Где они не умеют дышать

«Переночуешь сегодня где-нибудь?» На сообщение Акихико не отвечает, просто блокирует экран и суёт телефон в карман. Что ж, у него есть два варианта: можно позвать Харуки в бар, а потом напроситься к нему под предлогом того, что поезда уже не ходят, или позвонить Мэй, они с ней давно не виделись. Он вздыхает и оборачивается к галдящей стайке однокурсниц. Хитоми замечает взгляд и улыбается ему. Или даже три варианта — думает Акихико. Акихико никогда не ухаживает за девушками, как галантный кавалер, как это сделал бы Харуки, он с ними просто дружелюбен и открыт. Они цепляются за это простое отношение, или, может, за его подкачанный торс, или пирсинг в губе. Или чёрт знает ещё по какой причине. Акихико холоден с девушками, но они всё равно ведутся на это, даже сестра Уэноямы. Максимум, что он может предложить им, — это хороший секс, молчаливые уши для их бесконечной болтовни и ночь в крепких объятиях. С той же легкостью, с которой он оказывается в их постели, он мог бы дружить с каждой из них. А мог бы закрутить мимолётный роман, вот только с этим сложнее, потому что обычно после они плачут и злятся. Акихико не любит женских слёз. Он бы предпочел вообще ничьих слёз не видеть. Он всё-таки выбирает Мэй, с ней проще: она старше и всё прекрасно понимает. И даже приплачивает ему за свидания. В её квартире уютно и свежо, есть хороший алкоголь и крутая кофеварка. Акихико хочет остаться у неё на ночь, но не может перестать думать об Угецу, о его скупом сообщении, что повторяется каждый раз слово в слово. Акихико думает о нём, когда целует Мэй, думает, когда ласкает её, пропуская мимо ушей сладкие стоны, думает, когда она на коленях между его ног. Угецу не идет у него из головы, мысли о том, чем он там занимается в тёмной комнате на их общей постели, выгрызают мозг, заставляя сжимать зубы. Акихико никак не может кончить, и наверное, ему повезло, что Мэй принимает это за особую сексуальную выносливость. Акихико планировал остаться у Мэй, но он у неё и пары часов не проводит. Не объясняется, просто одевается, даже не заглянув в душ, и уходит. Мэй в ответ и плечами не пожимает — она получила, что хотела, и в общем-то явно осталась более удовлетворённой их близостью. На улице только начинает темнеть, метро ещё работает, и Акихико добирается довольно быстро. У дома припаркована чужая тачка, и он замирает, не решаясь открыть дверь. Вряд ли он сможет оправдаться тем, что не увидел сообщение. Тогда какого чёрта он приперся? Угецу ведь не лезет в его дела, и Акихико, вроде как, тоже не лезет. Они не в отношениях, они расстались уже сто лет назад, и можно было бы сказать, что они живут вместе просто как близкие друзья. У Акихико и правда нет никого ближе и дороже Угецу. Вот только просто лишь друзья не спят в одной постели. И получается, что друзья они всего несколько раз в месяц, когда Акихико не ночует дома или Угецу просит его об этом, а всё остальное время… Как это называется? Да хрен бы Акихико знал! Он открывает дверь, шумно гремя ключами, и громко топает, спускаясь вниз. Он надеется, что это заставит оторваться друг от друга тех, кого он застанет в спальне. Ему бы очень не хотелось лицезреть кульминацию процесса. Ему, если честно, вообще не хотелось бы видеть ничего. Ему хотелось бы остаться у Мэй, крепко спать в её постели и не думать об Угецу. Раньше у него отлично получалось. А может, и не так отлично, просто терпения почему-то было больше. Угецу ему не принадлежит, доказывает это Акихико с завидной регулярностью, но тогда отчего же Угецу всегда стонет под ним так отзывчиво и самозабвенно? Какого чёрта лезет к нему в постель, возвращаясь с гастролей, даже не раздевшись? Какого чёрта так искренне смеётся и так тепло улыбается ему? Какого чёрта Акихико так больно?! — Господи, я же просил, — недовольно тянет Угецу, прикрываясь простынёй. Другой парень выглядит ошарашено и смущённо. Он не раздет полностью, а значит они ещё не дошли до главного. Акихико должен бы быть рад, но он злится только сильнее, понимая, что это хмырь раздевал Угецу. Или Угецу разделся сам? — Ты, — Акихико обращается к парню. — Вали отсюда. Парень в растерянности, он явно не понимает ситуацию до конца. Может, он оказался здесь на месте тайного любовника, но Угецу не выглядит застигнутым врасплох. Зато агрессивный настрой ревнивца не вызывает никаких сомнений. — Акихико, — в голосе Угецу всё ещё недовольство и лишь капли раздражения, — прекрати этот цирк. — Тебе помочь? — Акихико Угецу игнорирует, обращаясь только к его любовнику. Будто и нет здесь Угецу, из-за которого вся эта сцена. Парень всё-таки поднимается с кровати, застегивает брюки и, подхватив свою рубашку, собирается уйти. Угецу тоже встает с кровати, не стесняясь теперь своей наготы. — Что ты тут устроил? — спрашивает он у Акихико. — Это тебе лучше уйти. Мы же договаривались. Он делает пару шагов в сторону лестницы, и Акихико не уверен, хочет ли Угецу догнать своего любовника, но не собирается допускать этого в любом случае. Он хватает Угецу за локоть и не даёт ему идти. — Планы поменялись, — рычит Акихико низким голосом, глядя на него исподлобья. — Твоему дружку придется свалить. Они оба слушают, как тот поднимается по лестнице, копошится в прихожей, а затем хлопает дверь. Через пару минут с улицы раздаётся шум мотора заведённой машины. Угецу выдёргивает свой локоть из рук Акихико и устало прикрывает глаза. — Ты испортил мне вечер, — говорит он, проходя мимо и нарочно толкая Акихико плечом. — Что, чёрт возьми, на тебя нашло? Я не понимаю. Может, действительно не понимает? Угецу ровно относится ко всем его интрижкам и даже отношениям, которые длятся дольше пары недель. Иногда Акихико задумывается: ревнует ли его Угецу хоть к кому-то? Кажется, что нет. С кем бы Акихико ни трахался, с кем бы ни проводил время, чем бы ни увлекся — Угецу никогда не требует внимания больше обычного. Будто знает, что ни с кем и ни с чем не делит Акихико, что тот всегда вернётся. Угецу словно держит его своей рукой за горло — Акихико видит это в его глазах. У Акихико всё совсем по-другому. Он даёт Угецу свободу, которая тому нужна, он позволяет ему всё, что хочется, и не ставит условия. Но он всегда, всегда делит его с кем-то ещё, с чем-то ещё. У Угецу есть то, что принадлежит Акихико, то, чем он жаждет обладать. Но он никогда это не получит. Акихико хотелось бы думать, что он переехал к Угецу, когда тот предложил помощь в непростой период, и больше ничего. Но непростой период позади, а он всё ещё здесь. Делит с ним сигареты, музыку, постель. Дышит с Угецу одним воздухом. Акихико больше не любит его. Он им неизлечимо болен. И это рецидив. Акихико не позволяет Угецу уйти, швыряет его к стене и прижимает рукой поперёк груди. Вдавливает в стену всем своим телом, вдыхает его запах — волосы пахнут так сладко, в них запутался едва уловимый дух давно выкуренной сигареты и испарины, выступившей на шее. Акихико утыкается носом ему в шею и вдыхает ещё; здесь пахнет острее — их общей постелью, влажными снами и тихими вздохами. Угецу хочет оттолкнуть Акихико, но это только жжёт того сильнее, он пытается Угецу поцеловать. Угецу не даётся. — Прекрати! — хмурит брови и отворачивает голову. Акихико держит его за подбородок и впивается в губы. Он вжимается в Угецу сильнее и ползёт рукой по его груди вниз, оглаживая бок, живот, задерживаясь на бедре. Угецу горячий, словно вынырнул из адского озера на самом дне преисподней, упирается в него руками, сминая пальцами футболку, и Акихико хочет эти пальцы у себя на плечах, на бёдрах или внутри. Он хочет содрать с себя одежду, чтобы быть равным Угецу, открытым перед ним. Но он и так сейчас открыт, впервые за долгое время так нараспашку открыт, будто рёбра переломаны. На его жёсткие поцелуи Угецу не отвечает, но ему приходится открыть рот, чтобы дышать под этим напором, и Акихико тут же пропихивает туда язык. Угецу кусается. — Отпусти, — шипит он. Не хочет отвечать — не надо, Акихико привык к его закрытым дверям. Он целует шею под подбородком, лижет от ключиц до самого уха, обхватывает мочку губами, жарко выдыхает и вновь возвращается к поцелуям, оставляет яркие следы на нежной шее. Он чувствует, как кожа под его руками покрывается мурашками. Гладит по спине, по пояснице, царапает вдоль позвоночника. Он трётся об Угецу и прижимается пахом к его стоящему члену. Может, это дружок его так постарался или у Угецу встал только теперь от этой бескомпромиссной атаки — Акихико не заметил. Акихико знает, где трогать и как, он изучил Угецу уже слишком давно, но в этот раз его действия давят, высасывают жизнь, бьют так больно, что им обоим бы анестезию. Если бы он знал, где у Угецу душа, он бы выгрыз её сейчас зубами, не раздумывая и секунды. Чужое сердце стучит громче собственного, а Акихико будто нечем дышать. Ему нужна свобода, свобода и вдохнуть, но этого не будет. Он тонет. Он дёргает руками так нервно, словно их оплело уже водорослями и тянет на дно, а он всё ещё надеется вырваться. Он дёргает ими, чтобы вцепиться в бледное тело, в бёдра до синяков, в ребра, скользя по ним пальцами, дико, будто в приступе паники. Он жмётся сильнее, закрывает глаза и целует, везде, где взбредёт в голову, он сжимает Угецу в объятиях так сильно, что решил бы уже, что задушил, если бы не слышал его отчаянное, громкое дыхание. Акихико знает, что если сейчас отпустить, Угецу уже не сбежит. И он отпускает. Угецу молчит, не двигается, не комкает его футболку и не отталкивает. Смотрит в глаза — держит за горло — и Акихико больше не знает, как остановиться. Его рука скользит Угецу между ног. — Нет, — Угецу вздрагивает и вновь пытается его оттолкнуть, — нет, не надо! Он там внизу весь влажный и скользкий от смазки — Акихико так и знал, что что-то голубки уже успели, и его выворачивает наизнанку от того чувства, что кто-то другой прикасался к Угецу. Пальцы проскальзывают внутрь легко и очередное «нет» тонет в задушенном стоне. Угецу утыкается лбом ему в плечо и цепляется руками, чтобы не упасть. С каждым движением Акихико он подается навстречу и захлебывается собственным дыханием. Акихико рвёт на части от мысли, что кто-то делал уже с ним такое — сегодня, может, вчера или на прошлой неделе — и кто-то будет ещё. Всегда будет кто-то ещё. Что-то ещё, как будто Угецу мало его одного! Угецу другой, не такой, как все люди, он чувствует слишком остро, слишком сильно, слишком много. Акихико всегда думал, что не сможет утолить жажду этого сердца, что как лесной пожар поглощает всё вокруг, думал, что не сможет заглушить боль одиночества, оставляющего после себя лишь пепелище. Не сможет понять и почувствовать так же ярко. Но тогда что это у него сейчас внутри? Расширяется, ползёт по венам и рвётся на волю? Хочется кричать или вспороть себе плоть, чтобы оно вырвалось наружу, выплеснулось, вылилось, сгорело, ушло, пожалуйста! — Ты мой, — выдыхает он в спутанные волосы, пахнущие умирающим сигаретным дымом, опрокидывая Угецу на кровать. Он хочет добавить «навсегда». «Я хочу тебя», «не хочу», «отпусти», но он молчит. Акихико молчит, не смотрит на Угецу, грубо хватает его за бедра, подтягивая ближе, и резко входит. Пожалуй, слишком поспешно, слишком неосторожно — Угецу вскрикивает и закусывает нижнюю губу. Не закрывает глаза, смотрит на Акихико и изо всех сил старается не издавать ни звука, но не сдерживается и громко выдыхает. Комкает пальцами простыню, будто пытается удержаться в этой реальности. Сумасшедший темп отбирает все силы, выкручивает сердечный ритм на максимум и оглушает. Хочется, чтобы это кончилось скорее. Чтобы никогда не кончалось. Акихико хочет проникнуть глубже, хотя физически это уже невозможно, хочет оставить свой след — внутри, везде — бьётся, как будто это какой-то ритуальный обряд. Но вряд ли этот обряд освободит их обоих — утянет на дно, ниже, где темно и душно, так душно и невыносимо, что и представить невозможно. Акихико суматошно ласкает Угецу, выбивая из него дрожь и стоны наслаждения. Руками, губами, языком. Нежно, грубо, с упоением. Так, чтобы сказать: то, как я хочу тебя, — это не любовь. Звёзды загораются, гаснут, падают с небосклона. Всё это где-то там, в том мире, где их обоих сейчас нет. Всё это где-то там, где им места нет. Утром Угецу будет улыбаться и воровать первую сигарету Акихико, как обычно. Утром он ни словом не обмолвится о том, что произошло между ними ночью. Утром он не будет обращать внимания на яркие засосы, которые местами больше похожи на раны, разве что свитер выберет с высоким горлом, чтобы выйти за едой. Утром он будет тёплым, родным и счастливым, ворчливым и беспощадным в своей критике, открытым и откровенным. Потому что то тёмное, что срывает сейчас Акихико крышу, рвёт глотку изнутри, живёт в Угецу так же, как и в нём. И они оба давно утонули на дне этого подвального мирка, куда не проникает солнце. Где они заперты только вдвоём и не могут отпустить друг друга. Где они не умеют дышать.