меркьюри

— Ты ебанулся?       Настолько презрительно на Чонгука ещё никто не смотрел.       Он никогда не забудет, как однажды решил познакомить Чимина с парнями. Сидя у Пака дома, Гука вдруг дёрнуло обмолвиться о тусовке у Мина на выходных, и вроде раз «а» сказал, так и «б» говори, вот Чонгук и подумал, что пора бы уже и своего самого близкого друга, Чимина, приобщить к новой компании.       Пак приглашению явно не обрадовался, более того, упоминание Юнги вызывало в нём неконтролируемое чувство агрессии и нервные спазмы. При одном слове об «отродье Сатаны», как ласково называл он Юнги, Чимин тут же проходил вечную стадию отрицания, и теперь ошалелыми глазами смотрел на Чонгука, надеясь, что ему просто послышалось.       Но ему не послышалось. И Чонгук был настроен достаточно серьёзно.       Выплёскивая из себя отборный мат и проклятия, ураган возмущения Чимин опасно маячил по кухне взад-вперёд, от чего у Чонгука создавалось ощущение, что он находится в раскачивающемся корабле. Изрядно подташнивало. — Там будет весело, — настаивал Гук, разводя руками, но звучало это всё как-то не убедительно. — Ебал я такое весело! — Чимин в порыве снимает с себя маленького сфинкса Сайфера, который всё это время пытался балансировать на хозяйском плече. — Я с этим торчком в одном поле не сяду. — Ты слишком предвзято к нему относишься, — меланхолично растягивает Чонгук, пожимая плечом и смотря куда-то в потолок, потому что если Чимину в глаза — расстрел на месте. — Потому что я хуй знает, что у него в голове, — с новой силой негодует Пак, остервенело тыча пальцем себе в висок. — Он отбитый наглухо! — выдаёт он на последнем дыхании и замолкает.       Чонгук продолжает бродить взглядом по потолку, морально подготавливая себя к следующему залпу, но Чимин молчит. Гук прислушивается: слышится только недовольное сопение да тихое шуршание кота где-то под столом. Нет, Чонгук не победил (убедил): чиминово молчание далеко не означает победу или смирение — море тоже смолкает, но это не значит, что не надо ждать бури. — Я вообще не понял, — всё-таки продолжает Пак, но уже на два тона тише. Чонгук опускает глаза и упирается взглядом в парня, облокотившегося руками в столешницу против него. — И давно ты с ним трёшься? — Да нет, — врёт Чонгук. — Виделись пару раз, — он пытается быть убедительным, пока чиминов сканер в виде глаз прожигает его красными испепеляющими лучами. — Мне кажется, ты мне пиздишь, Чонгук, — щурится Чимин, процеживая каждое слово сквозь зубы. — Видит Бог, — он качает головой, продолжая расхаживать по кухне. — Я не хочу знать правду. Не-е-ет, лучше мне её не знать!       Чонгук чуть заметно ухмыляется, потому что когда Чимин злится это кроме того, что страшно, ещё и жутко забавно. Он хаотично движется, подбирая по пути разные предметы и бездумно переставляя их по разным местам. Пускай занимает руки чем угодно, главное не чонгуковой глоткой. — Я не хочу знать правдивую историю вашего чудесного знакомства.       А Чонгук и говорить не хочет. Он даже представить боится, что было бы с Паком, если бы он услышал «правдивую» историю его знакомства с Мин Юнги. Что больше его поразило бы? То, что Юн зажал его в туалете или то, что они после этого закинулись наркотой в университетском подвале? — Просто скажи мне, что тебе свалился кирпич на голову, и он героически отвёз тебя в больницу. — Да не так всё было, — с толикой обиды произносит Чонгук: ему явно не хотел быть нелепо прибитым кирпичом, поэтому он упрямо гнёт свою защитную линию. — Тебе просто надо с ним пообщаться, узнать его поближе. Он не такой хуёвый, каким ты себе его представляешь. — Ты боишься, что он разочарует меня, — Чимин, как солдатик, проворачивается на пятках и встаёт лицом к Чонгуку. — Но я хочу тебя успокоить, потому что мои ожидания относительно него не так высоки!       Теперь Чонгук подскакивает на стуле. От дурного спора зачесалось под лопаткой. Затащить Чимина к Юнги было делом чести. Его изрядно подзадолбало в тихаря от Пака встречать с парнями, поэтому лучшим способом избавить от чиминовых криков и вечных недомолвок — затащить его в тоже болото. Поэтому теперь Чон с пеной у рта готов был доказывать, что Паку просто необходимо поехать с ним на выходных. — Я кричу тебе: просто погнали со мной. Поедим пиццы, поиграем в приставку. Ну, я не знаю, — Чонгук судорожно пытается подобрать заинтересующие Чимина варианты досуга. — Да-да, заплетём друг другу косички, сдвинем подушки и ляжем рядом в позе ложечек, — иронично передразнил парень. — Ну Джей Кей! — Да хватит говняться! — Я знаю столько способов тебе ответить: нет, никогда, ни за что на свете, нет-нет-нет, ни в коем случае, ответ отрицательный, ответ жёстоко отрицательный, неаааа… и, конечно, моё любимое — ХРЕНУШКИ, ДЖЕЙ КЕЙ! — Что ты от этого потеряешь?       Будто ожидая этого вопроса, Чимин остервенело перечисляет: — Своё достоинство, нервные клетки и… — Да кончай! — взрывается Чонгук. — Не понравится — я отвезу тебя до дома. — У тебя машины нет. — Да похуй!       История их обоюдной ненависти началась ещё задолго до университета, когда Юнги на своём велике долбанул боковое зеркало пакового мерса на какой-то из городских парковок. И каково же было чиминово удивление, когда он узнал, что они учатся в одном университете. Пак был очень восприимчив и эмоционально экспрессивен, поэтому отпустить Юнги все его грехи он никак не мог, и с тех пор Мин был Чимину, как красная тряпка для быка. Вдобавок Юнги ещё торговал наркотой и был олицетворение той личности, которую Чимин терпеть не мог. — Я лучше удавлюсь, но не поеду.

surf curse — freaks

      Стоя перед дверью Юнги, Чонгук действительно думал, что это плохая идея. Тяжёлое дыхание Пака позади заставляло его думать, что он и вправду совершил ошибку, приведя его сюда. На полдороги Чимин замолчал и не произнёс больше ни слова, что пугало Чонгука ещё больше. Когда Пак вот так вот многозначительно молчит — это действительно страшно, страшнее некоторых вещей, про которых пишут в учебниках истории.       Чонгук молился, чтобы Тэхён уже был на месте, не столько из-за своих личных побуждений, сколько попросту из-за желания отвлечь Чимина и переметнуть его божью кару на кого-нибудь другого. Из-за громкой музыки дверь не открывали достаточно долго, и Гук даже на секунду обрадовался: возможно небо даёт им второй шанс развернуться и уйти, но сразу же после этой мысли дверь, конечно же, открывается, и на пороге вырастает Мин Юнги в привычном амплуа растрёпанности и хаотичности. Чонгук же просто забывает слова, чтобы поздороваться.       Юнги, улыбаясь, смотрит на стоявшего на пороге Гука, а когда взгляд его переходит за чонгукову спину, Чон в очередной раз жалеет, что привёл Пака сюда: на лице Мина появляется двусмысленная ухмылка и в глазах его чёртовых мелькают дьявольские огоньки. Блять, Мин Юнги, пожалуйста, не надо. Гук ни раз видел этот блядский огонь в миновых глазах, и обычно после этого происходило что-то очень и очень нехорошее.       Кажется, Чонгук бледнеет на глазах.       Но Юнги молча кивает Чимину и вежливо так, от чего Гук ещё больше настораживается, приглашает парней в дом, где уже вовсю стучат игральные костяшки и разливается задорных смех.       Юнги считает необходимым провести Чимину ознакомительную экскурсию по дому, по типу: «Тут мы отдыхаем, зоны для курения нет — курим везде, блевать в туалет, а не в раковину и прочее прочее прочее». Стандартная процедура. Но вишенкой на торте и свящённым граалем жилья Юнги всегда была его комната, облепленная неоном, заставленная кучей облупленных фигурок из аниме, с подозрительным растением на прикроватной тумбочке и, конечно же, главным достоянием комнаты — коллекцией найковских кроссовок. Они гордо подсвечивались на стене по левую сторону, где каждая пара была устроена на самодельной подставке. Пока Юнги дрочил на свой обувной алтарь, осматривая его в сотый раз за день, Чимин недобро поглядывал на Чонгука. — Чел, иди сюда, покажу кое что, — подзывает он Пака. — Это раритетные Джорданы, парень, — самозабвенно говорит Юнги, когда Чимин снисходительно подходит к нему сбоку. — Коллекция восемьдесят восьмого года, сам Двадцать третий номер благословил их.       Чимин медленно скользит взглядом по полкам. Слева направо, вниз… Справа налево. — О да, — кивает он на пару кроссовок на левой верхней полке. — Ты был вот в этих, зелёных, когда сломал моё зеркало.       Занавес. У Чонгука в глазу лопается капилляр. Ему неудобно до жути, и он уже планирует план отступления, чтобы разрядить обстановку: сменить тему, увести Чимина куда-нибудь или самому выйти в окно, да всё, что угодно! Просто хватать Пака под мышку и бежать. Но Юнги вдруг, повернувшись к Чону в пол-оборота, невозмутимо просит: — Джони Кейдж, иди порубись в приставку, будь другом. — Не-е, — резво мотает головой Чонгук. — Вместе пойдём, — надо быть конченым придурком, чтобы оставить этих двоих наедине. — По-братски, — подмигивает Юн. — Нет.       Дверь перед Чонгуком хлопает.       Поздравляю, ты конченный придурок. Гук, стоя у двери, пытается прислушаться, но парни, как будто специально начала говорить тише или вовсе молчали, ожидая пока Чон уйдёт, поэтому в конечном итоге он всё-таки решает спуститься в гостиную. — Ну что, как успехи? — спрашивает Хосок, не отрываясь от экрана и усиленно вдавливая кнопки джойстика. — Не знаю, — Чонгук чешет затылок, ероша тёмные волосы. — Он там ему кроссовки показывает, — обречённо вздыхает он и плюхается в кресло, позади парней.       Они разом усмехаются. Оно и понятно — через это все проходили. — Он уже перешёл к части про супер-раритет? — спрашивает Тэхён, забавно играя бровями. — «Это коллекция восемьдесят восьмого года, сам двадцать третий номер благословил их…» — нараспев цитирует Хосок. — Да-а, уже перешли к следующей части, — закатывает глаза Гук. — К истории про то, как он отжал те синие у парня с Мендона? — Нет, — если бы. — Чимин прессует его за помятое зеркало, — мрачной тучей отзывается Гук.       Остальные как-то не особо запаривались по поводу Чимина с Юнги — буквально не придавали их конфликту никакого значения. Возможно, потому что слишком мало знали Чимина, либо слишком хорошо Юнги. Во всяком случае Чонгук явно чего-то не догонял, потому что переживал он, конечно, жутко: он ведь сам привёл друга сюда, буквально столкнул его лбами со своим «врагом номер один», а теперь в добавок ко всему оставил их наедине в четырёх стенах. Более безрассудного и глубоко поступка он и представить не мог. — Вы чувствуете? — вдруг спрашивает Тэхён, поставив Мортал комбат на пазу. — Что? — Чонгук вскидывает голову, пытаясь понять, что он там должен чувствовать и внимательно смотрит на Тэхёна, который поворачивается к нему в пол-оборота. — Этот запах, — произносит Ким, чуть щурясь. — Какой? — Хосок тут же тянется носом в сторону своих носков. — Я ничего не чувствую. — Ну, сверху.       Парни разом глядят в потолок, и Чонгук усиленно загоняет воздух себе в ноздри. Запах? Какой может быть запах? Горит что-то? Так на плите вроде ничего не стояло. Абсолютно привычный запах юнгиевого жилья вперемешку с жаренными орешками из миски на столе, больше — ничего. — Трупняком попахивает.       У Тэхёна на лице выражение довольное бессовестно: он скалится своим ртом в полу-ухмылке, глаза блестят торжествующе победно. Пока Чонгук ловит ртом воздух, Тэхён как ни в чём не бывало продолжает играть в приставку. — Бля-я, — стонет Гук, растирая лицо ладонью. — Ну Тэхён-а.       Он идёт к холодильнику, доставая оттуда прохладное пиво, открывает одно на месте лежащей на столе ложкой и делает глубокий глоток. Лучше сразу снять с себя напряжение, чем превратиться в ходячий нерв. «Просто забей, — крутит Чонгук. — Они сами разберутся». — Да расслабься ты, — если бы Чонгук сейчас мог видеть тэхёново лицо, то понял бы, что тот хмурится, губы кривя. — Разберутся, не маленькие.       Пока парни доигрывали раунд, Чонгук прислушивался к звукам наверху, хотя расслышать что-либо там было абсолютно невозможно: из-за толстых перекрытий, гогочущих парней и звука собственной крови в ушах. Гук места себе не находил, ёрзал на кресле и представить не мог о чём говорили эти двое наверху, и к чему могли привести их выяснения отношений. Чонгук вылакал две бутылки пива, после которых стало чуть легче, но совсем отпустило лишь тогда, когда парни наконец спустились вниз. Чонгук тут же воспрял и взглядом пробежался по Чимину: вроде как всё в порядке — живой, здоровый и даже немного повеселевший. Повеселевший? — Это всё равно не исключает того факта, что ты гандон, — бросает он Юнги, проходя через Чонгука к дивану. — Но ты всё равно припёрся сюда. — Я был слеп и глуп, когда соглашался на это. — Вот видишь, от каких болезней я тебя исцелил, — победно скалится Мин. Пак только глаза закатывает.       В продолжении вечера они легко находят общие темы для разговора, и Чимин на удивление быстро расслабляется. Все они неплохо ладили: Хосок был на подъём лёгкий и забавный, с Юнги они как-то да прижились, а с Тэхёном Чимин изначально неплохо ладил. Чонгук же завидовал. Завидовал, когда Тэхён редко, но клал руку на юнгиево плечо или коротко трепал Хосока по голове, перебрасывался с Чимином колкими шутками, будто созданными для них двоих. Он не был нежен, но движения его были раскованы, пальцы крепко сжимали чужую плоть, оставляя на телах быстро проходящие отметены. И руки его были по-мужицки грубоваты, но длинные костлявые пальцы придавали им особого шарма. В Тэхёне так завораживающе сочетались маскулинная сила и нежные изгибы. Чонгук чувствовал будто он не достоит тэхёновых прикосновений, будто он специально избегает и игнорирует его. Чонгук хотел чувствовать всё это на себе.       Он пытался сломать эти стены, выстраиваемые Тэхёном, между ними. Но всё чаще приходил к выводу, что стены — они только у него в голове.       Поэтому Гук старался лишний раз обращаться к нему сам, но как только взгляды их пересекались Чонгук чувствовал, как стремительно летит в пропасть. Было что-то в том, как Тэхён смотрел в его глаза, и Чонгук каждый раз не был уверен, что сможет это пережить.       Ближе к ночи, когда за окном уже стемнело, Чонгук слышит отборный мат откуда-то с ванной, — Чимина голос он сразу узнал, — и в секунду подорвавшись с места, бежит на крики и с размаху открывает дверь. Он знал! Так и знал ведь, что не надо было звать его сюда. Это была крупнейшая ошибка и теперь всё пошло по пиз… Чон замирает в проёме с открытым ртом и с повисшим вопросом на губах: Чимин стоял в ванной, облитый с головы до ног, так что Чонгук, подойди он ближе, мог разглядеть его слипшиеся одна к одной ресницы, Юнги же застыл на кафельной плитке с душем в руках.       Пиздец.       Просто, мать его, пиздец.       Первая секунду — это непонимание.       Вторая — чиминов звонкий смех.       Он смеётся громко и задорно, и у Чонгука, ещё не до конца понимающего, что произошло, камень с души падает.       Чонгук вторит Чимину заливисто и думает, что это лучшая жизнь, которую он проживает.       Лёжа на разложенном диване в гостиной и прислонившись плечом к Тэхёну, Чонгук был уверен, что он был бы конченым идиотом, уехав с Чимином домой. Пака переодели в сухую одежду и минова вытянутая футболка с логотипом Нирваны забавно смотрелась на нём. Юнги лежал на своём хозяйском месте в левом углу дивана, рядом примостился сам Чонгук, по правую сторону — Хосок с Чимином. Как рядом с Гуком оказался Тэхён, Чон не до конца понял, Ким просто упал в образовавшуюся ложбину между ним и Хосоком. Просто сел, как ни в чём не бывало, в своей гигантской чёрной толстовке и вытянул ноги вперёд. Гудел седьмой Джеймс Бонд, вспышками озаряя тёмную комнату, кто-то громко жевал чипсы, скрипел матрац от редких перекатываний.       Тэхён под боком не давал Чонгуку расслабиться. Каждое его прикосновение, словно падение в пропасть и полёт в другую галактику. Чонгук чувствовал его тепло, но боясь прикоснуться, держал себя струной натянутым, вздохнуть боявшись, хотя под конец вечера кости жалобно ныли. Чонгуку по большому счёту было плевать на фильм и беспечные разговоры парней, он слышал только мерное тэхёново сопение рядом и редкую ухмылку — ничего кроме. Спустя полчаса после начала фильма Тэхён, будто почувствовал чонгуково сомнение, ещё плотнее наваливается на него рукой, позволяя ему сделать тоже самое. Гук наконец расслабляется. «Хочу, чтобы это длилось бесконечно», — думает он, приваливаясь к тэхёнову боку. Вот так уснуть и остаться здесь навсегда. Чонгук иногда жмурит глаза и прислушивается: у Тэхёна бьётся сердце? Он настоящий? Стучит. Живой. Из плоти и крови и с неимоверно ледяными руками. Чонгуку приходится открыть глаза: засыпать так боится, а вдруг всё исчезнет?       Чонгук залипал в потолок и задумчиво жевал нижнюю губу. Они уже как с полчаса расстелили ко сну диван и разложились на нём, как в сломанном тетрисе: Юнги развалился по левую часть, закинув на Хосока, лежащего как-то странно поперёк всем, ноги, и оба они тихо похрапывали. Так они все обычно и спали — в куче, на одном диване, с мыслью, что чей-то локоть обязательно зацепит тебя ночью. И сейчас Чонгук лежал, уперевшись своими пятками куда-то Хосоку в икры, и прислушивался к тихому журчанию воды в ванной, куда уже минут, как пятнадцать ушёл Тэхён. Никаких иных звуков оттуда не доносилось, как будто кран включили специально для видимости.       Тэхён никогда не ложился с ними, а уходил спать в отдельную комнату, которую сегодня занял Чимин. Но сейчас, когда вода в кране смолкла и щёлкнул замок ванной, Тэхён, стоял в проходе, прислонившись плечом к стене, и был в полном намерении лечь на диван. Чонгук замер в оцепенении и боялся пошевелиться, пока Ким шлёпает босыми ногами по полу и, перешагивая через Хосока ноги, так беспечно падает рядом с Гуком на кровать в каких-то неощутимых нескольких сантиметрах от него, просто потому что места больше нигде не было. Или…? Чон чувствует, как матрас тихо скрипит и прогибается под весом их тел, замечает, как Тэхён совершенно случайно задевает его локтём, пока устраивается рядом.       Чонгук, не шевелясь, смотрит на кухонные полки, в стёклах которых отражаются уличные огни и скользят тени от редко проезжающих машин. Интересно, Тэхён знает, что он не спит? В темноте практически ничего не видно. Ким наконец занимает наиболее удобное для него положение: точно, как и Чонгук — на спине, и, закинув правую ногу на подлокотник дивана, уставливается вроде бы тоже в стену напротив.       Повисает тишина. Давящая, Чонгуку кажется, к чему-то обязывающая, и он по-прежнему боится пошевелиться, точно опасается спугнуть зверя, лежащего рядом. Тэхён молчал, и Чонгук не знал — должен ли он что-то сказать? Ким молчал и сопел достаточно громко, то и дело меняя положение ног и вертя шеей по разные стороны, будто лежать здесь ему было вовсе неудобно, и он не знал, как же ему правильно устроить своё тело. Они промолчали так минут десять и за это время Тэхён успел изрядно вспотеть, от него жар исходил нереальный, будто изнутри его подогревал электрический нагреватель. Но когда тот случайно соприкасается с чонгуковой ладонью, Гук чувствует — руки у него ледяные. — Ты, — шепчет Чонгук, нарушая наконец молчание. — Что-то принял?… — кажется в ночной тишине это прозвучало оглушающе громко, и Чонгук на секунду пожалел о том, что спросил. Он боялся разбудить кого-то из парней и не хотел, чтобы их разговор кто-то услышал.       Тэхён отвечает моментально, подтверждая догадки Чона о том, что он точно знал, что тот не спит. — Знаешь, это приятно, — голос у него был томным. — Хочешь скажу что-то?       Гук медленно поворачивает к Тэхёну голову, заглядывая в тёмные очертания, лежащие в паре сантиметрах от него. Интерпретировав чонгуково молчание, как согласие, Тэхён смачно облизывая губы, продолжает: — Когда в следующий раз это дерьмо жрать будешь, почувствуешь, что накрывает — наверх не смотри, а-то улетишь дальше, чем ожидаешь.       Чонгук слабо понимал, что Тэхён имел ввиду, поэтому только лишь просопел невнятно в ответ. Смутился. Скорее всего он имел ввиду Мерк. Тэхён врядли будет говорить что-то просто так, но его посыл однозначно понять было сложно (невозможно практически никогда). Чонгук Тэхёна вообще редко понимал. И эта фраза была что-то из разряда «наступит время — поймешь». — Да я и не пробовал, вверх-то смотреть, — пожимает плечами Чонгук, переводя взгляд обратно в потолок. — Без меня не смотри. Слышишь? — как-то грубо гудит Тэхён ему в самый лоб, неожиданно для Чонгука поворачивая голову в его сторону и обдавая горячим дыханием. — Слышу, — шепчет Чонгук одними губами.       И Бога благодарит, что лежит ниже Тэхёна на голову. Ощущать его дыхание на своей коже невыносимо: хочется то ли встать и убежать, то ли вцепиться и умолять не отстраняться.       Чонгук не видел его зрачков, но с уверенностью мог сказать, что Тэхён под чем-то. По нему практически никогда не было понятно, чист он или под кайфом. Юнги, наверняка, невооруженным глазом мог это определить, но Чонгук такими навыками пока ещё не обладал. Он опознавал тэхёново состояние либо по расширенным зрачкам, либо по тому, с какой частотой он обращался к Чонгуку (если слишком часто, значит точно что-то не то). Сейчас в темноте глаза Тэхёна были ему недоступны, но он явно чувствовал неладное: Тэхёна было слишком много. Он чувствовал эту обнаженную близость, когда мускулистое кимово тело лежало рядом и безбожно соприкасалось голым бедром с его.       Тэхён Чонгука временами пугал. Он делал вещи, которые Чону понять было не дано: а требовать объяснений он не имел никакого права — он хотел бы узнать его поближе, но поговорить наедине не всегда удавалось, а когда возможность всё-таки представлялась — было не так много времени. Чонгук об этом страшно жалел. Бегал за ним, как псинка, виляя хвостом и чувствовал туже собачью привязанность. Чонгук готов был просто скулить рядом, чтобы Тэхён обратил на него хоть малейшее внимание. И он обращал ведь и делал такие поступки, которые Чонгуку были вовсе неясны — когда вышел тогда с ним остановке или увёл его в ту ночь на крышу… Но как только действие Меркьюри прекращалось — всё это разом испарялось. Тэхён снова превращался в того безымянного парня в байкерской куртке, известному ему лишь дружбой с Юнги.       Когда Тэхён перекатывался по влажной постели — его тело, похоже, становилось всё тяжелее, — то непрерывно повторял: «Послушай, неужели тебе не жарко? Сегодня такая жара».       Этой ночью у Юнги дома было на удивление прохладно.       Простыня под Тэхёном вымокла, так хоть выжимай, будто при лихорадке. Чонгуку как-то не по себе становится, потому что энергия, от Тэхёна исходящая, хлестает его и заснуть не даёт. Его порой пугали фибры, исходящие от хёна. Необузданные, дикие, сносящие голову с плеч.       Чонгука, честно, уже клонило в сон и часы отбили три, но заснуть он никак не мог из-за крутившегося рядом Тэхёна. Он постоянно гонял слюну по рту и задавал Чонгуку какие-то риторические вопросы. Чонгук по правде немного за него беспокоился, хотя и понимал, что это врядли к месту: Тэхён знает, что делает. Знает ведь? — Как ты себя чувствуешь? — немного обеспокоено спрашивает Гук. — Кажусь себе сыром, расплавляющимся на чизбургере, — тянет слова Тэхён.       Зачем ты это делаешь?       Неужели это то самое подходящее время для разговора? Чонгук не знал, что Тэхён в себя впихнул и способен ли он адекватно мыслить и анализировать, но в таком состоянии он явно не был против потрепать языком. — Я видел у тебя ожоги. Откуда они? — рискует Чонгук, призывая всю свою прямолинейность и волю. Ему неделями не давали покоя, увиденные тогда в машине узловатые отметены на тэхёновых руках.       Сейчас он готов был идти ва-банк и принимать реакцию Тэхёна, какой бы она ни была. Послать ли нахуй Чонгука или ответить — решать было ему. Гук попытался и от этого стало чуть легче — не будет потом винить себя за грёбанную девчачью скромность и нерешительность. — Мне было лет двенадцать, — неожиданно для Чонгука отвечает Тэхён и вытягивает руку вперёд, рассматривая пальцы, будто видел что-то в темноте. — Старый ублюдок прижёг меня сигаретой, когда я послал его нахуй и отказался нести пиво.       У Тэхёна в голосе ни капли сожаления или намёка на горечь, Чонгук не чувствует ни досады, ни даже банальных всполохов каких-либо эмоций. Как будто его больше интересовали собственные пальцы. — Отец? — предполагает Чонгук, чуть хмурясь от услышанного. Дерьмово. — Если бы у меня был такой папаша, — почти веселясь, качает головой Тэхён. — Я бы вырос конченной блядью, — Тэхён вдруг переворачивается перпендикулярно Чонгуку, кладя голову ему на живот, от чего тот неслышно охает. — Он просто забрал меня из детдома, — завершает он, как нечто данное.       У Чонгука в груди что-то обрывается и теперь паршиво так саднит под рёбрами. Он не знает, как реагировать на сказанное Тэхёном. Он Чонгука свои слова заставляет глотать и давиться ими молча: Тэхёну его сожаления к чёрту не нужны. Но Чонгуку от них осязаемо больно. Ему за Тэхёна блядски обидно, но он молчит об этом и пытается собрать мысли воедино, чтобы ответить хоть что-то внятное. — И ты с рождения там? — само это слово произносить Чонгуку не хочется, язык не поворачивается.       И руки свои он не знает, куда деть: Тэхён занял всё его пространство, и Чон просто боится до него дотрагиваться, трогать Тэхёна, прикасаться — настоящее откровение, поэтому он держит одну руку на весу, вторую пихая себе куда-то под голову. А Тэхён спокойно лежит на нём, точно раскалённое ядро планеты. — Шесть месяцев было, когда мать сдала. И кормила же она меня чем-то полгода, — усмехается Ким, а у Чонгука мурашки по хребту. — Десять лет был в детдоме, потом два года жил с Бёнчхолем.       Эта тема Тэхёна не ранила. Ничто в нём не колыхнулось, ни когда он говорил про ожоги, ни про бросившую мать, ни про детдом. Ни капли. Тэхён честен. Открыт, чист и абсолютно спокоен. Он валяется на Чонгуке, ноги вытянув с кровати, и ни на секунду, кажется, не задумывается о своей тяжёлой жизни. Чонгук давно заметил, что Тэхён никогда никого не жалел. И в первую очередь самого себя. — Дерьмовое имечко, — шепчет Гук.       Тэхён подрагивает от глухого гортанного смеха. — Я называл его Крысой, — признаётся он, и Чонгук чувствует в темноте его улыбку. — Крысой? — ухмыляется Чон. — Почему? — От него воняло, как от помойки. — Достойное имя. — Я, по правде, думал между крысой и консервой. В результате остановился на крысе. — Да, крыса звучит куда лучше, — соглашается Чонгук, и вместе они тихо смеются, чтобы не разбудить парней.       Чонгуковы руки наконец находят своё место на тэхёновых волосах. Аккуратно, точно опасаясь до сих пор чего-то, пальцы его нежно зарываются в густые вихры, перебирая чёрные пряди и подкручивав их на фаланге. Тэхён позволяет Чонгуку расслабится. — А потом? — спрашивает Чонгук, перебирая тэхёновы кудри. — Что потом? — После того, как ты ушёл от Крысы.       Тэхён молчит пару мгновений, будто вовсе не услышал вопроса, и Чонгук хочет его повторить, но Ким продолжает: — Год побегал по Сеулу, перекантовывался, где удавалось. Потом попался копам и снова в детдом. А там уже до конца.       Тэхён кладёт руку себе на грудь, удобно уместив её по центру. Чонгук молчит с минуты, крутя у себя в голове один назойливый вопрос и, не отдавая себе отчёта, забывшись совсем, берёт Тэхёна за руку и, проводя большим пальцем по одному из точечных ожогов, спрашивает: — Почему ты не перекроешь их краской? — Своему страху нужно смотреть в глаза, — отвечает Тэхён и ловит в темноте чонгуков взгляд. Капкан закрылся. Гук, видя искры тэхёновых зрачков, опоминается в первобытном ужасе и одёргивает руку, не зная куда себя деть. Он позволил себе такую наглость и от смелости своей испугался. Но было уже поздно.       Его сразу бросает в жар, и он, готовый Тэхёна с себя спихнуть, не знает, как испариться на месте. Блять! Блятьблятьблятьблять. Как же неудобно! Но Тэхён в одно лишь мгновение перекатывается с чонгукова живота ему на грудь, так, что Чон ловит короткий вдох ртом, и сердце его за эту секунду успевает в пятки упасть. Тэхён находился так близко к его лицу, что у Чонгука в голове успевают метеорами пролететь ужасающие постыдные мысли. Они практически соприкасаются носами, и у Чонгука в глазах и без того темнеет, в голове проносится паническое «Господиблять АЙ!», но Тэхён в этот же момент просто встаёт с дивана и разминает с хрустом застывшие кости. — Спи, — почти приказывает он.       Чонгук, замерев, моргает. — А ты? — Не хочу.       Вопрос приходит сам собой, но так и остаётся незаданным — зачем он принял на ночь? Когда все кругом спят. Чонгук не видел в этом никакого смысла, это ведь не обязательная мера в продолжении вечера. Ладно, если бы они колобродили всю ночь, но сейчас. — Тебе снятся кошмары? — в нерешительных попытках пытается спросить Чонгук. — Мне ничего не снится, — отстранённо отрубает Тэхён, поворачиваясь к нему спиной.       Тишина.       Будто обрубилось что-то.       Молчание между ними длится достаточно долго, чтобы Чонгук прикрыл глаза на секунду, съёжившись на пустом островке дивана. И когда Тэхён всё-таки снова решает с ним заговорить, слова у Чона растворяются где-то в воздухе, так им и не услышанные. Чонгук засыпает, пока Тэхён бродит по кухне и нервно дрожащей рукой закуривает сигарету.       Они увидятся утром, когда Тэхён встретит его безразличным взглядом над тёмными мешками под глазами.

* * *

      Они договорились встретиться с Чимином в их любимому кафе на Мёндоне, куда им часто приходилось сбегать писать курсовые или изредка отлынивать от скучных пар. Суббота. Обед. На улице оживлённо и шумно, точно на Чхусок. Чонгук старается держаться края улицы, но толпа то и дело выкидывает его в центр. Он щурится от яркого солнца, старается обходить прохожих и лавировать между зеваками. Выходит довольно сносно. Кафе должно быть уже совсем скоро… — Чонгук!       Замирает. Он отчётливо слышит, как кто-то окликает его по имени и знакомо так до жути, что сердце в секунду пропускает удар. Чонгук оборачивается, остервенело вглядывается в лицах прохожих, но не видит никого, кто бы мог позвать его. Показалось. Дурной совсем. Он стоит ещё пару мгновений посреди улицы, отрешённо цепляясь за лица, пока кто-то не сбивает его плечом. Крохотная, мимолётная надежда увидеть в толпе знакомый взгляд чёрных глаз и тёмную косматую голову. Каждый день Чонгук отвлекался и ждал, когда любовь к Тэхёну испарится, утопится или задушится, и каждую ночь, стоило ему закрыть глаза, всё равно видел его. Теперь Тэхён преследовал его наяву.

я устал в каждом прохожем видеть тебя

      Чонгук заведомо видит за столиком у окна потускневшую рыжую голову. За эти невероятно короткие пятнадцать секунд от входа до столика Чонгук успевает прокрутить в голове тысячу способов поздороваться, но, подойдя, забывает разом девятьсот девяносто девять, выбирая для себя самое дурацкое и от волнения даже недружелюбное: — Привет.       Чимин поднимает глаза и сокрушительным ударом для Чонгука отвечает: — Ты опоздал. — Это ты рано пришёл, — автоматически отзывается Гук, не успев и подумать. Безобидно хлопая ресницами, он бродит взглядом по столу, изучая обстановку Чимина за время его ожидания: две пустые кофейные чашки да пара поломанных зубочисток.       Он садится напротив, и молчат они недолго, цепляясь друг за друга взглядами, и Чонгук даже не знает, как начать. Наверное, вина разъедает получше выпитой на голодной желудок кислоты. Стекая по горлу, она разъедает связки и лишает тебя способности не только говорить, но и дышать.       Последний раз они сидели здесь семь месяцев назад, ели сэндвичи с тунцом и очень много разговаривали, Чонгук не помнит о чём, но знает точно, что ему было хорошо. Сейчас Чимин напротив кажется ему абсолютно другим, чужим. Чонгук себя чужим ощущает. — Юнги сказал, ты в аварию попал, —начинает он, аккуратно подступаясь к другу. — Как т… — Ты мне ни на один звонок не отвечал, — в голосе металл и Чимин, обрывая Чонгука на полуслове, точно выбивает почву у него из-под ног.       Между ними с Чимином огромная пропасть. Их разделяют непонимание, глупость и непомерное чувство вины. И Чонгук даже представить не может, насколько Чимину всё это время было обидно и горько. У Пака, гневно сверлящего его глазами, нервно ходит нога под столом, хотя он усердно пытается это скрыть.       И взгляд у Чимина говорящий.       Недовольный.       В какой-то степени даже бросающий вызов.       Он хочет заставить Чонгука говорить. Не оправдываться, и блееть что-то о своей неправоте, а просто сказать правду. Чимину ничего кроме правды не надо. — Я… — а Чонгук хотел бы сквозь землю провалиться. Он все эти полгода искал себе оправдания, и находил их сотни, тысячи! но так и не сумел разобраться в своей боли. Чонгуку пора было признать, что он дал слабину. И, побоявшись стать для близких обузой, стал трусом для себя. — Я напортачил, серьёзно, — трёт он ладонями лицо. — Ладно, да, я как мудак себя повёл, — он знал, что рано или поздно ему перед Чимином исповедаться придётся. Но не думал, что от этого будет так тяжело. Более того он боялся, что после его слов обратно его не примут. — Я просто не хотел всё это вешать на вас, на Юнги, на тебя… Это моё дерьмо и я не должен был нагружать им кого-либо другого. Я думал, что лучшим вариантом будет — справится с этим самому. Мне надо было переварить это одному. — И как оно? — Что? — Чонгук первый раз за свой монолог посмотрел на Чимина. — Переварил? — глаза Пака, расширившись, буравили Гука, и сам он подался вперёд, будто хотел дотронуться до него через стол. — Да. — Помогло? — Не очень.       Чимин пожимает плечами и, хмурясь, смотрит в окно. Чонгук наблюдает, как по его румяному лицу пляшут солнечные тени, перемежаясь с толикой сожаления. Хотел ли Чонгук, чтобы Чимин снова принял его? Безусловно. Он ждал чиминовой улыбки, как божьего благословения, но до сих пор получал только суровую тоску в паковых глазах. О чём он сейчас думал? В чиминовой голове роем копошились мысли-мухи, Чонгук понимал это, смотря на его отрешённый взгляд, бродящий по улице за окном, и ложбине между бровей. — А я всегда говорил — не замыкайся в себе, — не глядя говорит Чимин и, выдохнув, снова обращается к Чонгуку. В секунду демонстративная враждебность в нём сменяется уязвимостью, и на Чонгука смотрят полные блеска глаза.       Чонгук в ответ лишь поводит плечом — и сказать тут нечего. Голова его за всё это время стала ему клеткой из стальных прутьев-мыслей и колючих переживаний. Он оградил себя от всех друзей и знакомых непроницаемым забором.       Чонгук высох, засох, как увядший цветок на старой забытой могиле. Чонгук потерял свой смысл, а найти его в ком-нибудь другом не осмелился. — Ещё раз так пропадёшь, я с тебя шкуру спущу, — грозит ему Чимин. — Хочешь пиздостраданий — постучись головой об стену и не говори, что Чимин тебя не предупреждал, — когда он злится, у него, кажется, щёки надуваются, как у рыбы фугу. — Дело не в тебе. Дело во мне… Как запел, а?!.. — Звучит так, будто я тебя на свиданку позвал, — стыдливо усмехается Чонгук, качая головой. — Хуёво это звучит.       Улыбаются. Отпустило. Чонгуку действительно легче, даже несмотря на никак не уходящую горечь во рту от паковых слов. Но Чимин лучше всех даёт словесных пиздов. Мастерски закручивая слова, даёт лещей, шлёпок от которых горит и щипит ещё долгое время. Но за дело. Чонгук не спорит. Он сейчас распластавшись на стуле слушает, как Чимин, матерясь и забавно пуча глаза, рассказывает историю про «мудилу, помаявшего ему капот». — Чёрт возьми, ты красный, как рак варёный, — осекается вдруг Чимин, обеспокоено глядя на друга. — Ты в порядке?       Чонгук смотрит на свои руки, расставляя пальцы: кожа неровно покрылась красноватыми пятнами, как крапивница в детстве. — Штормит в последнее время, — выходит почти безучастно.       Чонгук за этот год умело вытренировал в себе этот бесцветный тон и полное равнодушие к себе: тренировался на Сокджине, маме и самом себе. Получалось блестяще, но болезненно. Он на себя и в зеркало-то не смотрел: отражение в стекле было ему тошнотворно — на него безучастно смотрели глаза, потускневшие и потерявшие интерес ко всему, тёмные впадины снизу и от широких дзюдоистских плеч остались только воспоминания да вечно ноющая спина. Чонгук себя таким видеть и признавать не хотел. Но сейчас именно такого себя он видел в чиминовых глазах. Отражение недружелюбно хмурилось в ответ.       Чонгук в последний раз рассматривает свои покрасневшие кисти… Может он болен неизлечимой болезнью? И умрёт, как несчастный влюблённый от тоски и скорби? Чепуха. Смешно. Эта погань лезет Чонгуку в голову каждую минуту нахождения наедине с самим собой.       Но это просто нервы. — Нервы, — вторит его мыслям Чимин.       Чонгук снова тянет полу-улыбку и пожимает плечами. Я знаю, я видимо не__в__порядке. Пак ещё несколько мгновений смотрит на него бегло и оценивающе. Чон уже видел такой взгляд — у брата. Укоризненно-обеспокоенный. Чимин косился на Чонгука, и о чём-то думал. Взвешивал, убирал, перевешивал. И, языком цокнув, в конечном итоге отбил: — Возьми себя в руки, — он сразу заметил нездоровую худобу: Чонгук на вид сбросил кило десять и Чимин заметил это сразу, как только он зашёл. Но в сидячем положении, ещё и вблизи, острые чонгуковы ключицы злили Пака ещё больше. — Сухой, как чёрт, ей Богу.       Не самый приятный диалог в жизни Чонгука. Но понять можно. Он наверняка отчитал Чимина также. Беспокоится ведь. Сокджин каждый вечер пытался достучаться до Гука, но его слова шли для него каким-то фоном, на периферии сна и яви, не предавая им никакого значения. Потому что на самого себя было плевать. Но сейчас что-то щёлкнуло. — Хорошо, мам.       Снова кривая ухмылка. Чонгук разучился нормально улыбаться. А учиться этому заново также тяжело, как и учиться ходить. — Не артачься, а, — недовольно тянет Чимин. — Что там у тебя с детективом?       Чонгук цыкает. — Юн?       Точно он. Уже давно Чимину всё рассказал и растрепал, иначе откуда ему ещё знать. — Он. — Так и общаетесь? — Пока без перебоев. — Славно, — Гук кутает покрасневшие кисти в рукавах толстовки. — Детектив, Чонгук, — напоминают ему.       Чон, отведя глаза, подумал: «Ёбаные шарады». На мгновение загрузился, вернулся на Сочхон к их последнему разговору — снова с озера повеяло прохладным ветром, и снова ни одного ответа. Это видимо не та сказочная фаза, когда один волшебный герой-детектив приходит и рассказывает тебе все тайны. Это та фаза, когда Чонгук душу выскребает и снова, и снова рассказывает то, что вспоминать невыносимо больно. Чонгук про себя тяжело вздыхает, а Чимину мазано отвечает: — Допрашивал недавно… Что да как. — Он задавал тебе личные вопросы? — Он спрашивал, например, «почему у Тэхёна нет друзей». — И что ты сказал? — Что он сложный человек, — Чонгуку действительно так казалось. Искренне в это верил. — Все знают: сложный — значит неприятный.       Чонгук, сипло вздохнув носом, закусил губу. Неправда. Самой сложной задачей, пожалуй, когда-либо стоявшей перед ним, помимо математических задач Гильберта, было описать Тэхёна. Чёрная дыра. Неизведанная галактика со своими туманностями-мыслями. Что по сути он знал о Тэхёне? Чонгук на минуту задумался: а что если и вправду, он не ясно выразился… Если его слова повели Намджуна не туда…       Подошедшая к столику официантка оказалась не с пустым подносом и поставила перед Чонгуком сочный горячий гамбургер. Любимый. Чонгук понял это из-за торчавшего из него куска бекона. Чимин давно всё заказал и сам тут же со свистом отхлебнул из трубочки какой-то сиреневатый смузи.       Чонгук благодарно телится, но Чимин не обращает никакого внимания и делает вид, будто так оно и должны быть. Чонгук с удовольствием вгрызается в бургер. Он давно не ел с таким аппетитом: вечно стоявший в горле ком отбивал всякое желание есть и заставлял Чонгука травиться сублимированными продуктами и водой. Видимо за всем этим желудок сузился и отказался переваривать пищу на половине гамбургера.       Отодвинув тарелку к краю, Чонгук, облокотившись предплечьями о стол, тянется ближе к Чимину. Пак автоматически подаётся навстречу. — Он копает, — на тон тише говорит Чонгук. — По поводу? — вторя чонову тембру, шепчет Пак. — Мерк.       Чимин чиркает пальцем ему по губе, убирая с уголка кусок китайской капусты. У Чимина на лице нет ожидаемого интереса или испуга, и он снова откидывается на спинку кресла. — Он ведь не просто коп, а коп, который дружит с твоим братом. Не забывай этот факт. Сомневаюсь, что он захочет засадить кучку студентов за наркоту, когда у него есть такое дело.       Чем дальше Чимин продолжал, тем больше Чонгуку казалось, что этими словами он пытается успокоить самого себя. Но как-то хреново это у него выходило: с каждой минутой Чимин сомневался, кажется, ещё больше, потому что ноги его снова начала бродить под столом. — Я ему верю. Вроде как, — задумчиво произносит Гук, жуя нижнюю губу. — Твоя правда. Если не сомневаешься в нём и считаешь, что эта информация сможет помочь делу — говори…       Чимину бы очень хотелось казаться смелым, но он тоже боялся. Пак последним из их компании попробовал мерк. Первым его возненавидел и после исчезновения Тэхёна легко от него отказался, сознаваясь, что их увлечение было простой и глупой ошибкой. Было и было — прошло. Он не любил вспоминать это дерьмо и никогда и ни при каких обстоятельствах никому не сознался в содеянном. — Я уже всё рассказал. Сгладил, правда, некоторые углы про Юна. Не знаю, я обосрался, жутко и, — он обрывает фразу и как-то странно дёргает руками, как будто ему совсем, ну совсем не хватает слов, чтобы выразить, что он там чувствует. — Не хочу никого подставлять. Ему просто нужно понять, с кем Тэхён был повязан на наркоте. — С Юнги, с кем же ещё. — Не только, — Чонгук хмурится.       Чимин удивлён — брови вскидывает. — Всмысле? — Я видел его и с другим парнем. — И кто это? — Вушик, не знаю фамилии. И ты его врядли знаешь, — Гук поводит плечом, и Чимин отрицатетельно мотает головой — не слышал о таком. — Я не уверен… но он знал, что Тэхён будет там в ту ночь, и, мне кажется, он мог закупаться у него. Я рассказывал копам об этом парне, но они не обратили на это никакого внимания. Даже в протокол допроса не занесли, — Чонгук морщится: тех мерзких типов с отдела вспоминать тошно, подвернулся бы случай — отгрыз бы им их наглые бошки. Один точно жевал жвачку в то время, как у Чонгука рушился мир. — Я сказал Намджуну всё, что знал. — Значит, посчитал, что так будет правильно, — вкрадчиво кивает Чимин.       Наверное, Чонгуку это и надо было. Поддержка. И вера в то, что он поступил правильно.

* * *

— Мне надо скинуть тридцать грамм, парень, и я ни-ху-я не успеваю, — нараспев щебечет Юнги, заворачивая прозрачные пакетики с коксом в медицинские маски. — Сходи пока с Хосоком до круглосутки.       Они сидели в машине в Богом забытой подворотне в круге слепо-моргающего фонаря. Слева лес, справа — общественная помойка, которую не вывозили лет дцать. На удивление не воняло. Окраина Сеула в миллионе световых лет от центра. Вечером парни собирались пойти на тусовку к минову приятелю, но видимо у Юнги что-то пошло не так, и они были вынуждены задержаться на пару часов: Мину пришлось фасовать дурь прямо в машине, разложив всё в три погибели у себя на коленках: весы, какие-то мерные ложки, куски газет, упаковки с медицинскими масками. Всё, как у безумного учёного в лаборатории. Но вот медицинские маски — это точно чисто миновы причуды.       Вообще Юнги не любил, когда над душой стояли, поэтому предпочитал «работать» в одиночестве, но Чонгук уж слишком сильно просился, и ему пришлось впустить Гука внутрь, но с одним условием — молчать и не сопеть громко, поэтому теперь Чон тихо болтался на пассажирском, беспечно думая о майском вечере и выдёргивая пальцами волоски со своего голого бедра. Но счастье длилось не долго, и Юнги решил выпиздовать его на улицу, к Хосоку, который шатался по дороге, стоя на стрёме и слоняясь взад-вперёд от обочины к обочине. Его в машину Юнги и не думал пускать, даже несмотря на жалобы Хосока о том, что он боится диких кабанов: двоих Чонов Мин за работой не вытерпел бы. Они постоянно над чем-то смеялись, превышая допустимый уровень децибел.       Чонгук последнюю пару мгновений смотрит, как Юнги ловко и быстро, точно паук, перебирая пальцами, заматывает веревки от масок вокруг оси, и выходит из машины.       На улице весна. Мятная, свежая и невероятно тёплая.

jaden — summertime in paris

      В магазине они обходятся без корзинки и набирают в руки всё, что не попадя — жвачки, снэки, каких-то мармеладных червяков и конечно соджу. Хосок со стеклянным бряканьем сгружает всё на кассу и, заглядывая за прилавок, широко улыбается. Молоденький продавец, паренёк лет восемнадцати с пубертатно красным лицом, оторвал взгляд от обложки Лесбо-Милашки-Длинные-Язычки № 2 и улыбнулся в ответ. — Держи, Гу, — Хосок протягивает Чонгуку пузатую бутылку соджу и легонько похлопывает по плечу, когда они выходят на улицу.       Гук открывает пробку, делает глоток из горла и блаженно прикрывает глаза. Он, аппетитно причмокивая, со звуком выдыхает, наслаждаясь вкусом. Потрясающая груша. Тэхён будет морщится и говорить, что от него воняет, но с одного глотка Чонгуку уже так хорошо. Нутро прожглось, разгорячилось приятной патокой и запело. Песня. Комариные укусы уже не так сильно чувствуются и на них по большому счёту уже плевать.       Хосок открывает новенькую пачку «мальборо», вертит в пальцах сигарету и заправляет её за ухо. Беспорядочные браслеты со смайликами и разноцветными побрякушками весело лыбятся Чонгуку. Хосок, как потрясающий оляпистый детский мобиль посреди улицы — забавляет, радует.       Телефон в его кармане пищит пару раз. — Юнги говорит до Ёнджуна идти, — оповещает Хосок.       Они решают идти пешком. Юнги привёз их в крохотный пригород Сеула, в котором, кажется, бывал только он сам, и всё тут находилось на одном клочке земли — крохотном райончике, окружённом лесом да маленькими магазинчиками. До дома Чхве Ёнджуна навигатор показывал тридцать шесть минут, а для весенних прогулок это время ничтожно. Тем более погода — атас. Асфальт тёплый, а над головой небывалая звёздная россыпь. Они, жадно глотая соджу и весенний воздух, уходят от круглосутки, проходят через мост над шоссе и идут по тихой трассе, где проезжают редкие машины. На обочине вдоль леса стрекочут цикады, вдалеке звучит редко удаляющийся шум колёс. Чонгук чиркает ботинками гальку, а Хосок шлёпает практически по асфальту. — Может фонарик включим, а-то собьют же, — предлагает Чонгук, когда третья машина проезжает в опасной близости от Хосока.       Представлять себя за место дохлой кошки на обочине паршиво. Он делает глубокий глоток. Соджу остаётся на дне.       Чон-старший хмыкает. — Брось ты.       Он останавливается, тормозит Чонгука за руку, садится вдруг на корточки и, сняв с запястья один из своих позолоченных браслетов, цепляет его на чонгукову лодыжку. Гук потряхивает ногой, проверяя — бренчит. — Ну вот, — Хосок довольный поднимается на ноги. — Теперь точно не собьют.       Чонгуку с Хосоком нравилось. Он ни к чему не принуждал и не обязывал — с ним было неимоверно легко. Он широко улыбался, всегда был искренним и каким-то надёжным. С Хосоком у них часто выходили ночные разговоры. А ночные разговоры, как правило, самые честные, правдивые. Он никогда не загружал, а если и рассуждал на какую-то тему, то слушать его было интересно, точно мамину сказку. Хосок всегда ассоциировался у Чонгука с летом. Была у Гука особенность или детская привычка ассоциировать людей со времени года. Он не знал, на что опирался, делая такие выводы. Может связывал с психотипом или ещё чем-то, но интуитивно всегда поражался правильности своего выбора. Если же Тэхён был зимой, декабрьской стужей, то Хосок обязательно был летом, а именно июнем — наступающим, долгожданным и лёгким. — Хос, почему ты употребляешь? — как-то без раздумий ляпает Чонгук, размахивая печально пустой бутылкой в руке. Мысли в такие моменты лились на автомате, и это случалось каждый раз, когда соджу попадало в организм.       Вопрос назрел сам собой. И, наверное, в этом не было какой-то великой цели. Просто Хосока было интересно послушать. — Ты ещё спроси меня, в чём смысл жизни, — хмыкает он, перевязывая спутанные от пыли волосы. — Наверное, чувствую себя свободным. Ну и кайф, конечно. Пускай звучит примитивно, но покажи мне хоть одного, кто жрёт наркоту не ради кайфа. Если и найдёшь такого, то я тебе с точностью скажу, что он пиздит. Всякая зависимость так или иначе связана с наслаждением. — А ты не боишься умереть? — звучит так по-детски наивно. Наверное, у Чонгука в памяти отпечатались те тэхёнова рассказы, о которых он поклялся никому не говорить. — От чего? От Мерка? — удивляется Хос. — Да. — Иногда мне кажется, что я боюсь без него жить, чувак. Жизнь — вот, что меня пугает. А умирать легко. Хотя двинуть кони в двадцать три я не хотел бы. Я, знаешь, — он элегантно отгрызает часть мармеладного червяка. — Не романтизирую смерть в юном возрасте. — А я как-то не задумывался о смерти, — в мысли серой тенью приходит Ба Хо. Совсем без приглашения. — Однажды только, — смутился на секунду. — Но каждый раз думаю, пока она не укусит за зад, меня это не коснётся. — Возможно, каждый думает, что ему повезёт, — задумчиво произносит Хосок, отряхивая руки от сахарной крошки. — А вообще знаешь что? Бояться глупо, — и звучно хлопает Чонгуку по спине.       И правда. Глупо. Мрачная тень ушла из сознания, утащив вслед за собой всякие намёки на грусть. Остались только приятная бодрость и чуть помутнённый рассудок. — Эй! — восклицает Хосок после недолгого молчания и, хватая Чонгука под руку, тыкает пальцем в небо, заставляя его поднять голову вверх. — Смотри: Гончие псы.       Чонгук пялится в звёздное небо, пытаясь ровно перебирать ногами и понять, где же среди этой нескончаемой россыпи горящих точек те самые пёсьи морды. Но никаких собак или даже их очертаний он и в помине не видит, только голова кругом. Тысячи звёзд, большие и маленькие, какие-то горящие сильнее, какие-то чуть меньше. Ничего не разобрать. Как мысли в голове. Зато красиво. — Почему оно так называется? — Чонгук оставляет всякую затею увидеть на небе созвездие и опускает глаза обратно на дорогу. — О, это ты у Тэхёна спроси. Это он мне показывал.       Тэхён. Раз, два, три… Враньё! На первой же секунде от одного упоминания Тэхёна у Чонгука перебивает дыхание. Мысли о нём Гуку нравились. Особенно зная, что он увидит его ночью.       Всякая зависимость так или иначе связана с наслаждением.       Вскоре в небе они замечают высоко и ярко горящую букву «M», точно инопланетное ночное солнце, оно осветило им путь. Они тормозят на парковке Макдональдса, уставившись на ярко светящееся здание, манящее запахом масла и жаренного картофеля. За разговорами парни даже не заметили, как дошли до него. Как будто ресторан появился из ниоткуда. — Гамбургеры! — заворожено восклицает Хосок. — Краеугольный камень здорового питания.       Они пялятся в большого светящийся банер с меню фастфуда. Чонгук чувствует, как вязкая слюна наполняет рот и желудок предательски крутит. Попрошайка. — Есть хочешь? — спрашивает Хосок.       Чонгук, не отрывая взгляда от горящего табло, прикладывает руку к животу: бурлит, как жерло вулкана. — Я даже готов заплатить. — У меня ещё бутылка соджу в рюкзаке. — Гамбургеры и соджу. — Соджу и гамбургеры.       Они оглядываются по сторонам: внутри, на удивление, забито, а на парковке — ни души. Не сговариваясь, они на своих двух идут по дорожке Макавто, и Хосок уверенно стучит в окно раздачи.       Через несколько мгновений им открывает молоденькая девчушка в униформе и, глаза выпучив, рассеянно щебечет: — Но у нас так не принято. — Дорогая Ён А, — читает Хосок на бейджике и чуть ли не заныривает головой в маленькое окошко. — Я вас сердечно прошу… — Хос, — заикаясь от смеха, шепчет на ухо Гук. — Может внутрь зайдём? А-то сейчас выйдет жирный Роналд Макдоналд с лопаткой для наггетсов и отпиздит нас обоих.       Но Хосок только лупит его наотмашь, смачно попадая в низ живота, и растягивая лицо в улыбке продолжает лить свой мёд девушке в в уши: — Неужели вы откажете нам в пулькоги бургере и… что ты будешь? — обращается он к Чонгуку. — Бля, Хос… — урчит Гук уже то ли от боли, то ли от смеха. — Будешь что?! — Двойной бигмак с беконом и карри. — В пулькоги бургере и двойном бигмаке с беконом и карри? — Но я… как же…       Пока Чонгук давился со смеху слюнями на заднем плане, Хосок умело и очень упорно окучивал бедную Ён А, беспомощно хлопающую ресницами. Девушка даже пару раз пыталась захлопнуть окошко, чуть не прищемив Чону-старшему пальцы, но через пару минут она, кажется, сдалась хосоковой харизме, и, впихнув ему в руки чек, раскрасневшаяся убежала вглубь ресторана собирать заказ. — Простите, — задорно кричит Чонгук ей вслед. — Он из Пхеньяна, ещё не адаптировался. — Ты дурак! Она сейчас вызовет миграционную службу, — шёпотом орёт Хосок, в ответ на что Гук прыскает в кулак и шуточно даёт Хосу поджопник. — То есть миграционная служба тебя пугает больше Роналда Макдоналда?       В ответ получает не менее смачный пендаль. — Т-цц, чума, — цыкает Хосок. — Что я скажу инспектору: когда лев голоден — он ест? — Ну, может он тоже разделит твою любовь к пулькоги бургеру?       По парковке разносится звонкий заразительный смех. Вот так ныряешь из промозглой зимы в долгожданную весну. И веришь, что свободен, и жизнь лишь началась.       Чонгук издалека замечает юнгиев марк, аккуратно припаркованный у небольшого коттеджа, откуда уже во всю мощь доносятся гулкие басы. Двигатель машины заглушен и наверняка остыл: значит ждут долго. Юнги сидел на корточках, отколупывая чёрный лак с мизинца, Тэхён разместился на капоте, озаряя скуластое лицо экраном телефона. Завидев его, Чонгуку захотелось сорваться с места и побежать, но он лишь незаметно ускорил шаг, и с трудом сдерживал себя, чтобы не ломануться вперёд. Поставьте перед кроликом морковку, перед Чонгуком — Тэхёна. Эффект тот же. — Почему так долго? — недовольно кричит Юнги, и добравшись до чонгукова лица, тут же рукой сжимает его щёки, доводя их до пунцовой красноты. — Да вы жрали, — изобличающе тянет он. — Тэ, ты посмотри на их постные морды.       Тэхён нехотя поднимает глаза, пиля Чонгука исподлобья. Он бесконечные секунды терзает взглядом его искарёженное, надутое лицо и, ничего не ответив, опускает глаза. Чонгук ловит сжатым ртом воздух. У Чонгука с детства оленьи глазки — взгляд беззащитных круглых. Если оно и так, тогда Тэхён точно волк. — Вообще ты мог забрать нас! — недовольно возбухает Хосок, убирая минову руку с гуковых щёк. — Бля, там идти минут тридцать, а вы ёбаный час пиздохали, — рукоплещет Юнги. — Можешь выражаться по-при-лич-нее? — О, excusez-moi, monsieur enculé, — на удивление виртуозно выпаливает Юнги, неимоверно естественно картавя.       Хосок медленно моргает пару раз и, щурясь, обращается к нахмуренному тэхёнову лбу: — И куда он послал меня?       Не мудрено, что понять это дано только Тэхёну. Чонгук не мог предположить, чего Ким в этой (и во всех других) жизни знать не мог. В копилку его приятных бонусов за сегодня: астрономия и французский. А ещё в тысячный раз остановка гукова сердца. — Если быть точнее, — парень заторможенно тащит слова, не отрываясь от экрана. — Он не послал, а оскорбил тебя. — И как? — Ну, если «по-при-лич-не», — Чонгук видит блеск тэхёновых угольных глаз. — То пассивным гомосексуалом.       В первую секунду Хосок зарделся, во вторую, осознав, — возмутился. Но скорее оспорить он хотел не второе слово. Юнги, паршивка, за каждым следит. Но Чонгуку было параллельно отчасти, потому что Тэхён равнодушно на него не смотрел и закапывался где-то в своих мыслях. У Кима явно не было проблем с контролем эмоций, у Чонгука явно да, потому как Юнги отпинывает в его кроссовок гальку, потому что Чон засмотрелся. Гук опомнившись, смотрит на Мина, который двусмысленно играет ему бровями и подбородком кивает, мол: «Чего хотел?» — Откуда ты знаешь французский? — лепит Чонгук первое, что в голову приходит, и Юнги тут же подхватывает его нелепую игру: — Продавал как-то гаш одному лягушатнику, — шутливо скалится он. — Всегда, когда общаюсь с иностранцами, узнаю, как на их языке будет «мудила». — Твоё первое слово с рождения, — бурчит под нос Хосок, прикуривая сигарету. — Не, он не шутит, — щёлкает блокировка телефона. — Я видел у него в заметках. — Да брось ты, — отмахивается Мин, силясь уйти. — Не-не, серьёзно, — но Тэхён перехватывает его руку и цепляет в объятья подмышку. — Во-о-от такой список. Да там листов пять!       На улице гомон стоит, как в зверинце. Странно, что соседи носы не суют, но видимо уже забиты и запуганы частыми пьянками молодёжи, тем более у Ёнджуна соседи только с одной стороны, и, судя по ходункам на колёсиках на крыльце, совсем не конфликтные.       Чонгук иногда замолкал и прислушивался: весь их разношёрстный лай синхронизировался в одну гудящую какофонию — хриплое карканье Юнги, смех Хосока, слышимый, пожалуйста, на другом континенте, и редкий грудной тэхёнов бас. Всё это создавало шум, но не только фон, но и смысл. Чонгук благодаря этому и в себе видел какой-то смысл.       Ему нравилось вариться в этом адском котле, так хоть чувствовалось, что жизнь бурлит.       Из распахнутой двери им машут рукой и, размахивая пластиковым стаканчиком, широкими шагами направляются через газон навстречу. Чонгук узнал Ёнджуна издалека. Вроде как первогодка, даже точно. Длиннющий такой парень, и на скейте часто катает. А ещё мать японка. Чонгук не всегда понимал, откуда эти рандомные факты появлялись у него в голове, скорее всего это Чимин со своим умением хакерить всю мельчайшую информацию про каждого, запудривал ему мозги. Гука это иногда даже пугало, хотя временами бывало и полезно. — Чхве. — Мин.       Обнялись. Поздоровались как-то по-свойски.       У Ёнджуна штаны длиннее его ног и болтаются по всем плоскостям, а с кармана торчит бардовая бандана. Черноволосый, косматый и с выделяющимися краснющими искусанными губами на бледной коже. Девчонкам, наверное, нравится. Если прикрыть глаз, он даже походил на Тэхёна. Чонгук ловит себя на мысли, что Тэхёна в его голове слишком много, что ему даже странно, откуда берётся время на всё остальное. Это потому что всё остальное — это тоже каким-то образом он.

в роднике твоих глаз

и виселица, и висельник, и веревка.

пауль целан

      Голубые напитки смешаны с водкой, и в одном из них плавает картофельная пластина: Хосок случайно уронил. Над головой висят мелкокалиберные гирлянды, на которые шипит Чонгук, потому что постоянно задевает их головой. Юнги говорит, что кто-то в них сегодня обязательно повесится. Гук надеется, что это будет не он, потому что Тэхён сегодня чертовски красивый. Чертовски красивый и, кажется, немного пьяный. Улыбается мазано, безбожно и пару раз наступает на ёнджуновых мопсов — Бивиса и Батхэда. Те забавно хрипят, высовывая языки, и Тэхён тщетно пытается поймать их за маленьких завивающиеся хвостики. Хосок играл с другими парнями в твистер, невообразимым образом закручивая себя в морские узлы, на удивление на ногах он держался ловко даже после ударной дозы текилы.       А у Юнги привычка странная зажимать людей в туалетах. Или это уже стало их с Чонгуком традицией. Закрывшись в ванной, Юнги проталкивал Гуку в рот струйку дыма от электронки, так что дым, точно живой наполняет чонгуковы лёгкие, и смеялся так звонко, что у Чона уши закладывало. Звук отскакивал от кафельной плитки и скакал по углам ванной, растворяясь где-то наверху. Юнги веселился, и Чонгуку тоже хотелось оттянуться: настроение такое самого утра — взывающее к ночному каламбуру. И Чонгук знал, что он дорвётся сегодня до всего дерьма мира. Гук жуёт и чавкает таблетку, наблюдая как Юнги сносит ноздрёй белую дорогу с бортика раковины. Вдыхает, шмыгает, смеётся, зубы мелкие скаля и мурча чего-то ещё пару минут, уходит, оставляя Чонгука одного. А лучше бы остался — Чону плохеет, как только дверь хлопает. Точно спусковой курок. Бах! Звенит в ушах. Гук облокачивается, падает, считай, на стиральную машинку, мажет рукой мимо, пытаясь облокотиться. В глазах темнеет. Вообще нихрена не видно! Плохо дело. В адском водовороте голову завертело, и ноги ватные в момент затряслись мелкой дрожью. Висок практически встречается с бортиком ванны. Чонгук теряется в пространстве и плоскости, пугается страшно и, продрав глаза, осознаёт, что растянулся на полу, неприятно приложившись обо что-то хребтом. Качает до сих пор, но теперь под боком стиральная машинка — не так страшно, хотя даже пол под задницей слабо ощущается.       Кажется, всё пошло по пизде. Но с какого момента? Кажется, Юнги предупреждал о «неких побобчках»: полная утраты двигательно-опорных навыков, галлюцинации и потеря равновесия, немеет язык, начинаются бояки, отказывает позвоночник… Полный разрыв дипломатических отношений между телом и мозгом.       Кажется, это оно.       Чонгук чудом не пробил себе башку и теперь трясущимися ладонями пытался найти что-то, за что можно было уцепиться. От падения ощущение отвратное — полная бесконтрольность и страх провалиться в ёбаную бездну ко всем чертям, которые уже давно его там поджидали, ехидно потирая руки. У Чонгука в голове ни единой мысли, только мольба, чтобы никто, не дай Бог, не зашёл. Чёртово колесо постепенно останавливается, выплёвывая Гука с кабины. Он сидит пару минут перед тем, как встать. В зеркале отражение расползается, вытекает, точно жижа из банки, ноги ещё треморит. Он по проверенному способу пытается досчитать до пятднацать, но и до шести-то слабо выходит.       Чонгук вытекает из ванной, придерживаясь за дверной косяк. Первое и последнее, что он видит — это Тэхён. Мутное сознание подсказывает ему идти к нему через длинный, кажется, бесконечный коридор и гостиную. Он понимает, что ему нужно держать себя на ногах, чтобы не завалиться посреди комнаты, как полный кретин. Хотя, честно, Чонгук ничего не понимает. Он видит только чёрную тэхёнову футболку, которая начинает расползаться в неясное пятно — первый звоночек, что пора шевелиться быстрей. И шевелится ведь, но на уровне безусловного звериного рефлекса — башка не варит совсем.       Он проходит в гостиную, снова цепляется головой за гирлянду — висельник, и находит Тэхёна практически наощупь. Помнит, промямлил что-то типа: «Чувствую, меня немного колбасит…» И неожиданно со всех сторон раздались жуткие вопли — чонгуков мозг начал распознавать музыку впервые за долгое время — и схватила его жуткая духота, и мир снова полетел к чертям.       Видать Чонгук был совсем плох, потому как в тэхёновых глазах мелькает секундная обеспокоенность, которую он не успевает скрыть ни за инфантильно-безразличным взглядом, ни за полуопущенными веками. Ким без слов отворачивается от Ёнджуна, с которым болтал достаточно долгое время и уверенно и аккуратно как-то что ли берёт Чонгука под локоть. У Гука ноги ватные, но он чувствует тэхёнову грудь, кажущейся ему такой мягкой и в тоже время крепкой, надёжно поддерживающей его сзади. Он рефлекторно обмякает на ней, опираясь назад. Тэхён контролирует его полностью — держит его двумя руками под локти, так, что реальность Чонгука кажется ему ещё больше нереальной. Он_так_близко, что Чонгук от накатившего перевозбуждение готов умереть прямо здесь.       Скажи мне, если не ради кайфа, тогда ради чего? — Идём наверх, тебе надо прилечь, — тэхёнов бархатный голос шепчет в самое ухо.

lil peep — star shopping (slow)

      Ким ведёт его по коридору второго этажа и, толкнув рукой дверь, заводит Чонгука в чью-то комнату. Гук тут же валится на мягкую кровать и разваливается на спине, глубоко вдыхая носом воздух. Кажется, Тэхён приоткрыл окно — подуло свежим воздухом. Вроде отпускает. По крайней мере спадает удушающая духота, превращаясь в приятную ласкающую теплоту. Чонгук слушает своё дыхание, шумами гремящее в ушах и ловит вертолёты — рыжевато-коричневый потолок медленно крутится против часовой стрелки. Чон чувствует, что у него сердцебиение учащается, и механизм вот-вот вырвется из груди, унося его в третью галактику. К чертям, звёздам и Базз Лайтеру. Чонгука изнутри переполняется непередаваемое чувство эйфории.       Переполняет, когда Тэхён ложится рядом и смотрит в самый потолок, Чонгук — на Тэхёна. Он такой чёткий в размазанном фокусе, с миллионами цветных пятен и бликов. Потрясающий. Космический. Чонгук даже дышать перестаёт, жадно рассматривая его профиль, каждый миллиметр и островок его кожи. Рот наполняет вязкой слюной, и губы блестят от влаги. Феерично. Лёгкие горят, плавятся изнутри, член наливается, пульсируя, а между ног разливается то самое, постыдное и сладкое. Изголодавшись. Если бы Чонгук умер молодым, он хотел бы сделать это сейчас, чтобы навсегда запомнить Тэхёна таким — досягаемым, реальным, абсолютным. Тэхён медленно поворачивает к Чонгуку голову, смотрит терпко и в самые глаза, настолько близко, что кажется их носы вот-вот соприкоснутся.       Чонгук в первый раз не отводит взгляд.       Музыка, фонящая внизу, лишь приглушенно доносилась с первого этажа. Чонгук забыл обо всём. Зачем он пришёл сюда и кто эти люди внизу. Да плевать! Пускай весь мир горит. Пылает, рушится, главное и последнее, что сейчас у Чонгука есть — бездонные чёрные глаза напротив.       Тэхён перекатывается на него сверху на вытянутых руках. У Чонгука скулы сводит. Тэхёновы радужки… Гук не знал, как чёрный может стать ещё чернее, но это, мать его, происходило. Что будет, если угодить в чёрную дыру? — Что смотришь? — и даже ни тени улыбки. А голос-то тэхёнов в конце надламывается, выдавая себя больной хрипотцой.       И Чонгук срывается — хрящ кадыка ходуном ходит вверх-вниз. И Кажется переполняющее его желание разорвёт его изнутри на части. Он, шею напрягая, подаётся навстречу.       И Тэхён срывается вниз, целуя так, что у Чонгука отнимаются ноги и руки, а в голове разливается звенящая пустота, целуя так, что Чонгук готов кончить от одного лишь ощущения чужого языка и твердых губ…       Гук начинает задыхаться от страсти. От напористого, бесстыдно мокрого, местами безжалостного поцелуя. Вязкая слюна безбожно течёт по уголкам рта, а тэхёнов язык остервенело по-хозяйки бродит по чонгукову рту. Они стукаются пару раз зубами, клацают. Животное. Звериное желание.       Чонгук приглушенно стонет Тэхёну в губы, когда тот перестает удерживать свой вес на руках и ложится сверху, придавливая его, вжимая в кровать, фиксируя и делая таким беспомощным… Но чонгукова рука в предсмертной агонии находит место на тэхёновом скуле, плотно вжимаясь в неё пальцами.       Чон заходится в гудящем стоне, когда жёсткие пальцы протискиваются между их тел и легко проникают сквозь слои одежды и касаются сначала болезненно-чувствительной головки его члена, а потом скользят ниже по стволу, к самому основанию. Его руки…       Тэхён кусает его за нижнюю губу, отстраняется, давая Чонгуку секунду на спасительный вздох, и проезжается грудью по груди Гука, соскальзывая вниз. Дурацкие шорты сопротивляются недолго — старая резинка соскальзывает легко, бёдрам сразу становится свежо и сразу — жарко от прикосновения жёстких рук. Сердце заходится в бешеном стуке, лёгкие наполняются колким воздухом, у Чонгука крышу сносит от ощущений. Что, мать его, происходит?       Он вздрагивает, когда горячий рот накрывает его возбужденный и ноющий член. Чувствуя, как он тонет в глубокой глотке, Чонгук закатывает глаза и протяжно скулит.       Что будет, если человек угодит в чёрную дыру?       Смерть.       Тэхён заглатывает до самого корня и стонет сам, посылая вибрацию горлом. У Чонгука в глазах до звёзд и сердце в смертельной гонке до остановки. До конца.       Тэхён поднимает руки и кладёт Чонгуку на бёдра, и Гук думает о том, что эти руки даже в таком состоянии способны убить его за считанные мгновения. Сломать, как игрушку, и выдавить внутренности наружу.       Ни одной здравой мысли, в глазах искры и маленькие коменты.       Чонгук, цепляется рукой за тэхёнову макушку, и, перебирая пальцами длинные волосы, путается, сквозь зубы тяжело дышит, наслаждаясь сладострастным моментом. Спустя несколько минут, не в силах терпеть, он сам задвигался бёдрами, задавая темп.       Чонгук, не контролируя себя, с новой силой зарывается пальцами в чужие волосы, выгибается в спине, почти вставая на лопатки. Потолок… Какой же невероятный потолок… И этот язык, а глотка… Чонгук кончает на следующем толчке, заливает подбородок и лицо Тэхёна спермой.       На атомы. Расщепило.       Чонгук хрипит от пересохшей глотки, в ушах кровь долбит до разрыва перепонок, через пару мгновений он находит в себе силы, чтобы поднять голову и взглянуть вниз. — О, боги…       Тонкие губы Тэхёна покраснели, всё лицо перепачкано в обильной слюне — она даже стекает Чонгуку на бёдра и между ягодиц. — Чёрт, — стонет Чонгук, валясь головой обратно на матрац.       Тэхён поднимается к Чонгуку, проводя языком по набухшей венами чоновой шее и, пробираясь до самого уха, обводит влажных языком ушную раковину, обдавая жаром и мазано хрипя: — Хороший… — жарко шепчет Тэхён. — Сла-адкий…       Утыкается носом в висок, давая Чонгуку ещё пару мгновений перевести дух (сам сипло дышит от возбуждении) и снова нависает сверху. Чонгук не отводит жадного взгляда от бледных, во вздувшихся синеватых венах рук Тэхёна. Их хитросплетение похоже на змей, уснувших под кожей. И чёрные точки уколов на сгибах. Смотрит выше, в тэхёновы глаза, и не может вынести этого нахального взгляда, порывается было отвернуться и тянется к сброшенным на пол шортам, чтобы вытереть испачканный живот, но Тэхён перехватывает его руки. Чонгук даже не успевает понять, что задумал Ким, как в следующую секунду Тэхён снова ныряет вниз, собирая языком подсыхающие потеки чужой спермы.       Чонгук несколько раз моргает, силясь прогнать наваждение, но ощущение теплого языка слишком реально. А Тэхён разве что не мурлычет, потирась щекой о чисто вылизанный живот. — Ты псих… — пораженно шепчет Чонгук. — А ты и вправду сладкий, — невозмутимо отвечает Тэхён, убирая языком с уголка губ крошечную белую каплю. — Солоноватый, но сладкий…       Чонгук вторя облизывает губы, собирая с них соль и, почему-то, сладость, а потом сам подается вперёд. Ещё. Ему хочется больше, продолжения до победного. Его губы снова встречаются с тэхёновыми, опухшими и мокрыми, и Чонгук жадно впивается в них, притягивая Тэхёна за шею к себе.       С открытого окна раздаются протяжные вопли: «Тэхён-а-а». Чонгук от неожиданности тормозит, зависая в сантиметре от тэхёнова лица. Секунду Ким смотрит на Гука расфокусированным взглядом, а потом, словно до него только доходит смысл произошедшего, клонит голову в бок. Они молча смотрят друг на друга. Где-то на периферии продолжают кричать, а Гук ловит блики в тэхёновых глазах. Только спустя пару минут, он кивает ему головой в сторону двери, небрежно стирает влагу, накопившуюся в уголках губ и даёт Чонгуку время привести себя в порядок.       Пошатываясь, Чонгук брёл за Тэхёном, крепко держа его за руку. Он никак не мог начать адекватно воспринимать происходящее и плавал по своей искривлённой реальности, всё это смутно напоминало ему сон. Потрясающий сон. Но даже в самом безумном сне ему не мог присниться такой фантастический минет от Ким Тэхёна.       Ко второму часу ночи шумная вакханалия пропитал здесь каждый угол. Яркие рубашки, мигающие на перебой гирлянды и головы, набитые кислотой.       Парни одновременно останавливаются на лестнице, и, застыв, наблюдают за Юнги. А Юнги крышу снесло. Он размахивал руками в воздухе, словно ощущал себя морской водорослью на дне океана или кроной молодого дерева на лёгком ветру, а может, какой-нибудь космической хреновиной. — Прибавь-ка ёбаной музыки! — визжал он кому-то из парней у колонки. — Моё сердце щелкает челюстями, как крокодил! — кто-то вывернул громкость до полного маразма. — Звук! Частоты! Басы! У нас должны быть басы! — он молотил руками по воздуху, от кого-то отбиваясь. — Что с нами не так? Что мы — две чёртовы старые грымзы? — обращался он к Хосоку, который пытался с третьего раза поджечь сигарету одному из ёнджуновых друзей, но у него всё никак не получалось, потому что парнишу болтало, как поплавок в воде. В результате, когда Хосоку наконец удалось поджечь, мальчик тут же, дёрнувшись, словно от электроразряда, выплёвывает сигарету, с плевками и визгами. Что он там крикнул, услышать не удалось: Юнги издевался над громкостью магнитофона. — Придурок, — беззлобно буркнул Хосок и торопливо поднял сигарету, пока та не прожгла светлей паркет. Завидев парней, он, расплывшись в улыбке, махнул им рукой и, запихав всё-таки парнише в рот самокрутку, подошёл к лестнице. — Это сколько кислоты надо было выжрать, чтоб косяк стал похожим на таракана? — шутливо улыбнулся Хосок. — Он в порядке? — Тэхён кивает на Юнги, сильнее изгибая бровь. — Двадцать минут втирал мне про каких-то рептилоидов, — Хос облокачивается рукой на перила и наблюдает за плавающим Юнги. — Даже я их никогда не видел. Ему казалось, что мы в огромном террариуме, и Ёнджун откусил Субину голову. — Псих. — Кстати, это ты советовал почитать ему Кинга? — Тэхён утвердительности кивает. — Ему нельзя увлекаться такими вещами. Ему почудилось, что псины бешеные, их пришлось в ванне закрыть. — У него слишком хорошо работает правое полушарие, — скептически дробит Тэхён, поражённо качая головой.       Хосок, приглашая, кивает на стол с выпивкой, и все трое проходят к нему. Чонгуку хочется, чтобы эта ночь никогда не кончалась, поэтому он не прочь влить в себя пару стаканов, которые заставят его рассудок забыться и не думать о времени хотя бы ещё на пару часов.       Хосок оглядывает парней с ног до головы, как будто только сейчас увидел их потрёпанный внешний вид. — А где вы вообще были? — опрокидывает он залпом бледно-розовый шот и, морщась, звонко ставит стопку на место, прицеливаясь на следующий.       Чонгук косится на забавно растрёпанную тэхёнову голову, которую сотворил он сам своими же пальцами. Не стыдно, ни капли. Ну, если только чуть-чуть. Тэхён пару секунд наблюдает, как хосоков взгляд бегает по змейке из шотов. — Медитировали. — И как оно? — не поворачивая головы, отзывается Хосок.       Ахуенно. Чонгук открыл в себе третью чакру. На деле он стыдливо лыбится и надеется, что никто не заметит его пунцовых щёк, хотя всем тут ровным счётом плевать. — Обнулились, — отзывается Тэхён, потирая шею. — Ну, класс, — Хосок выбирает сине-зелёный. — Пошли танцевать, а-то он ведь потом ныть будет, что мы его бросили, — и дёргает Тэхёна следом за собой в центр гостиной к Юнги.       Чонгук опрокидывает стакан, не успев даже понять с чем он там был (да это и не важно) и спешит следом за парнями. Тэхён толкает плечом Юнги, подмигивает ему и трепя за буйну голову. Они скачут, как сумасшедшие. Смеясь, задыхаясь. И Чонгук снова забывается. Когда попадаешь туда, где люди такие же отъехавшие и дикие, как и ты сам, начинаешь чувствовать себя абсолютно нормально.       Кто-то случайно пихает Гука в бок, и он на своих расслабленных ватных сталкивается с Тэхёном, тут же оказавшись скованным его сильными руками на своих бёдрах. В толпе никто этого не замечает, и сам Тэхён уже мыслями где-то далеко, будто поймав Гука на автомате, а Чон концентрируется на одних только тэхёновых глазах, блаженно полуприкрытых и спокойных. — Я люблю тебя.       Бог мой! Неужели он это сказал? Или только подумал? Говорил ли он? Слышал он его? Чонгук всё-таки подумал, что не произнёс это вслух, потому что Тэхён никак не среагировал.       И слава Богу! Всё это было внезапно, как нарастающий снежный ком по венам и до самого сердца. Честно признаться, ведь Чонгук, кажется, влюбился в него с первой минуты и до бесконечности, которую с ним всегда и мечтал ощутить. Это же глупо? Глупо любить кого-то вот так, словно дышать кислородом уже не является насущной потребностью, а дышать Тэхёном становится вдруг жизненно необходимо. Чонгуку так хотелось держать его за руку, нестись сквозь толпы людей к кому-то важному. К кому-то, чьё имя он выгравировал на своем сердце. Чонгуку с самого первого дня всегда необъяснимо сильно хотелось быть его.       И сейчас, когда ночь не заканчивалась ещё долго, это была их молодость и одно на двоих безумие.