меркьюри

— Настанет день, когда я расхуячу это место бомбами.       Из уст Юнги это звучало довольно правдоподобно.       Университетская столовка пахла хлоркой и свежей побелкой, но почему-то за всем этим клининговым петрикором отчётливо фонило жаренными макаронами. По радио насвистывали увертюру из «Севильского цирюльника» Россини. Идеальная мелодия, чтобы подавиться макаронами и заснуть. Она всегда играла по вторникам в большой перерыв, и благодаря Чимину Чонгук, знал что это за назойливая мелодия. Пак сказал, что это для «психологической релаксации», Чону же это всегда напоминало какой-то тренинг в психбольнице, когда особо буйным пациентам включают успокаивающие мелодии. Если задуматься, в этом была доля правды. Между студентами и душевнобольными разницами была, куда меньше, чем все думали.       В столовой сегодня было на удивление тихо. Всё плавало в каком-то анабиозе — замедленно, сонно, мелкая пыль медленно оседала в свете солнца. Раздавались редкие смешки, бренчание вилок и стук подносов. На носу — экзамены.       Чонгук с парнями лениво разложились за большим столом. Солнце, бившее в высокое окно, прочерчивало на столе чёткую границу между светом и тенью. Правая рука Чонгука, стоявшего в торце стола, была освещена, левая покоилась в тени. Юнги, блаженно прикрыв глаза, медитировал и подпитывался солнечными лучами. Мятная голова на солнце стала совсем белёсая и как будто прозрачная. Мин, точно подтухшая выброшенная на берег Русалочка, — на солнце блаженно плавится, но в душе мечтает о море. Хосок, не весёлый особо, отколупывал кожуру с банана, сгорбившись над бесчисленным количеством каких-то разношёрстных ланчбоксов. Молчали. Всё бы как обычно, если бы не Тэхён, который нацепил на голову капюшон от толстовки, перекрывавший добрую половину лица, и уже минут двадцать угрюмо лежал за отдельным столом, заняв всё пространство, поэтому никто из студентов не осмеливался к нему подсаживаться. Хосок как-то пошутил, что скоро над ними будут летать стервятники.       Чонгук же медленно посасывал питьевой йогурт, искоса поглядывая на Тэхёна. Тело. Ни жив, ни мёртв — Чонгук приглядывался долго, настолько долго, что еле смог разглядеть редко поднимающуюся от дыхания грудь. Признаться, в какой-то момент ему хотелось подойти проверить пульс, но он эту затею быстро отпустил — Тэхён вальяжно перевернулся на другую руку. Чонгук думал слишком громко — немигающий взгляд, остатки йогурта по всему рту, залом узловатых пальцев рук. Так себе собеседник. Чонгука многие вещи терзали. Ему отсосали на вечеринке и, кажется, бросили. Так ли чувствуют себя девчонки, которых использовали? За эти короткие дни Чонгук прошёл путь от самого счастливого человека во Вселенной до ненужной половой тряпки. Он пил йогурт, не моргая наблюдая за причиной своих мытарств, и не понимал, почему в один момент всё так быстро изменилось.       Последние несколько дней Тэхён был сам не свой и абсолютно игнорировал Чонгука со всем присущем ему умением железно обособляться от внешнего мира. Тэхёну и стараться не надо было, чтобы ты почувствовал себя ненужным: стоило только равнодушно посмотреть и вуаля — ты сосуд социальной помойки. На контакты Ким не выходил, как бы Чонгук ни старался, разговоры заканчивались быстро и теряли всякий смысл. Поэтому ему оставалось лишь пить свой йогурт, оперевшись о стол, и рассуждать, где же он допустил ошибку. — Скажи, чисто гипотетически, — тревожные мысли обуревали его с каждой минутой. — Мне может присниться хороший минет?       Хосок давится бананом и, рот прикрыв, пялится на Чонгука, пытаясь переживать остатки, чуть не застрявшие в глотке. Это было сказано хоть и тихо, но слишком непринуждённо, чтобы Хос не обратил внимание. Сомнений, что этот (вовсе не) риторический вопрос был адресов ему, у него не было, ведь сидел он к Чонгуку ближе всех. — Мне стоит спросить, что подтолкнуло тебя на эту мысль? — Неважно, — мотает головой Чонгук. — Просто ответь.       Хосок всерьёз задумывается, держа банановую кашу за щекой. — Чисто гипотетически — да, — в подтверждение сказанного кивок головы. —Ты доволен, сын мой?       Чонгук пожимает плечом. Последующие минуты он препарирует мысль о том, что минет от Тэхёна ему просто привиделся. Возможно он перебрал с Мерком и алкоголем, от этого ему стало хреново, а Ким просто по-дружески отвёл его наверх отлежаться, и Чонгук всего навсего перевозбудился. А изливание в трусы, как у неопытного малолетки, — всего лишь приятная побочка. — Он как? Норм вообще? — спустя время спрашивает Хосок, указывая подбородком в сторону бледного Тэхёна. — В порядке он, — невозмутимо отзывается Юнги. Казалось, полуживые совершенно бездвижные тело и душа друга у него никакого интереса не вызывали. Куда занятнее было греть лицо на полуденном майском солнце.       Он был не в порядке. На подносе пустая банка энергетика и безобразно потрёпанный рис: не тронут, только безбожно изуродован вилкой. Тэхён питался скудно, а точнее, по легенде Чонгука, — святым духом и рагу из чоновых нервов. Он душу у Чонгука выжирал и выскребал ложкой. Хотя скорее всего, Чон делал это сам. Он моргает, когда Хосок тянет его за локоть. — Придёшь на корт за меня поболеть?       Точно. У Хосока ведь скоро турнир по теннису. Какое-то там гран-при или что-то в этом роде. Хос кичился в пьяном угаре, что засунет ракетку в зад какому-то там Соджуну. Сейчас же он такими уверенным не выглядел. — Извини, у мамы вторичное обследование — надо отвезти, — виновато тянет Гук. — Но я постараюсь успеть. — Я поставил Богому двадцатку. Проебёшь — убью, — не открывая глаз, зудит Юнги. — У меня детокс, — жалобно тянет Хосок, показушно тряся ему в лицо бутылочкой смузи. — Эти ёбанные бананы скоро из ушей полезут, — скулит. — Чувствую, отец меня скоро прикончит. Надо слезать, — с этого дерьма, недоговаривает он. Хосок, окружённый целой плантацией фруктов и овощей, выглядел явно не счастливо. И уж точно не таким свежим, как его пища — высох, схуднул не на шутку и поубавил себе в возрасте пару лет. От порошка есть особо не хотелось. От Мерка тоже.       Этот месяц у Хосока выдался разрывной: первая половина в непрерывном слюнотечении спастического прихода, вторая — в паническом поедании белков и углеводов. Наверное, Хос ложно полагал, что наркотики из организма можно вывести пропорцией шесть грамм кокаина на четыре зелёных яблока. Но, к сожалению, это было далеко не так. И к его счастью и невиданному кармическому успеху на межуниверситетских соревнованиях, где он участвовал, ещё ни разу не брали допинг-тест. Хотя для Чона куда страшнее прилюдного бичевания было, если бы отец заподозрил неладное и отправил его сдавать анализы. Лучше публичное распятие, чем исключение из фамильного древа. Поэтому сейчас Хосок ебашил. Ебашил, как ненормальный и жутко переживал.       Отец хотел вырастить из него успешного спортсмена, но единственные марафоны, которые пробегал Хосок, были исключительно ноздрёй по солевой дороге. — Я поставлю укол тебе в жопу, — Юнги был крайне критичен к хосоковым переживаниям. Как он выражался: «Любишь жрать говно — сам потом рот и вытирай». А Хосок в говно лез с особым рвением. Как-то так всегда у него выходило, что делал он гораздо быстрее, чем думал. — Собираетесь провести медовый месяц в наркологическом центре? — усмехается Чонгук доносящемуся до него разговору друзей и убирает языком остатки йогурта с уголка губ. Он-то считал, что у него «всё под контролем». — Скорее в морге. Если отец меня спалит… — А ты не пались, блять, — Юнги наконец открывает глаза.       Удивительно, как лёгкая смена настроения влияет на оттенки человеческого голоса. Юнги теперь гремел. И волосы его вновь приобрели штормовой оттенок, стоило ему сдвинуться с солнца. Хосок обиженно, но ни слова не сказав, отворачивается от Юна, бросая в него напоследок укоризненный взгляд. «Холодный индюк», — читает Гук по его губам и невидимо улыбается. А его холодный индюк по-прежнему бездвижно лежал на столе.       Они просидели так ещё десять минут. В тишине. Думали. Каждый о чём-то своём. — Иди ткни его, — снова заводит Хосок: ему никак не давал покоя обездвиженный Тэхён.       Чонгук морщится и панически зыркает на Кима, будто ему предложили против шерсти погладить самого Цербера. Не хочет он. — Сам ткни, — шипит, чтобы тот не слышал. — Бля, он вам пёс дохлый, чтобы его тыкать? Отъебитесь, — распугивает их, точно стаю голубей, Юнги.       Чонгуку может и хотелось бы примоститься рядом, но он не был уверен стоит ли это делать. Тэхён сегодня колючий, и с ним загнивало всё рядом сидящее. Чонгук планировал держаться на безопасном расстоянии, и возможно поговорить, если представится возможность, но единственная возможность, которая маячила на горизонте — получить пизды. Никакой Россини на Тэхёна чудодейственно не влиял и тем более не успокаивал. Чонгук пару раз видел злобно сверкающие чёрные глаза из-под нависшей чёлки и думал, что своей энергетикой Тэхён способен заставить барахлить университетские колонки, которые, между прочим, вторя гуковым мыслям, пару раз хрипло «кашляли». Чонгук закусывает губу изнутри. Обидно даже как-то. А ещё ни черта не понятно. От этого переживает ещё сильнее. Тэхён по слухам (в виде слов Юнги) завалил недавно какой-то зачёт по истории культуры и теперь ему грозила пересдача. Чонгук не думал, что это могло послужить поводом для расстройств, но Тэхён явно выглядел потерянным.       А Юнги вёл себя так, как будто что-то понимал. И у Чонгука это снова выбивало почву из-под ног — он снова крайний. Снова где-то сбоку. Не_с_ним. Вне тэхёновой досягаемости. Он не понимал ни тэхёновых намёков, загадок, ни понятных, кажется всем, кроме него, посылов. А хотелось бы крикнуть! Настолько громко, чтобы он услышал и поднял свои бесстыжие глаза. И тогда бы Чонгук спросил: «Эй, какого чёрта?» Но Чонгук молчит и допивает свой ягодный йогурт.

***

aaryan shah — renegade (slowed x reverb)

      У Чонгука напротив кровати в обычной неказистой чёрной рамке их с тэхёном совместное фото. Вообще-то на нём есть и Юнги с Хосоком, и даже Чимин. Но для Чонгука это их фотография. Единственная совместная, между прочим. Она особо ценна для него, пожалуй, по одной причине — Тэхён там улыбается. Искренне, по-особенному квадратно и непривычно для глаза: такое редкое явление встретишь не часто, и запечатлено оно теперь не только вспышкой старенькой мыльницы, но и чонгуковой памятью; выгравировано тонким силуэтом в сознании и отзывается редкой болью под сердечным нервом. Вроде простая такая мелочь — улыбка эта, должна радовать, а Чонгуку почему-то выть от неё хочется. Сейчас ему остаётся наблюдать тэхёнову улыбку, адресованную, конечно же, не ему, на нечётком замыленном полароиде, и ощущать, как перекрывается кислород, потому что он никогда такой больше не увидит.       Это всё напоминает Чонгуку временную петлю. Окружающая его реальность меняется, кроме того, что связано с ним. В памяти всегда чётко возникает картина той комнаты, где на столе лежат остывшие сэндвичи, бегло купленные ими в соседнем магазине, и не заперта дверь, даже если он больше в неё не войдёт. События прошлых месяцев крутятся в голове неразборчивым аморфным калейдоскопом, каждый раз цепляя и царапая Чонгука с новой силой. Но сил чувствовать боль уже не остаётся. Кто-то говорит Гуку, что он растерял все эмоции и теперь бродит тут, как живой мертвец. Но они ни черта не правы, они оба это знают. В Чонгуке постоянно кипит какая-то дикая, яростная сила, и она… только она и движет его вперёд. Он должен двигаться дальше. Звучит так жалко, да, Тэхён? Но разве у меня есть выбор?       Чонгук натягивает на себя одеяло и отворачивается от ненавистной душащей улыбки к окну. Спать не хотелось. Хотелось умереть. В доме было пусто — в желудке тоже. За окном в скорбящих рыданиях бушевала погода, как смертники разбивались об окно дождевые капли, растекаясь по стеклу. Вдалеке сверкало. Пустой и потерянный, Чонгук чувствовал каждый вздох. У него словно огромная игла в горле, он глотал слюни, а она впивалась в нёбо. Проталкивал глубже, царапала плоть. Он каждый раз нёс к Тэхёну вместе с мыслями столько невысказанных слов, но всегда что-то ронял по пути. Он слишком многое не успел ему сказать. Так много не успел узнать.       Чонгук остался один с невысказанным грузом под рёбрами. Один. Всегда его одиночество, каким-то непостижимым образом приравнивалось к «без Тэхёна». И даже сейчас, когда рядом снова начинала течь жизнь и появились старые друзья, Чонгук всё равно чувствовал себя покинутым.       Тэхён оставил его жить с этим Одиночеством, бросил в этом чёртовом лабиринте сознания. И все эти его теории о масках и тюрьме, о лживой реальности с её ярлыками стали казаться Чонгуку самой что ни на есть правдой. Только Тэхён выживал и боролся с этим долгие годы, обдумывал и анализировал, а на Чонгука навалилось это разом, безжалостно сдирая шкуру со скальпом. Это злило его ещё больше. Чонгук пошёл за Тэхёном в этот лабиринт, и теперь даже не знает, как он хотел из него выйти — быстро и по прямой, но в результате оставил его тут одного. (Нарочно?)       Дождь отчётливо выбивал на стекле свою похоронную мелодию. А дробь в голове Чонгука отчётливо выбивала в висках «Ву-шик». Гук начинал ненавидеть это имя. Он слишком часто думал о нём в последнее время, особенно после разговора с Чимином. Для него будто открылись новые карты — почему он не задумывался о нём раньше? Возможно, его смутило, что копы никак не среагировали на этого парня в прошлый раз, и он просто поверив им, подумал: «И ладно, пускай». Обычный парень, который, возможно, не имеет никакого отношения к произошедшему.       И только сейчас, спустя столько времени, его осенило.       Единственный, единственный, блять, знакомый Тэхёна, которого Чонгук знал! Единственное звено, связующее и доказывающее, что Тэхён настоящий, а не плод их коллективной с Юнги, Чимином и Хосоком галлюцинаций. Чонгуку особо никогда не казалось странным, что он не знает ни про одного знакомого Кима. Это, возможно, ему даже льстило отчасти — никого, кроме них у Тэхёна будто и не было. Но в противовес этому думалось, а что если и было? Он не знает о Тэхёне практически ничего, лишь рудиментарные обрывки рассказов самого же Тэхёна. А как было на самом деле?

Получается, я тебя никогда и не знал на самом деле, да? Я не смогу тебя запомнить, потому что и не знал.

      И будто в подтверждение этому появляется он — Вушик. Такой же непонятный, как и сам Тэхён. Вроде бы аверс и реверс, но одной чёртовой монеты. Единственное, что Чонгук про него знал — одно лишь имя. Ещё один человек из ниоткуда. — Ты бы мог помочь мне кое с чем? — Валяй.       Чимин усиленно строчил что-то в тетрадь, на протяжении всего видеозвонка ни разу не оторвав глаз от листов. Чонгук, жуя губу по ту сторону, пытался смутно понять через экран, что он там писал вверх тормашками. Пару слов… «…время — это иллюзия». Что-то по философии скорее всего. Чонгук уронил ноутбук недавно — рябило. Да и неважно. Таймер скайпа отбивал двадцать третью минуту. — Можешь пробить одного? — Как его там, — Чимин дописывает последнее слово и поднимает глаза в экран. — Вушик, да? — Да.       В точку.       Это имя Чонгука изнутри царапало и не давало покоя. Не с проста. Он на свою чуйку давно перестал полагаться, но почему-то именно в этот раз решил ей всё же довериться. — В соц сетях его нет, — уточняет Гук, пиля взглядом свой календарь над столом. — Я бы не обращался иначе. И знаешь, — он закусывает нижнюю губу, вспоминает. — У него на шее… как надпись, вертикально, — он пальцем проводит линию от угла челюсти до общей сонной артерии. — Вот так… «fearless». Я не уверен, но может поможет. И видел его последний раз в районе Ахена, девятиэтажки за станцией.       Чимин чиркает вслед за Чонгуком на обрывке листа. — Узнаю что-то — дам знать.       Обнадёжило.       Взгляд Чонгука приковала ветка, корявыми пальцами она стучала в окно и отбивала на перебой с дождём свою скрипучую мелодию. Жутко. Чонгук переворачивает на другой бок, пытаясь отгородиться одеялом от назойливого шума. Он видел Вушика единожды, потом заочно — мельком всплывал у Тэхёна в смс. И ничего хорошего. Чонгуку совсем не показалось, что они были старыми добрыми друзьями. Старыми может, но явно не добрым. Он мог ошибаться, но что-то внутри бунтовало от мысли о нём. Теперь каждая мелочь казалась Чонгуку зацепкой, масштабным, Всемирным заговором, и он остервенело цеплялся за каждую, надеясь, что хоть одна из них сможет привести его к нему.       Проливной дождь, бренчал крупным артиллерейным градом по капоту. Небо стянуло свинцовым занавесом. Ручьи бежали по улицам, стекая в сточные ямы. Юнги врубил печку, что работала, как бешенная, гоняя по салону горячий воздух. Только лбом Чонгук ощущал спасительную прохладу от окна, оставляющую мокрый след на коже. Чонгук скользил взглядом меж крупных капель на лобовом стекле, наблюдая за нечётким расплывчатом силуэтом Тэхёна.       Ким дожимал сигареты до последних двух сантиметров. Стоя под козырьком девятиэтажки, он совсем не попадал на свет уличного фонаря, лишь изредка, переминаясь с ноги на ногу (то ли от зяби, то ли от волнения). Тэхён должен был с кем-то встретиться. С кем и зачем — не сказал. Никто и не спрашивал. Юнги просто привёз их по адресу и припарковался напротив, и теперь Чонгуку оставалось лишь маяться на пассажирском рядом с Мином, который ковырял заусенцы и смотрел абсолютно в противоположную сторону. Молчали. После второй измученной и высосанной до фильтра сигареты, из подъезда наконец вышли. Какой-то парень, ростом чуть ниже Тэхёна. Не видно было ни черта, и Чонгук напрягался, всматриваясь в темноту. Теперь под козырьком загорелось два огонька — закурили.       Чонгук на протяжении всего пути не мог отделаться от чувства тревоги. Тяготило.       Волнение, то, на которое Чонгук не имеет права. Нервно сглатывает, мажет пальцами по запотевшему окну.       Они говорили о чём-то, видно было, как закуривают попеременно, изредка выходя на свет. — Это кто? — не выдерживая, спрашивает Гук. — Я не лезу в его дела, — бурчит Юнги, с ложным интересом царапая кожу.       Чонгук выдерживает паузу. — Знакомый? — не унимается. — Чонгук, я не знаю, — пропускает Юн сквозь зубы каждое слово. — Не борщи.       Чонгук заставляет себя угомонить ходящие ходуном пальцы в носках и, поджав губы, молча продолжает наблюдать за двумя догорающими фильтрами. Юнги изредка косится на Чонгука.       Через какое-то время Тэхён получает от своего собеседника пинок в плечевой сустав. Грубо. Не по-дружески. Вообще нихрена! Чонгука потряхивает так, что скрипит обивка сиденья, и он машинально тянется рукой к двери, но Юнги, будто ожидая этого, шипит и тянет его за кофту, усаживая обратно на сиденье. Чонгуку всю дорогу надо было только повод дать.       Чонгук прикрывает глаза. Тут же в смутных расплывчатых очертаниях появляется он.       Чонгук!       Открывает.       С тех пор, как Тэхён пропал, он никогда не оставлял Чонгука. Стоило только закрыть глаза. Он приходил к Чонгуку образами, мазаными, расплывчатыми, улыбками, касаниями. И чаще всего Тэхён был напуган. Самая редкая его эмоция, и Гук никак не мог понять, откуда такой образ мог взяться в его сознании. Он редко видел Тэхёна целиком и в каких-то связных картинах, и чаще всего это оставляло неприятный осадок. Он терзал его. Такие сны Чонгука были долгими, лихорадочными, он просыпался в поту и мерзком ознобе. Особенно от того, как Тэхён протяжно кричал его имя.       Чонгук слышит, как в окно настойчиво стучат. Снова ветки надоедливо бьются ветром о стекло. Чёртова непогода. Чонгук остервенело поворачивается, скидывая с себя одеяло, и в секунду замирает в ужасе: в окне вместе с тонкими ветками виднеется человеческая рука, и следом за ней проявляется тэхёново лицо: хмурое, недовольное, машет рукой требовательно, чтобы его поскорее впустили. У Чонгука поджилки стынут. — Какого… — шепчет он и, опомнившись, подрывается с кровати, открывая Киму окно. В лицо сразу бьёт дождь. — Как ты… — он высовывает голову наружу — ни лестницы, ни каких-либо вспомогательных предметов, чтобы безпроблемно забраться на второй этаж. — Что ты здесь делаешь? — наконец рожает он из себя что-то более менее связное. — Забираюсь к тебе в окно, как к долбанной принцессе, — недовольно бормочет Тэхён, перелезая через подоконник. — Ты мог зайти через дверь, — автоматически произносит Чонгук, ошарашено наблюдая за перемещающимся, точно ночное видение, Тэхёном. — Но так романтичнее.       Стоят и смотрят друг на друга. И Чонгук думает, насколько Тэхён сопоставим со словом «романтично». От нуля до десяти на все минус два, но, по правде, это действительно было ахуеть, как романтично и Чонгук даже, правда, смутился и теперь неловко переминался с ноги на ногу. Он здесь. В его комнате стоит, забравшись сюда хрен пойми как через грёбанное окно, и плавит всё кругом своей энергией. Ким Тэхён_у него_дома. Мокрый, как вымокший насквозь пёс, и от того нереально комфортный. Такое бывает вообще? — Чонгук, у тебя всё в порядке? — доносится снизу голос матери, обеспокоенной внезапным шумом.       Чонгук молчит. Подвис, пялясь в тэхёновы бездны напротив и блестящие капельки свисающие с мокрый прядей на лбу. Блестят так забавно, как крошечные жемчужинки. У Тэхёна заметно отросла чёлка, от чего он ещё больше походил на мохнатого дворнягу. Краешек губ непроизвольно ползёт вверх. Бывает же такое… — Ответишь может или мне пойти поздороваться? — Тэхён надламывает брови и улыбается. Да, он улыбается. Стоп, что? — Всё в порядке! — тараторит Гук.       Всё в порядке? Порядком здесь можно было назвать разве что ураган за окном. В каком-то смысле Чонгук надеялся, что он наконец перестанет вести себя наедине с Тэхёном, как конченный мудак, но надежда, как говорится, умирает последней. — Полотенце есть? — руки Тэхёна тянутся к липким волосам и грубо ерошат их. Чонгук выходит из прострации, бросаясь судорожно искать в своём привычном бардаке хоть что-то прилично напоминающее полотенце, и в результате даёт Тэхёну своё.       Волосы его густые, чёрные, непослушные. От Тэхёна пахнет дождём и свежей травой. Такой естественный запах, как будто он сгусток природной энергии, а не обычный человек. Чонгуку хотелось зарыться в него носом, как в мокрую последождевую свежескошенную траву… Назови хоть одну причину этого не делать. Чонгук делает шаг вперёд, помогая Тэхёну пробраться полотенцем к макушке. — Что ты здесь делаешь? — он бережно шершавит полотенцем его волосы. — Гулял. — Гулял? — переспрашивает Гук, потому что у Тэхёна в голосе ни намёка на насмешку. — Отличная погода для прогулки, — была у него способность любую ересь излагать таким тоном, что она в момент становилась прописной истиной и откладывалась в чонгуковом мозгу, как нечто важное. — Можно насладиться дождём, — Тэхён накрывает чонгукову ладонь на макушке своей, проводит последний раз по волосам. — А можно просто промокнуть, — и отстраняет руку с полотенцем. Мотает головой, хаотично укладывая шевелюру.       Чонгук отходит, бросая полотенце на комод к спортивной форме. Тело колит редкой зябью, не от холода за окном вовсе. — Любишь дождь? — второе, что приходит ему в голову. — Хочешь поговорить о погоде?       Не хочет. Наверное, им стоит поговорить о кое-чём другом. Обсудить их, например, не совсем дружеское влечение друг к другу (Тэхён бы сказал, совсем не дружеское), прийти к выводу о том, что никто из них его не придумал, что оно в действительности сидит у них внутри. Что оно (не)взаимное?       Чонгук собирается с мыслями, параллельно пытаясь незаметно поправить скомканное одеяло на кровати, хочет уже спросить у Тэхёна, что с ним происходило в последнии дни, но Ким перебивает его мысли: — Дождь переждём и пойдём.       Чонгук давится словом и оборачивается к Тэхёну. — Куда? — Почему ты такой любопытный? — А почему ты шёл ко мне пешком в такой ливень?       Тэхён, хотевший ответить что-то на автомате, осекается и ловит ртом воздух. Чонгук перехватывает его взгляд: в чёрных глазах проскальзывает что-то вроде… одобрения? И подобие улыбки, затаившейся в углу рта. Пугало — это его двусмысленно выражение лица. Чонгук не мог его прочитать, как бы ни старался. Невозможно. Какой-то зашифрованный код, без надежды на возможность взлома. — Почему мы здесь? — спрашивает Чонгук, с непониманием наблюдая за действиями Тэхёна. — А почему бы нам здесь не быть? — отмахивается Ким, с надрывом поднимая вверх металлические ворота, разрисованные пёстрыми граффити. — Шевелись давай, — Тэхён поднимает их до середины, пролезает под низом, а Чонгук только моргает глазами, истуканам стоя на улице под мелким дождём и не понимая, какого хрена происходит. Всё это походило на типичный взлом, если бы Тэхён со всей уверенностью и непринуждённостью не достал из водостока связку ключей. Этот жест ввёл Чонгука в полнейшее заблуждение. — Давай, — машет Тэхён ему рукой. — Ну же!       Приходится следовать за ним. Снова. Чонгук подтягивает лямку рюкзака, в тысячный раз спрашивая себя, на кой чёрт он это делает, и подлезает внутрь. Тэхён подаёт ему знак опустить ворота, сам же вбивает код сигнализации, пока та не успела заорать и сообщить в спасательную службу о нежеланных посетителях, затем снимает байкерку и небрежно, но метко, швыряет на стойку администратора. Включает большим рубильником свет.       Чонгук щурится с непривычки: к красном неону глаза привыкают не сразу. Оглядывается. Ну, конечно. Теперь не сложно было понять, куда Тэхён привёл его: просторный лофт с высокими потолками, граффити, неон, лампы, напротив Гука высоченные витражные окна, а прямо у них — рабочие места тату-мастеров. Антураж — в лучших традициях. Будто кто-то разлил Кровавую Мери — очень тянуло на какой-то вампирский ужастик.       Пока Тэхён хозяйничал в студии: включал рубильники, двигал что-то, Чонгук задавался тысячей вопросов и не найдя ответ ни на один, решил не стоять, как придурок, у входа и прошёл к стойке администратора, на которой рядом с тэхёновой курткой лежали несколько альбомов с эскизами. — Может быть объяснишь? — тянет Чонгук, открывая рандомным альбом и начиная инфантильно перелистывать страницы. — Что? — по отстранённому голосу слышится, будто что-то тащат. — Что мы тут делаем? — Я тут подрабатываю, — отзываются. — Мастером? — По интимному массажу, — грубо прямо над ухом. — Закрой эту дурь, — Тэхён убирает от Чонгука альбом с, и в правду примитивными рисунками, и со звуком кладёт перед ним другой. — Выбирай. — В смысле «выбирай»? — моргает Чонгук, непонимающе поднимая голову на Кима, который возвышался над ним чёрным столпом и, кажется, взглядом пилил Чона надвое. — В смысле выбирай, — безапелляционно, и рукой альбом ближе к Чонгуку, так что он упирается острым углом ему в живот.       Гук неуверенно листает страницы, а в голове мысли истерично тянут за все извилины: он ему что — тату бить собрался? Сам? Сейчас? Вот так вот посреди ночи в ебучий шторм решил забраться к нему в окно и набить татуировку? Чего Чонгук в этой жизни не понимал, кроме её смысла, конечно, так это Ким Тэхёна. Черепа, иероглифы и куча надписей… От волнения Чонгук не может собраться с мыслями, и все татуировки теряют свои значения, он даже смысл картинок перестаёт понимать. Чонгук возился с альбомными листами, казалось, целую вечность, крутил их, переворачивал туда-обратно, просматривал несколько раз, а понимать так и не начал. Ещё и жутко жарко. Ещё и он рядом. Господи! На лбу проступила испарина, Чонгук чувствовал её пульсирующим наростом. — Вот, — Тэхён останавливает Гука и тычет пальцем в какую-то надпись на английском. — Точно твоё.       Чонгук читает: «pussy fucker». Тэхён, оскалившись, смеётся, обходит стойку и включает большие колонки.

rita ora — poison [slowed + reverb]

      Кажется, Чонгук его забавлял. Или, наоборот, раздражал. Тэхён долго пристально и с каким-то упоением наблюдал за его действиями, за неуверенностью, растерянными взглядом и прикусанными губами, как удав за кроликом. Наблюдал за метаниями долго, но, кажется, ему вскоре наскучило. — Если ничего не нравится, там ещё есть, — он кивает куда-то за чонгукову спину и, когда тот оборачивается, понимает, что Тэхён имеет в виду эскизы, висящие на стене над один из рабочих мест. — Пойдём.       Тэхён хлопает папкой перед чонгуковым носом и идёт к стене. На ней — россыпь, такая же звёздная, как и в ту ночь, только из сотен полароидов. На каждом из них татуировки, и не тяжело догадаться, что набивал их Тэхён — Чонгук видит его почерк. Гук скользит взглядом по стене, заворожено переходя от фото к фото, и цепляется взглядом за один полароид — на нём с хорошим фокусом изображена мужская шея с чётко выгравированной надписью «fearless». Где-то он уже это видел... Чонгукова память поймала этот кадр и судорожно пыталась найти в подсознании смысл… Где же он это видел? — Это всё ты набивал? — Я.       Может это и не важно, впрочем... Пустяк. Чонгук щурится ещё секунду и следует взглядом дальше, снова останавливается, но уже на другом полароиде с до боли знакомой спиной — Тэхён. Определённо. — Это тигр? — удивляется Чонгук, заворожённо всматриваясь в нечёткий кадр. — И надпись… — Fortis fortuna adiuvat, — Тэхён поворачивается к Чонгуку спиной, тянет за футболку, обнажая широкую рельефную спину.       Богоподобно. Неописуемо. Тэхёново тело, как один из витражей на окне мастерской — расписано так, что нет свободного места. Сплошные татуировки.       И теперь Чонгук мог рассмотреть каждую. — Что это значит? — рукой он тянется к надписи, растянувшейся от лопатки до лопатки. — Фортуна любит смелых.       Чёрт. Не преувеличивал тот, кто говорил, что Тэхён забит весь. Между лопаток голова оскалившегося тигра, чуть выше роза, ниже — какая-то буддистских символика. От плеча до плеча — Фортуна. — Ты выбрал? — Тэхён вытаскивает Гука обратно в реальность. — Я… — он чешет затылок, не отрывая взгляда от широких плеч. Как тут можно вообще определиться? У Чонгука в ушах пульсирует, как динамики в долбанном клубе. — Я не знаю, правда… — Тогда я выберу сам, — Ким опускает майку и, пожав плечом, двигается к креслу в дальнем углу. — Сам выберешь, что набить? — Чонгук слышит с первого раза, но до конца не осознаёт реальность происходящего. — Если ты такой нерешительный, — Тэхён знаком показывает идти за ним.       У Кима отказы не принимаются. Один его тон заставляет Чонгука повиноваться и ведомый какой-то неизвестной до сих пор для него силой, следовать за ним. Гуку думается порой, что Тэхён обладает техниками внушения или телепатией. Иначе как? — Ты в последнее время был сам не свой, — Чонгук заставляет себя войти в ум и почему-то решает, что именно сейчас это лучшая тема для разговора. Возможно, слабая потуга привести себя в чувства и перестать охреневать от происходящего. — С чего ты это взял? — без какого-либо участия спрашивает Ким, даже не оборачиваясь. — Ну, ты был без настроения в последнее время. И после того, что было на вече… — У меня асцендент в Близнецах.       У Чонгука скрипят шестерёнки. — Э-э, ты сейчас про гороскопы? — и брови складываются в глубокие морщины на лбу. Он ему сейчас про натальные карты хочет рассказать? — Господи, я шучу.       Тэхён вдруг останавливается и поворачивается, так что Чонгук врезается ему в грудь. — Ты чего? — не понимает, смотрит на Тэхёна, что выше него на пару сантиметров. Сейчас эта разница ощущается, как никогда. — Чёрный или красный пигмент?       Ещё одна потрясающая тэхёнова особенность — нахрен уходить от вопросов. Чонгук всерьёз задумывается о кимовом асценденте в Близнецах, но делает усилие — отступает от него на шаг, чтобы держать целиком в поле зрения. — Ты сказал, что сам выберешь. — Тогда чёрный.       Чонгуку плевать. На цвет, на форму и расположение. Пока жужжит тату-машинка, он думает только о смысле. Откуда в нём столько смысла?

bicep x nelly furtado — glue x say it right

раз.

      Как-то раз Тэхён сказал ему: «когда чувствуешь, что накрывает — не смотри наверх». Чонгук тогда не сразу понял смысл его слов. Что это значит? — «Не смотри наверх». Вроде такие незамысловатые слова, сказанные, пожалуй, бездумно, под наплывом эмоций, на которые и внимания, наверное, обращать не стоило, но у Чонгука почему-то плотно засело это в голове.       Чимин растянулся на тротуарной плитке, разложившись, точно выброшенная на берег морская звезда: руки-ноги по разные стороны, красная кожанка, как своеобразный панцирь. Улыбался. Так хорошо ему было. С безмятежным, умиротворённым выражением на лице Чимин смотрел наверх. Чонгук с Хосоком сидели на бордюре. Сидели, набрав гору чупа-чупсов, скрипели зубами и гоготали над Тэхёном, который пытался жестами показать загаданное им слово «парашют». Юнги, шатаясь и еле держась на своих тонких двух, пытался ставить ступни параллельно по воображаемой тонкой дорожке. Лето. Где-то между экзаменами и выпитыми литрами соджу.       Они посреди уличного рынка, квартала, где тебя окружают по право и лево уже давно закрытые магазинчики, где стены разрисованы неясными надписями и глупыми рисунками. Где ни души: ни дворовых собак, ни прохожих, только они и заполненные до краёв мусорки.       Чонгук — в мире звуков и хаотичных чувств. Между сном и явью. Между переполненным вырывающимся наружу нутром и выскребающей пустотой. Он не ощущает ни своего тела, ни нервных окончаний, только отголоски, казалось бы, оставшихся где-то далеко чувств. Как будто он забыл что-то важное, тревожащее и гнетущее, оставил это на самых потаённых полках своего сознания — освободился.       Хосок в приступе смеха то и дело бьётся головой о его плечо, весело хлопая в ладоши. Чонгук с открытым ртом восторженно наблюдает за тэхёновыми потугами показать слово. Он даже отгадать всерьёз-то не пытается, сквозь смех бросает наугад первые всплывающие в голове слова: и парашют оказывается «балериной», «медузой» и даже «ядерным взрывом». Тэхён ругается на них, балбесов, что такой пустяк отгадать не могут. Потом смеётся от глупости их. В голос. Голову запрокидывая к небу.       Пока Тэхён пытается перевести дух, Чонгук наблюдает за парнями: Юнги, чуть шатаясь, подходит к Чимину, так и норовя свалится на него сверху, нависает над ним, заглядывая в самое лицо, хмурится. Чупа-чупс плотно за щекой держит. — Поднимайся, Пак.       Басит. Тянет рыжего за футболку. Не поддаётся. — Отвянь, — тянет Чимин.       И улыбается. Паку вставать явно не хочется, он смотрит наверх. Чимин ловил свои звёзды, которые видел даже в миновых глазах.       Тэхён, замечая чонгука взгляд, падает рядом с ним, вытягивает ноги в попытках отдышаться. Штанина одна забавно задралась от экспрессивных шарад. Наплевать. Пускай. Чонгук, глаза прикрыв, улыбается.       Свобода. Лето. Тэхён.       Чувствует, как справа легонько тычут в бок. Тэхён пихает ему таблетку, разгрызанную пополам. Подмигивает — свою половину держит на языке, показывая Чонгуку. Гук берёт свою.       Интересно, это ведь можно считать невербальным поцелуем? — Помнишь, что я тебе говорил? — Тэхён сжимает его коленную чашечку. — Помню. — Ты только скажи.       Чонгук ловит наплывы. Он чувствует чувства. Уже вот-вот. Сердце настукивает знакомый ритм. Нужные механизмы приходят в действие, пробуждая в организме все рецепторы. Через пару минут Чонгук бодает Кима в плечо, не в силах говорить что-то. Скулы сводит, язык мажет по нижней губе. Тэхён понимает. — Пошли, — шепчет. За руку хватает, поднимается на ноги. — Побежали! — кричит. Тянет на себя, подрывается с места.       Смеются. Бегут. Далеко, вдоль торговых рядов и закрытых лавок. Чонгук не знает, куда и зачем. Оно и не важно! Ни чего чертовски не важно на этом свете! Бежать! Дышать! — Эй, вы куда? — кричат им вслед. — Куда?       Ничего не слыша, Гук несётся за Тэхёном, спотыкаясь о свои развязавшиеся шнурки. Быстрее! Быстрее! Голоса остаются где-то на периферии. Они бегут по наитию, горло прожигает от прохладного воздуха. Чонгук хрипит от смеха, не успевая глотать воздух. Колит под рёбрами, отдаёт куда-то в бок. «Умираю,» — кричит и смеётся. Глаза слезятся от ветра и прохлады.       Смех уносится куда-то под небосвод.       Они выбегают на путепровод. Ложатся на прохладный асфальт. Плечом к плечу. Гук нащупывает тэхёнову руку. Тело содрогается от смеха, который уже вовсе не смех, а хриплый кашель. Сердце готово выпрыгнуть на орбиту, в ушах стучит нереально, оглушающе. И уже совсем не прохладно — жарко от бурлящей крови. Тэхён сжимает в ответ чонгукову руку, сдавливая перебирая его костяшки. Дышит тяжело, грудь неугомонную поднимая. — Смотри! — сипит Чонгуку на выдохе.       И в небо.       А там космос. Орбиты, планеты и звёзды.       В небе Бесконечность, рядом — он. Чонгук держится крепко, чтобы не улететь без спасательного троса. Но стоит только взглянуть наверх — теряет гравитацию и любые силы притяжения кажутся ничтожными, его здесь больше ничего не держит. Ничего. Ноги невольно разъезжаются в позе звезды. Тело не ощущает асфальт под собой, лишь жидкую пустоту, в которой его крутит, болтает, точно безвольную неваляшку. Но настолько приятно и желанно, что восторженно, даже не замечая того, Гук тянет улыбку, с открытым ртом наблюдая за, казалось бы, обычным звёздным небом, которое для него в эту секунду становится самым восхитительным и нереальным.       Тогда Чонгук впервые понимает смысл тэхёновых слов. Он смотрел вверх, крепко держась с ним за руки.

joan jett — bad reputation

два.

— Бля, чел, что это? — Хосок вытаскивает из юнгиевой кладовки инвалидное кресло. — Это моей бабушки, придурок.       Чоны, несмотря на буйные препирания, выкатывают коляску посреди комнаты. Переглядываются. — Даже, блять, не думайте.       Уже, Юнги, уже. — Нет, пожалуйста, — чуть ли не с хнычущей мольбой. — Запрыгивай! — Вылезай нахуй! — Газуй!       Кто-то из парней включает «tokyo drift», и Хосок в салоне гоночной мазды rx7 под управлением Гука летит по гостиной, дрифтя вокруг дивана. Тэхён с Чимином фанатично верещат с воображаемых трибун и кидают в них попкорном. Юнги, быстро приняв неизбежное, парит на всю комнату, так, что гоночное авто едва виднеется из-за дымовой завесы. Наверняка представляют, что это дым из-под жжённой резины.       Они дрифтили на инвалидной коляске по коридору до тех пор, пока не зацепились колесом о разложенный на полу провод, и Хосок кубарём не вылетел с коляски, пролетев добрые пару метров, и раскорячился на земле. Сверху с тупым стуком полетел торшер.       Все в момент замерли. Юнги давится дымом, Чимин повисает на Тэхёне с открытым ртом, Чонгук крепко сжимает пальцами коляску. Уже без Хосока. — Он умер? — шёпотом. — Иди ты нахуй, умер он… — тем же шёпотом. Юнги бодает Чонгука в плечо и боязливо подступается к Чону-старшему. — Хос, — зовёт. — Ты живой?       Молчание пару секунд. Дальше тяжёлое кряхтение, поворот головы. И фак поднятый к верху. — Я, блять, живее всех живых, придурки. Но по ходу позвонок сломал.       Смеются. — Я снимаю, снимаю! — кричит Чимин, записывая на старенькую камеру, как Чонгук рикошетит Юнги подушкой в голову. Бах! Пух разлетается по всей гостиной, точно снег, осыпая всё кругом. Кинематографично. Застревает у кого-то в волосах, под одеждой, щекочет нос. Кто-то чихает, кто-то машет руками, сбивая вазу с тумбы, что вдребезги разбивается о паркет. Чимин с Хосоком валятся в громадную гору пуха. Тэхён с Чонгуком, держась за руки, перепрыгивают через диван, пока тот в результате не летит спинкой вниз. — Я — Вольфганг Амадей Хаус-мейд! — кричит Юнги, размахивая красным стаканчиком над диджейским пультом. Он выторговал его у одного из своих бесчисленных знакомых и теперь нашёл достойное применение своим экспериментам: Юнги миксовал всё, что попало в безумные сонаты, терпимые только для опиоидного экстаза или глухонемого. Послушал бы он это трезвым, то сказал бы, что для обдолбанного торчка вышло очень даже неплохо. — Представьте, что вы на грёбанной Ибице! Там лучшие тусовки во всей Европе.       Динамики надрывались и истошно изрыгали вместе с замиксованными треками пламя.       В это время Тэхён с Хосоком, сложив руки на груди, стояли под люстрой в солнцезащитных очках. Не обращались абсолютно никакого внимания на происходящее. «Какого хрена ты так орёшь?» — пробормотал Тэхён, уставившись на воображаемое солнце с закрытыми глазами, спрятанными за круглыми очками в виде красных сердечек.       Хосок снял свою цветастую рубашку и начал лить пиво себе прямо на грудь — для лучшего загара. — Блять, Хос, — заорал Тэхён, когда липкие брызги стали долетать до него. — Ты головой ёбнулся?       Никто из них никогда не был на Ибице и не видел жгучего испанского солнца, но Хосок, кажется, прочувствовал эту атмосферу лучше всего.

my!lane — this feeling

три.

— Нажимай, нажимай!.. Это моя последняя сотка!       Вспышка.       В уличной фотобудке не было места для пятерых. Но это определённо никого не смущало. Возможно только Чонгука. И-то, совсем немного, практически незначительно, и-то лишь когда Тэхён, толкаемый Хосоком, уселся на чонгуково колено, чтобы все влезли в кадр. Это была четвёртая попытка сделать адекватные фото: первая с треском провалилась, когда на Чонгука забыли надеть ковбойскую шляпу, «одолженную» в сувенирном магазине, вторая, когда полароиды просто не понравились Чимину, а третья, когда Тэхён не успел сесть и закрыл задницей весь кадр.       Вспышка.       Чонгук цепко хватает Тэхёна за плечо, который начинает соскальзывать с его колена. Кто-то получает пальцем в глаз, кто-то тычет знаком «V» в экран. Рычат, скалятся. Чонгук сильнее сжимает Тэхёна.       Вспышка.       Тэхён сжимает Чонгука в ответ. Первый раз его холодные руки кажутся Чонгуку такими горячими. Хосок кричит: «Дэбак!» Все они улюлюкают. На последнем кадре застывают с счастливыми лицами.       Они выкатываются из будки, так что прохожие шарахаются от них в сторону. Чимин чуть не влетает в пожилую бабулю, божится, извиняется, кланяется, Юнги, смеясь, скалясь, оттаскивает его, и гурьбой они бегут дальше по улице, толкаясь и вопя песни. — Наркотики — семья Дьявола! — кричит им вслед пожилая леди. — Тогда Сатана мой грёбаный кузен, — Юнги разворачивается на бегу и показывает пальцами «рок».       Жив.       В заброшенном бассейне за средней школой пусто. Угли от чьих-то костров, поломанный скейт и многочисленные граффити на стенах. Место с многолетней историей. Юнги разжёг костёр из кучи поломанных досок, что теперь смачно трещал и отправлял искорки под самое небо. Они водили хороводы, дурачились, скакали друг через друга. Чонгук засмотрелся, как Юнги, положив Хосоку руку на пояс, сжимая края ткани, с кошачьим оскалом что-то нашёптывал ему в висок. Улыбался. Мазано так. Вкусно. — Хочешь здесь навсегда остаться? — звучит у Чонгука над самым ухом, что тот дёргается от неожиданности. — Ч…чего?       Тэхён хватает его за руку, тащит к дальней стенке бассейна и подталкивает вперёд. «Падай». Чонгук садится спиной к стене. Тэхён достаёт с кармана маленький баллончик с краской, трясёт и обводит Чонгука плотной красной линией. Подаёт ему руку, помогая подняться. Не отпуская, Ким уверенно тащит Гука за собой к костру. А потом оборачивается, и целая гамма эмоций атакует Чонгука: восторг, эйфория, в какой-то мере даже испуг и немного незнание. Черты тэхёнова лица в тёплом свете костра были одновременно и самыми родными во всей галактике, и самым далёкими и чужими. И глаза его чёрные, как колодезное дно, зрачки шире монет. Они-то и будоражили Чонгука сильнее всего. Сильнее чернильного неба над головой и разъедающей пустоты внутри. К Чонгуку почему-то именно сейчас приходит осознание, что он никогда не узнает Тэхёна настолько хорошо, чтобы понять, о чём он думает в этот момент.       Чонгук восторжен, до беспамятства и лёгкого головокружения, а Тэхён, жадно его поедающий, так естественно придвигается к нему практически вплотную, не оставляя Гуку пространства для вдоха: — Целуй меня, пока мы ещё что-то чувствуем.       И целует.       Чонгук осознаёт свои желания. Он будет ходить с ним вдоль оврага по самому-самому краю, до того единственного момента, пока вместе, держась за руки, они не окажутся за гранью. «Действительность хуже — никогда к ней не возвращайся», — крутится у Чонгука в голове. Тэхён крепко сжимает его запястье. Если сходить с ума, то только с ним и только до конца, разрывая себя на части.       Поначалу они позволяли себе Мерк по субботам. Чонгук чувствовал себя крутым, как гангстер или рок-звёзда. Это разгоняло скуку, сближало с Тэхёном и Мерк стал понемногу входить в привычку. Они отреклись от истины. Чонгук не знал, что правильно, а что табу.       Ему было хорошо с ним. Ему было хорошо с ним?

СВОБОДА.

ты ведь этого хотел?

***

[new message] чимин 16:34. Я отрыл кое-что. Тебе будет интересно. Приезжай завтра. Без пятнадцати три приду с зала.       Чонгук перечитывает сообщение несколько раз, пытаясь правильно протранслировать в мозгу каждое слово. Неужели у него вышло? Чон, честно, слабо верил, что Чимину удастся откопать что-то о Вушике, но Пак на этот раз превзошёл все его ожидания. Что бы то ни было — важна любая мелочь. Возможно тогда Гук сможет передать это Намджуну, и он…       Чёрные капли мажут по экрану, растекаясь струйкой вниз. Какого… Чонгук чиркает нос: чувствует липкое, вязкое. Смотрит — носом кровь. Какого чёрта… Моргает, головой тряся — на руке, как и должно быть, красные мазки, на экране тоже. Показалось… Должно быть надо проспаться, иначе он точно свихнётся.       Чонгук, нос прикрыв, прежде, чем уйти в ванну, жирно выводит в календаре «2:45. СУББОТА».