Богохульство

Невесомые лепестки сакуры то и дело залетали через приоткрытые, пересохшие губы. Город непроглядной ладонью покрывала ночь. Быстрые, но еле слышные шаги тревожили острый воздух резиденции Сёгуна; поднявшийся из-за пролетавших мимо преступников ветер развевал флаги с торжественными эмблемами Электро. Ворвавшиеся нарушители вечного порядка бежали по ступенькам вверх, не оглядываясь на нежные розовые деревья и волшебные сады. Учащенное от бега дыхание прервалось насовсем, и Казуха в изнеможении остановился. Сердце било тревогу где-то на уровне ключиц, не пропуская в уши других звуков; азартный свет в глазах стремительно потемнел. Самурай, согнувшись вдвое и созерцая свои запылённые сандали, старался как можно тише прокашляться и подавить опасную тошноту. Ему срочно требовалась передышка. «С каких пор я так быстро устаю?» — в недоумении спросил у себя ронин, медленно поднимая голову и быстро-быстро моргая, чтобы развеять странное помутнение зрения. Высокомерно глядели сверху вниз роскошные здания, возведённые великими трудами целые тысячелетия назад. Строгой плиткой были вымощены все императорские владения. В одном из зелёных уголков пруд невинно сиял кристальной чистотой, в нем игрались резвые, разноцветные рыбки кои. Раздался обескураживающий смех, обладатель которого, по-видимому, отчаянно пытался его заглушить. Но получилось так себе: скоро всю резиденцию Сёгуна, «Тэнсюкаку», заполнили звонкие переливы приятно низкого голоса. Они прокатились через аллеи, зарылись в песчаные тропинки и даже осели на фиолетовых сводах крыш, как притягательные вспышки приближающейся грозы. — И ты в такой форме собрался идти со мной на дуэль? А сколько было «мудрых» слов, сколько искр в глазах и убеждения! Казуха, ты, — Томо оперся руками о колени, чтобы не упасть от хохота, — ты настоящий обманщик! Самурай наконец восстановил дыхание, и назойливые хрипы в горле ушли вместе с тошнотной. Он осторожно выпрямился, стараясь справиться заодно и с дурманящим головокружением. Но как только он ясно увидел перед собой высокую фигуру в развевающемся широком плаще, сверкающие в задорном взгляде электрические разряды и высокий хвостик пушистых волос, симптомы возвратились с удвоенной силой. «Я, кажется, понял, из-за чего мне так трудно дышать». Томо прекратил смеяться и обеспокоенно приблизился к ронину, обхватив вздымающиеся плечи своими большими ладонями. С приближением возвышающегося над ним силуэта щеки Казухи опалило багряным закатом. Невероятная разница в росте всегда очень захватывала его. И все же, самураю было ужасно страшно. Именно это чувство отняло у него последние силы. Ощущение безысходности и присутствия смерти поблизости заставляли коленки подгибаться, а взор лихорадочно метаться в поиске одного только мимолетного образа этого помешанного, самого безрассудного человека. Несколько дней назад Томо рассказал о своем желании сразиться с Сёгуном Райдэн, и его невозможно было переубедить ни словами, ни угрожающими действиями. Они не собирались даже обсуждать шансы в этой дуэли, оба выразительно молчали, прекрасно понимая, что Томо из Тэнсюкаку не вернётся. Притаившаяся перед великой потерей природа, непоколебимая резиденция Баал, отсутствие звёзд на небе — всё вокруг говорило о скором прощании. И как же они проводят их последние дни наедине? Угождая ещё одной смертельной и попросту глупой затее этого самонадеянного дурака, разумеется. «Неужели борьба за свободу ему дороже, чем вся жизнь? Чем… я?» Казуха через силу приподнял голову и болезненно, пристально начал всматриваться в красивое лицо Томо. Чувства, ни разу не обозначенные вслух и не требующие никакой взаимности, ярким лучом освещали тёмное будущее, покуда ронин забывался в чертах друга. Его светлые брови и волосы, дерзко вздёрнутый нос, беззаботная улыбка. Самурай был уверен, что видит это всё чуть ли не в последний раз. «От этой любви так нехорошо на сердце». — Ты в порядке? — Томо потряс Казуху, почти приподняв его над землей, как маленького ребёнка. Погружение в глубокие, тяжелые мысли, которое часто случалось с его напарником в последнее время, сейчас было совсем некстати. — Скоро смена патрулей, и тогда мой знакомый уже ничем не сможет помочь. Или ты решил здесь остаться, в императорских покоях? Эх, поэты, такие романтики, — парень мечтательно вздохнул и поправил слезший с правой руки браслет, задевая кончиками пальцев бледную шею Казухи. Нарочно ли? Ронин вздрогнул, но пришёл в себя и тихо улыбнулся. Прикосновения любимого человека всегда успокаивали безотказно. — Все хорошо, Томо. Я просто… Недалеко послышалась перекличка солдат, и магия момента вмиг рассеялась. Многозначительно кивнув друг другу, друзья молниеносно взлетели вверх, продолжая свой неистовый подъем. Свистело в ушах низкое небо, золотые колонны хороводом мелькали перед парой фиолетовых и алых глаз. Длинный шарф извивался за плечами Томо, шелестело кленовое кимоно Казухи. Парни были совершенным дуэтом — они превращались в единое целое, когда работали вместе. Синхронные вдохи и выдохи, перекликающиеся движения рук и взмахи плащей, словно бьющихся крыльев. Ужасающе было даже предположить, что хоть кто-то в этом мире сможет разделить их. Спустя пару минут они достигли главного храма, где запиралась от внешнего мира, размышляла о вечности и медитировала Всемогущий Сёгун. Напарники нервно переглянулись, осознавая, что пути назад теперь нет. Величественность резиденции обычно вселяла страх в людей, почти религиозную боязнь, но только не в этих двоих. Они уже не перед чем бы не остановились. Грозные символы Электро разочарованно и жалко трепетали перед до сумасшествия отважными друзьями. У входа их встретил знакомый Томо — Такэси, служащий телохранителем Баал. Он, проклиная себя на вечные мучения за предательство Архонта, все-таки боязливо и настороженно впустил преступников внутрь, поддавшись на благодарные улыбки и великую цель Томо, которой верил весь истощенный народ Инадзумы. Сёгун в тот день вместе с огромной частью дворцовых солдат отправилась на церемонию в честь удачного начала Охоты на Глаз Бога, поэтому все риски быть пойманными свелись к нулю. Друзья были не только отличными партнёрами, но и искусными стратегами. Оказавшись внутри, Казуха оторопел от представившейся картины. Будь он почтенным гостем Тэнсюкаку, он бы бродил по резиденции часами, впитывая самобытный запах своей Родины из каждой трещинки в полу. О королевском убранстве, колоритном сочетании цветов и материалов этого дворца хотелось написать бесконечное количество хайку… но у них не было бесконечного количества времени в запасе. — Не засматривайся. Помнишь, нам нужно на самый верх, — Томо задумчиво повертел браслет в руках, осматриваясь и придумывая на ходу очередной план. — А! Через ту террасу ты поднимаешь нас ветряным потоком наверх, а со второго этажа можно по крышам пробраться на третий. — Прости, что отвлёкся. Я с детства хотел побывать здесь, — виновато взмахнул красной прядкой Казуха, рассмеявшись. — Мечта каждого инадзумского ребёнка, знаешь ли. Пошли, нельзя медлить, сам же сказал. Томо умиленно наклонил голову и потрепал ронина по волосам. Иногда он неожиданно терялся в самых обычных поступках и словах друга. Настолько, что хотелось положить его себе на грудь, как котёнка, и ни на минуту не отпускать от себя. В нем было столько простой искренности, естественности, честности, доброты и силы… Как же невыносимо сложно было навсегда покидать этого человека. Пришло время действовать. Хоть они и старались придерживаться идеального преступления, но все же оба шутливо соревновались друг с другом: кто незаметнее перебежит коридор или кто изящнее перепрыгнет с одного балкона на другой. Они несдержанно хихикали и завороженно следили за отточенными движениями своего партнёра, вызывающе оглядываясь. Удовольствие от командной работы и какое-то необузданное веселье в настолько серьёзных обстоятельствах перерастало в безумное наслаждение. Бежав по скрипящей черепице крыши, они убегали от жестокой реальности, от неизбежного расставания. Обоим отчаянно хотелось, чтобы эта игра в неведение длилась вечно. Однако Казуха создал последний ветряной вихрь, случайно взметнув спрятавшиеся между черепицами лепестки сакуры и устроив розовый дождь. С лёгкостью он поднял себя и Томо на самую верхнюю террасу, в сердце Тэнсюкаку, откуда открывался сказочный вид на всю Инадзуму. Наивные в своей фальшивости игры были закончены. — Как же я жаждал увидеть это своими глазами! — Томо сорвался с места и неотрывно впился всем своим существом в родной город, прелестный остров Наруками и сердитую Каннадзуку. Его обмотанные бинтами пальцы нещадно вцепились в ограждение цвета красного клёна, и, казалось, парень сейчас сломает его ко всем чертям, открыв объятия навстречу гордой Инадзуме. В воздухе колыхался ни с чем не сравнимый запах традиционных блюд, гармонируя с еле заметным ароматом трогательных розовых лепестков. Заманчивые вывески ресторанов пестрели соблазняющими красками, и люди против воли заглядывали в них во время ночной прогулки. Шелестели старыми страницами книги издательского дома, спеша рассказать свою историю каждому встречному человеку. Священная Сакура, нежно улыбаясь, покачивала широкими ветвями и одаривала жителей своим небесным благословением. Древние духи весело танцевали в таинственном лесу Тиндзю. Трубили в гортанный горн солдаты из Каннадузки, пытаясь перекричать неустанный дождь. Жизнь плавной рекой, бурным ручьём лилась по стране. Ладонь безлунной ночи продолжала ласково обволакивать любимое всей природой место. Казуха знал, что другу нужно побыть наедине с этим видом. Он тоже любовался открывшейся им безграничной красотой, облокотившись об деревянную стену с неизменной эмблемой, но спокойно, размеренно, издалека. Ронин никогда не переступал черту в своих страстях, если дело, конечно, не касалось Томо. Будучи в очень близких отношениях с тонкостями мироощущения, самурай через некоторое время почувствовал беспокойную ауру, медленной тенью поглощавшую пейзаж внизу, всю резиденцию и силуэт в застывшем из-за безветрия плаще. Пока напарник неподвижно замер, впитывая в себя рутинную и одновременно необыкновенную жизнь города, тревога передалась и самому Казухе. От скрипа половиц под дрожащими ногами по спине пробежались неприятные мурашки. В предвкушении чего-то судьбоносного и решающего всё вокруг оцепенело, и парень начал серьезно волноваться. — Скажи, наконец, зачем мы пришли сюда? — самурай перевёл взгляд на друга, всё так же одержимо царапающего хрупкое ограждение. Через волны беспокойства Казуха все-таки подметил, что сзади хвостик Томо выглядел объёмнее, пушистее, ещё привлекательнее. Когда-нибудь Казуха обязательно научится делать такие. За время недолгого молчания Томо успел высмотреть каждую знакомую узкую улочку, различить голоса неустанных торговцев, прислушаться к шёпоту Священной Сакуры, мяуканью кошек и проникнуть в молитву маленького мальчика. Он не был ярым ценителем прекрасного, но Инадзума с высоты птичьего полёта глубоко поразила его. Яркие фонари ночного города осветили душу, убив все сомнения до единого. «Я буду бороться за это. Неважно, что я уже проиграл». — Я хотел увидеть Инадзуму глазами Всемогущего Сёгуна, — немного придя в себя, начал Томо, развернувшись лицом к собеседнику. — Надеялся понять её волю, и, может, даже принять её. Я хоть и отчаянный, но все равно ищу повод не покидать тебя, Казуха. Не покидать Родины, — он чуть сгорбился, признавая свою самую главную слабость. — Но этот вид… он убедил меня. Надежда с каждым словом покидала самурая все неумолимее. Бессознательная тревога переродилась в затмевающий все эмоции чёрный страх. Хрупкий образ друга начинал ускользать от него… — Я теперь не боюсь молнии. Я первый увижу божественную кару Райдэн и останусь жив. У меня хватит сил всё изменить, Казуха! — Томо с печалью в устах понимал, что друг ему не поверит, как бы он не старался. Но он только с ещё более безумным жаром продолжал. — Я обещаю тебе. Я вернусь, и, уничтожив к чертям волю Сёгуна, я отменю Охоту на Глаз Бога! Я сделаю всех этих людей вновь счастливыми. Я сделаю тебя счастливым! Казуха, посмотри же на меня. Ронин в смятении мотал головой. Чем больше Томо горячился, тем больше Казуха был уверен, что скоро его потеряет. Он скинул руку друга со своего дрожащего плеча, отшатнувшись. Перед ним как будто стоял живой призрак. — Нет, нет, нет… Самурай опустился на холодный пол с непоправимой тоской, в последний раз умоляя Томо не делать этого. Бессловесно, одними глазами и сложенными в молитве пальцами. На защиту Инадзумы мог встать кто угодно — даже он сам, Казуха, но только не его друг. Тот, кто путеводной звездой вел за собой, дарил непобедимую веру в лучшее одним только жестом, указывал дорогу света, не должен был умереть. Томо со вздохом сел рядом с измученным парнем, чувствуя огромную вину за то, что не знал, как его утешить. Он заглянул в его мокрые глаза, обмотал худую шею своим шарфом и положил воспалённую беловолосую голову себе на грудь. Эти заботливые действия означали непреклонный отказ. — Прости меня. Прости. Внезапно на чёрном, беспросветном небе засияли звезды. Одна за другой они зажигались, как фонари на улицах города, с грустью и вечной признательностью провожая в последнее путешествие. Две головы поднялись, наблюдая за театром бесконечных светил, их затейливыми созвездиями и редкими кометами, всего на мгновение, подобно молнии, разрезавшими небосвод. Казуха очарованно следил за необъяснимым, но таким чудесным прощанием природы, зная, что звезды сегодня засияли только для них. На душе сразу стало свободнее, и дорожки от горестных слез бесследно исчезли. Томо уже не хотелось отталкивать от себя. Совсем наоборот. Хотелось быть как можно ближе, ближе к нему. До онемения вдыхать его запах, совершенно обычный, но невыносимо особенный. Иметь право долго засматриваться на его по-детски самоуверенное, по-доброму насмешливое и немного загадочное лицо, потрескавшиеся губы и о, Архонты, такие глубокие глаза. Запомнить на всю жизнь изгибы его плеч, ощущение мягкости от волос цвета пшеницы. Чтобы потом вспоминать одинокими, долгими ночами не искажённое последними страданиями выражение, не обессилено упавшее на землю тело, нет. Казуха хотел в подробностях помнить цветущий здоровьем, как никогда живой и полный свежих чувств лик. Самурай всегда любил своего друга всей широтой неспособного ко лжи сердца, но только сейчас в шарф Томо хотелось ревностно зарыться с головой, а его прикосновения чувствовать везде, на каждой разгоряченной точке кожи. Не только на макушке. Томо почувствовал это. Его друг умел менять обстановку с обыденной на очень интимную по щелчку пальцев. Это иногда даже раздражало, но… сейчас это было так кстати. Ведь его губы почти касались взлохмаченных волос Казухи. Парень не знал, как он относится к ронину. Ощущать красивую и чистую любовь, не путаться в смешанных и мелких порывах было больше в стиле его напарника, и он всегда восхищался этим. Но сам Томо был слишком одержим великой целью, чтобы видеть своего друга, слышать его, понимать или хотеть понять его чувства. Эта задача была слишком сложной для простодушной и прямой натуры парня, и покуда уверенно укреплялась привязанность Казухи, задача становилась всё тяжелее. Но сейчас друга просто ужасно хотелось поцеловать. До дрожи в костяшках пальцев хотелось. Подарить ему ту близость, которую он жаждет, от которой изнемогает. Мыслить о Казухе в совершенно новом свете неожиданно оказалось приятным занятием. «Интересно… как будут звучать его хайку вперемешку со стонами?» Прерывающееся дыхание на его груди уже не только умиляло. Оно возбуждало. Эта ситуация начала смущать, будучи неловкой для обоих, ведь они слишком хорошо знали этот предательский румянец на щеках друг друга. Напряжение становилось всё невыносимее. Летний, свежий воздух теперь отдавал спёртостью. На террасе становилось слишком тесно… — Помнишь, ты предлагал мне помощь в дуэли? — тишина с визгом лопнула от томного голоса и плохо скрываемого желания. Казуха привстал, разрывая тактильный контакт, но устанавливая зрительный. Ещё более интимный. — Так вот… Я все ещё не позволю тебе присоединиться ко мне, ты не подумай. Но я, кажется, знаю, как унизить Сёгуна вдвоём, прямо здесь, — самурай судорожно сглотнул, — в её священной резиденции. Казуху даже передернуло от нетерпения, но на первый взгляд ненужные слова Томо так опьяняли… Оскорбить Баал, Всемогущего Архонта, в её же храме. Совершить богохульство с этим человеком, под неотрывным наблюдением пылающих фиолетовым огнём глаз. Как же до пошлости непристойно и чертовски сексуально. — Ради Семи Архонтов, — ронин осекся, усмехнувшись, — ради шести Архонтов, Томо. Это твоя очередная глупая задумка? Нас могут заметить, скоро светает. Сёгун уже наверняка на пути сюда, — Казуха принял невинно сомневающееся выражение, зная, насколько может заводить его сладкое притворство. — Значит, действуем немедленно. И как можно тише… Нам придётся хорошо постараться, Казуха, — приглушённый шёпот на выдохе наконец разорвал мучившее обоих напряжение в клочья, смыв все границы дозволенного. Нельзя сказать, кто из них набросился на чужие губы первым.