелистывает страницы. Он делает это на автомате, механически изо дня в день, как сакральный ритуал перед сном. январьфевральмартоктябрь ОКТЯБРЬ 2020 22 — вечеринка, рок-звезда 31 — подвал ноябрьдекабрьянварь АПРЕЛЬ 2021 16 — я влюблён в него кажется 27 — увёз на намсан, 20:15 МАЙ 2021 3 — да, я уверен       Миллион воспоминаний, красных, чёрных, зачёркнутых, замазанных, выведенных, размытых. Чонгук от нечего делать отмечал каждое, что-то — когда Тэхён был с ним, что-то, в попытках вспомнить моменты после допроса. Чонгуков календарь похож на записки сумасшедшего — мелко, наспех, неразборчиво. Календарь исчиркан и исписан вдоль и поперёк, старые пометки перечёркнуты новыми, где-то круги, где-то зачеркнуто и подписано. «Что я должен вспомнить? Что ещё? Я нихрена не помню,» — Чонгук трёт лицо рукой, измученно мыча себе в ладонь.       Всё в голове путается, сливается в сплошную кашу. Он помнит отрывками, кусками, неразборчивыми пятнами… Что было в тот день? Шумы, голоса, тени, незнакомые лица и своё отражение… Тэхёновы глаза. Они были такими чёрными перепуганными… он никогда не видел Тэхёна таким. Чонгук ничего не может собрать воедино. Нихрена не выходит!       Он не сможет опять один, и точно знает, кто ему нужен. Чонгук не был в тот день один. Поэтому он берёт мобильник и ищет в записной книжке нужный номер. Гудки нудные, протяжные раздражают, не успев начаться. Чонгук откидывается на стуле, покручивая ручку в пальцах. Руки дрожат, губы саднят. «Сколько можно их кусать?» — проносится в голове его голосом.       Чонгук снова прикрывает глаза… Долбанный тремор, как после обильной попойки. «Подойди же, ну. Пожалуйста».       Гудки прекращаются, как будто кто-то сверху, забытый, его услышал. — Юнги, — выдыхает Чонгук. — О, брат! — знакомый голос разрезает привычную тишину и пробирается глубоко в чонгуково сознание. Он рад слышать его. Если бы он только знал как.       Чон вспоминает Юнги и пытается представить, какое у него сейчас может быть лицо. Возможно он сделал пирсинг или покрасился, хотя в последнюю встречу признался, что не изменял своему мятному уже как целый год — это было шесть месяцев назад. С ума сойти, шесть месяцев. Он не слышал Юна целых полгода. Всё это время Чонгук созерцал только своё мёртвенно бледное отражение в зеркале и Сокджина через тусклый экран. Что могло произойти за этот период? Неизменным остаётся только юнова мятная голова и его однобокая кривая ухмылка. И да, — он обязательно курит. Обязательно. Чонгука всегда забавляло, как он так комично размахивает сигаретой во время разговора, точно долбанный дирижёр смычком. Повелевает невидимым оркестром, смотрит в небо и переодически харкает в кого-то матом на том конце провода. — Юнги, я… — неуверенно, почти еле слышно. — Ты мне наверное не поверишь, — Мин обрывает его на полуслове. — Но я учёбой занялся, брат. Представляешь? Выпускная-квалификационная как-никак, — слышно, как он отчётливо хмыкает на том конце провода. — А я сижу в полном дерьме. Вот сижу так и думаю, а должен ли я быть здесь? Но пошло оно к чёрту, знаешь. — Юнги хлюпает носом. — Ты застал меня прямо во время деприватизации образцов. — Я не буду спрашивать, что это, — Чонгук улыбается. — И правильно. А ты небось думал я тут курю или онанизмом занимаюсь.       Чонгуку паршиво, невероятно стыдно. Он рассыпается от горящего стыда прямо у себя на столе, плотно закрыв ладонью лицо и жадно слушая минов голос. — Меня позвали в Амстердам. Вообще знаешь где это? — у Мина голос восторженный, живой. — Голландия, брат.       Чонгук не надеялся, что Мин подойдет к телефону, а думал, если и подойдёт, то точно будет им же и послан, безвозвратно и грубо. И он этого заслуживает. Но Юнги болтает на том конце провода как ни в чём не бывало, а Чонгук, точно маленький мальчик, слушает упоенно и просто благодарит всех Богов, которых только знает, за то, что Юнги подошёл к телефону. — А ещё я захотел полететь в космос. Покорять космическое пространство, обосноваться где-нибудь между Альдебараном и поясом Ориона…       Чонгук знал, какими путями Юнги летает в космос. И явно не научными. — Иногда я боюсь за тебя, Юн, — еле слышно шепчет Чон.       Юнги как и раньше, немного фоня своей шумящей «ф», самозабвенно болтает, хрипя своими прокуренный связками. Чонгук невольно улыбается, покачивая головой. Не меняется. Хоть у кого-то всё идёт своим чередом. Это радует. — Я думаю, тебе надо зайти ко мне на выходных. Надеюсь, ты мой адрес не забыл? — Как раз-таки об этом я и хотел поговорить, — Чонгук наконец вклинивается в этот порывистый монолог. — Есть разговор. — Оцени степень важности по десятибалльной шкале, — судя по голосу Мин закусил во рту ручку. — Это по поводу Тэхёна. — Максимальная, я понял тебя.       Мин старательно делает вид, что ничего не произошло. Будто это не Чонгук вовсе исчез со всех радаров и пропал на полгода. Не он отбросил руку помощи, и заблокировал все номера. В тот день Чонгук потерял Тэхёна, Юнги же ещё и Чонгука. Только страшнее всего, что Чон отрёкся от него сам. И понял он это слишком поздно. — Юнги, я хотел сказать тебе… — Брат, — тон у Юна серьёзный, уже не такой, как несколько минут назад. Совсем не такой. — В моём доме тебе всегда рады. Я всегда рад тебя видеть. Поэтому попридержи свои терзания до нашей встречи. Увидимся, поговорим.       Мин понимает больше, чем хотелось бы. Чонгук сглатывает накативший ком и, убрав руку с лица, вгрызается взглядом в падающий лист за окном. Подобрать Мину слова было сложно. Извиняться вообще всегда тяжело, особенно, когда это близкий тебе человек. — Ты там скончался, Чон?       Чонгук стряхивает с себя мысли, мотнув головой. — Значит в субботу?       Он переворачивает страницы на несколько месяцев назад, хаотично водит ручкой по календарю, и натыкается на «семнадцатое» с маленькой, едва заметной пометкой сверху «Юнги».       Чонгук ленивым взглядом исследует исписанные двери туалетной кабинки. Среди факов, членов и прочей похабщины разглядывает жирно написанное маркером «2:45, суббота», а выше ещё несколько дат, но не видит точно каких — зачёркнуто. Кто-то перепутал туалетную стену с ежедневником? Или это даты Всемирных катастроф? Бредятина. Чонгук с тяжёлым стоном запрокидывает голову, до хруста в шейных позвонках, и прикрывает глаза. Когда заканчивает наконец, застёгивает ширинку и выходит из кабинки.       Чон плещет себе в лицо холодной водой из умывальника и грубо проходится пятернёй по волосам. Он, уперевшись в края раковины, надеется увидеть в собственном отражение какой-то знак или послание высшей силы, но в ответ получает только молчаливое одобрение и равнодушный взгляд в ответ. Чонгук смотрел в отражение на самого себя, как на чужого — у парня по ту сторону красная сыпь по щекам мелкой россыпью и взгляд явно больной, он — потасканный. Как будто пахал на полях до последнего комариного укуса. Чонгуку от себя такого тошно.       Мать сегодня заблудилась по дороге на работу — вышла не на той остановке в чужом квартале. Чонгук поехал за ней в Итэвон, опоздав на пару, за что хорошенько огрёб от преподавателя. Мать, конечно, беспокоила его куда больше, чем старый профессор, но день определённо не задался. Нахуй. На душе было паршиво как-то от мысли одной, что с матерью творится непонятная хрень, она и раньше бывало забывала некоторые слова, но списывала это Чонгуку на возраст и проблемы на работе, но забыть вдруг дорогу, по которой ты ездишь каждое утро на протяжении двенадцати лет… Чон сразу же записал её на обследование.       Гук шмыгает носом, небрежно вытирает рукавом лицо и собирается уходить, как вдруг ручка туалета начинает истерично дёргаться — Мин Юнги залетает внутрь. Зрачки его панически метаются по глазу, и в пустом туалете он не сразу находит стоящего прямо по центру Чонгука, но так решительно двигается к нему, что Чон от неожиданности немеет и стоит истуканом. Что ему надо? Юнги практически врезается в него, вплотную, прижимая крестцом в борт раковины. — На, спрячь, — шипит он Чону под самое ухо и упорно пихает ему что-то в руку. — У тебя смотреть не будут. Бери, чувак! — Блять, Юнги, иди нахер! — Чон пытается отбодаться от Мина, но тот лишь сильнее напирает и раздражённо цедит: — Бери говорю, чел!       Чонгук то ли от безысходности, то ли на автомате хватает кулёк, которым Юнги тычет ему под рёбра, будто грёбаным ножом, и суёт себе в карман. Он тут же нащупывает пальцами что-то твёрдое, перемотанное в плёнку, и хочет спросить у Мина — чё за хрень ты мне дал? Но Юнги уже и след простыл — Чонгук видит лишь исчезающую за дверью мятную голову.       За сегодняшний день Чонгук успел проклянуть мир трижды. Первый раз — когда с матерью случилось это, второй — когда Манджо-сонсэн-ним морально выебал его за опоздание, и третий, дай Бог последний, — сейчас. Чонгук стоял, как вкопанный посреди мужского туалета и крепко сжимал в кармане то, что дал ему Мин Юнги. И к слову, это был их самый длинный диалог за все три года знакомства.       Отношения между этими двумя вообще были напряжёнными. Юнги Чонгука пытался шпынять. Но шпынять Чон Чонгука было занятием не благородным — в ответ со стопроцентной вероятностью прилетит куда сильнее, но у Мина инстинктов самосохранения априори не было, поэтому слово «страх» в его словаре отсутствовало напрочь. Как в прочем и «субординация», «тактичность» и ещё пару терминов из раздела «мораль и нравственность». Юнги по натуре своей хотел докопаться до Чона, но уже по натуре Гука не мог ему ничего сделать. Чонгук был аутсайдером, Мин же — университетскими задирой. Эти две кастовые противоположности нередко сталкивались в коридоре, но ничего путного из их стычки не выходило — все миновы доёбки сводились на «нет» одним чонгуковым «отстань, Мин».       Они были совершенно разными, и будь их воля, никогда бы не пересекались, но судьбе почему-то казалось иначе. Возможно некоторые люди нам предначертаны, как пуля, как гвоздь на дороге. Так вот Юнги был определённо чонгуковым гвоздём.       Чон пытается сохранять максимальный контроль над собой, но голова готова засвистеть, как чайник и взорваться атомным грибом. «И что мне прикажешь с этим дерьмом делать?» В голове пролетает брошенная Мином фраза: «у-тебя-смотреть-не-будут». Кто и что должен у него смотреть? Конечно, подкорками головного мозга Чон догадывался, что лежало у него в кармане, и это явно была не любовная записка, собственноручно подписанная Юнги. Отнюдь. И почему это что-то оказалось именно у Чонгука тоже было вполне понятно — шманать туалеты будут с большей вероятностью, чем простого студента. Поэтому Мину наверняка неприметный парень, случайно оказавшийся здесь, показался надёжнее сливного бочка. А всё потому что — вы ведь не забыли — Чонгук аутсайдер. Он просто никогда не выделывается. Единственное, что выделяет его на общем фоне — это пара партаков, укрытых рукавами толстовки и пирсинг брови; во время учёбы ни одного привода, успеваемость хорошая, нареканий нет. Прекрасно. Отличный выбор, Мин Юнги.       Чонгук делает глубокий вдох, кладёт руку на дверную ручку, но медлит, прежде чем открыть — прислушивается. Тишина и мелкие шорохи за дверью не кажутся ему чем-то необычными, поэтому он, так ничего странного и не услышав, решается выйти из туалета. И всё бы ничего — полупустой коридор, бродящие туда-сюда студенты… за исключением пары копов, вышедших из кабинета прямо наперерез Чонгуку. Блять?! То есть он слил ему наркоту в то время, как по университету шляется наряд полиции и шмонает всё, что движется?       Чон сразу натыкается взглядом на Юнги, который как ни в чём не бывало разговаривает с человеком в штатском: усатый серьёзный мужик о чём-то расспрашивает его, быстро чиркая в блокноте. Маленький невесомый пакет килограммовым грузом обвисает у Чонгука в кармане и тянет к низу, точно гиря. Чону кажется, что весь он — прозрачный и просматриваемый насквозь, и чтобы не лежало у него в кармане, ничего хорошего это не значило. Поэтому надо было брать себя в руки и быстрее валить отсюда, пока самого раньше не загребли в полицейский участок. «Смотри прямо, — твердит себе Чон, целенаправленно идя к лестнице. — Просто смотри прямо и иди… — тело его не слушается абсолютно и кажется на ногах его грузные ботинки от скафандра. — Выходи отсюда нахрен!» До лестницы оставалась какая-то пара метров: надо было просто спуститься вниз, пройти через турникет и свалить отсюда подальше. Это была последняя пара, поэтому задерживаться в университете никаких оснований больше не было. У Чонгука щёки горели ещё сильнее, точно их тёрли на металлической тёрке. Шестерёнки в голове скрежетали, и он точно мантру прокручивал: «Дойти до лестницы и спуститься вниз, дойти до лестницы и спуститься. Просто дойти до…» — Молодой человек, — окликают его сзади, и Чонгук моментально пропускает выдох, к чертям сбивая себе дыхание. — Парень!       Ну всё. Будь ты трижды проклят Мин Юнги. — Да? — Чонгук медленно оборачивается на пятках и видит перед собой полицейского, активно махающего ему фуражкой.       Чону думает, это конец: он тут же хватается взглядом за Мина, точно за спасательный круг. Но Юнги, кажется, тоже тонет: и без того бледный он белеет ещё на два тона, и рот его на мгновение чуть раскрывается от удивления. Чонгук за одну лишь секунду читает на миновом лице все стадии горя: от отрицания до принятия; он пережил свою жизнь от рождения до сего момента и кажется, проклял вообще тот день, когда вышел из материнского чрева. Но шлейф юнгиевого «лёгкого ахуя» с лица уходит мгновенно, будто и не было вовсе: он быстро сглатывает, моргает и уже без единого намёка на испуг тараторит что-то своему детективу, продолжая навешивать лапши ему на уши. Юнги — сгусток самообладания и нереальной актёрской фальши, что нельзя сказать о Чонгуке, который неосознанно выдирает нитки с кармана своих треников — он сгусток истерики, который сильно прикусывает себе язык, чтобы прийти в себя и совершенно по-дурацки не пялиться на копа. Чон уже представляет, как по команде расставляет ноги на ширине плеч, как его грубо прижимают к стенке и надевают на запястья холодные наручники. Он тут же продумывает план побега, но понимает, что бежать ему некуда. Куда деваться и где прятаться? Домой нельзя — там наверняка его уже будут ждать. Валить через границу? Куда там обычно бегут преступники во всех фильмах? В Мексику? В пизду, Чон Чонгук. Твой путь сейчас лежит именно туда, потому что полицейский делает быстрый шаг вперёд и громко спрашивает: — Где у вас деканат?       Блять. Не понятно, кто в тот момент оттараторил про себя «Отче наш» быстрее — Чон Чонгук или Мин Юнги.