Богохульство

Невинный лепесток воздушно всколыхнулся с деревянного пола, покачиваясь, словно лодка на тихой воде. Цвет сакуры хотел неторопливо, плавно опуститься вниз, выставляя всей сказочной Инадзуме напоказ свою нежную красоту. Но ему удалось только испуганно упасть на раскрасневшийся лоб под точно такую же испуганную и еле слышную просьбу истерзанных губ: — Казуха… успокойся. Давай помедленнее, хорошо? На небе стала капля за каплей проявляться предрассветная дымка, мистическая и полная своей тайной жизни. Роса уже собиралась на кончиках пальцев жилистых деревьев, предавая приятную прохладу утру. Тишина была почти оглушающей, насквозь прозрачной. — Ты точно в порядке? Так громко дышишь. Уставшие и сонные солдаты сидели на потёртых ступеньках и вяло болтали ни о чем, даже и не думая о своей работе. Розовый город, чувствуя перенасыщение бурной ночной жизнью, впал наконец в желанную дрему. Для людей, природы — для всех распростер свои мечтательные объятия тихий сон. Для всех, кроме этих двоих. — Да… я и вправду увлёкся. Казуха очнулся, только когда увидел лепесток сакуры, трепетавший и вжавшийся от страха в лоб Томо. Он весь успел пропитаться влагой. Старательно пытаясь разобраться в том, что произошло за последние полчаса, самурай сполз с друга, на котором сидел верхом, и откинулся воспалённой головой на красные балки ограждения. Ему определенно было, чего стыдиться, и от этого неприятного чувства откровенная теснота в паху быстро исчезла. Наплевав на все запреты и на благоразумное предупреждение Томо о том, что надо быть тише, Казуха тогда просто накинулся на него. Остервенело, чересчур жадно, испугав парня до смерти. Об этом участливо рассказывали следы от глубоких укусов на шее, сбивчиво вздымающейся груди и даже на беззащитных запястьях. По багровым пятнам смущения на щеках Казуха догадался, что Томо никогда не представлял своего друга таким. Чистые и незапятнанные чувства, почти детская привязанность, испытываемые самураем на протяжении всего знакомства с напарником, кажется, в какой-то момент зашли слишком далеко. По взволнованному же лицу друга ронин внезапно понял, что он сам был невыносимо, непозволительно громким. У них попросту не было таких привилегий. «Что же происходит со мной?» Томо продолжал шокированно пялиться перед собой, цепляясь затуманенным взглядом за зубчатую крышу и отрывок темного неба. Не то, чтобы ему совсем не понравился такой Казуха: с разрушительными пожарами вместо спокойного костра глаз, резкий в своих смущающих действиях, а сам даже ничуть не покрасневший. Как раз-таки сжавшееся в комок, волнующее чувство в низу живота и бешеное сердцебиение говорили об обратном. Но это было до нехватки кислорода быстро и до головокружения страстно. Слишком, слишком грубо. Все же это был их первый, и, скорее всего, последний раз. Томо рассчитывал на сентиментальную ласковость, но никак не на дерзкую несдержанность. Поцелуи Казухи были напористыми и властными, такими, что Томо только изумленно успевал следить за вторжением горячего языка в свой рот, даже боясь как-то отвечать на него своим. Прикосновения требовательно жалили кожу, метко давя на чувствительные точки, так, что человек под Казухой от них извивался, плавился и превращался в пепел. Взгляд самурая не просто прожигал, он взрывал друга изнутри: в нем было столько одержимости и неудовлетворенного желания, что хотелось от него спрятаться или сбежать — никогда больше не встречать в толпе этот взгляд вновь. Поэт-романтик, преданный ценитель безвозмездных чувств и красивых слов, питался жалобными стонами, умоляющими о передышке и приглушенными в потной ладони. Распущенные белые волосы теперь выглядели так порочно… А ведь он даже не опускался ниже груди. Ронин заставлял Томо страдать одними мокрыми дорожками на плечах, действительно причиняющими боль укусами и своей странной усмешкой искривлённых губ. Самурай хотел полностью завладеть им, заставить подчиняться любому своему надрывному приказу и… лишить сил уйти от него. Казуха, сам того не замечая, продолжил до последнего рваного вздоха сражаться за своего друга, отстаивать его право на долгую, счастливую жизнь. Но столкновение происходило не на мечах и не с Сёгуном Райдэн. Парень бился с этим самым другом, без оружия, одними угрожающими поцелуями. Как же далеко он мог зайти в своём горе!.. Томо наконец привстал, ища сумасшедших ласк, летавших вокруг его тела всего минуту назад и так неожиданно пропавших насовсем. У него стояло крепко и больно, но, посмотрев расстроенному Казухе в потухшие глаза, он постарался забыть об этом. Дух захватывало от того, как ронин мог кардинально меняться в мгновение ока. Рядом скованно сидел, поджав губы тонкой, шелковой лентой, уже совсем другой человек. — Я слишком долго был влюблён в тебя. Думаю, теперь ты запретишь мне даже приближаться, — самурай выдавил слабое подобие улыбки, осознав причину своей пугающей страсти. Он все испортил. Абсолютно все. Кто может с уверенностью сказать, где кончаются глубокие, платонические чувства и слишком близкая дружба, а где начинается слепое влечение? Томо был не только вселяющим надежду, милым сердцу лучиком света — он был возмутительно притягательным. Парень уже давно хотел стать той самой соломинкой, которую друг беззаботно держал в зубах, когда был в особо хорошем настроении. Его смеющиеся глаза сметали все давно сложившиеся принципы самурая своим фиолетовым отблеском; его запах был острым и освежающим, и Казухе казалось, что он без потерь может заменить ему сам воздух. А тело Томо, оно… Стройное, красивое, до мурашек высокое, натренированное и рельефное. Идеальное. И он все это потеряет. Всего через несколько дней он уже не сможет дотронуться до еле заметного шрама, пролегающего тонкой полоской поперёк носа. Не вдохнёт особенный запах, не увидит потрескивающие искорки из-под светлых ресниц. Это осознание окончательно сломало Казуху, мешая смирению, заставляя бороться из последних сил, не оставлять попытки излечить безумство друга любыми способами. Он еще не был готов отпустить его. — Ты влюблён в меня? — Томо широко распахнул глаза, развернув закрывшегося, тяжело задумавшегося друга на себя. Для усиления вопроса он протянул немного дрожащую от холода руку к самураю, удивлённо раздвинув длинные пальцы. Ронин так любил этот простой жест. — А ты разве нет? — передразнил Казуха, уводя друга от каверзного для него вопроса. С Томо не было смысла такое обсуждать: он бы не понял, что по уши влюбился, даже если бы начал собирать траву наку и наивными букетами оставлять под чьим-то окном. — И да… прости за это, — парень несмело указал на отливающие малиновым разводы в области шеи, как бы не веря, что их оставил он сам. — Наверняка больно было. — Если только чуть-чуть, — даже не стараясь, показательно соврал Томо. Он, копируя позу самурая, навалился на трещавшее, ветхое ограждение. — В следующий раз кусай сильнее, устроим тренировку на выдержу. Их локти соприкоснулись, создав глухую вибрацию в пространстве. — Если ты не проспишь её, как обычно, — неожиданно искренне рассмеялся ронин, вновь открываясь другу. В тысячный раз поведясь на его светлую беспечность, заразительную уверенность в каждом движении и в следующем дне. На красивую улыбку тоже, конечно. «Нам придётся пережить расставание, но разве это преграда?» Трель первых птиц гордо заявила о полноправном наступлении раннего, зябкого утра. На сцену вступило то самое волшебное время, когда ещё ни одно существо не успело потревожить магию неторопливого ухода ночи. Солнце тоже не спешило занять место на водной глади небосвода. Медленно начали свою капель тяжёлые бусинки росы, стараясь растормошить сонную траву священной резиденции. Взбудораженность улеглась, и Томо с доброй ухмылкой вспомнил о несостоявшемся «оскорблении Сёгуна». Какая ребяческая, глупая и смешная, однако неописуемо соблазнительная идея. Томо навсегда запомнит ту свою фразу. «Сможет ли это дитя вообще жить без меня?» — заботливо задался вопросом парень, бессознательно понимая, почему ронин настолько сильно изменился за последние дни. Слушая высокие голоса райских птиц и разглядывая уставшего Казуху, он, может быть, в первый раз за свою жизнь ясно и без сомнений распознал вытекающее размеренным потоком из груди чувство. Нежность. Ни к чему не привязанная, ничего не доказывающая. Кристально простая и интуитивно понятная. Нежность к этому миниатюрному человеку: к его навострённым ушам, каждый момент ищущим основу для нового хайку; к обращенному в небо беспокойному взору, думающему и переживающему своей невинной душой только о нем, о Томо. Нежность к традиционной, но такой индивидуальной одежде с любимыми красными клёнами, к неглубоким следам под глазами от бессонной ночи, к потрескавшимся из-за ветра губам. Нежность. Плавно оторвав взгляд от кудрявых облаков, у которых он спрашивал мудрого совета, Казуха лишь уголками рта обозначил самую очаровательную улыбку, которую Томо только приходилось видеть. Самурай за время их молчания понял что-то очень важное, то, чего ему так не хватало для прощения друга. В алых глазах теперь нашлось место только для одного чувства — нежности, принеся наконец вечное успокоение обоим. Это была самая сложная и желанная победа в его жизни. Победа над самим собой. Солнце чуть показало свой раскалённый бок сквозь туманный занавес, а Казуха оказался в ногах у Томо. — У тебя лепесток сакуры на лбу, — ронин протянул худую руку и оставил ее висеть в пространстве, подгибая пальцы, спрашивая позволения. Застывшая ладонь после легкого кивка подцепила розовый лист одними подушечками, чтобы только предчувствие прикосновения осталось на коже. Поцелуй получился тягучим и бархатным. Успокаивающее ощущение мягких губ безграничным океаном облегчения разлилось по сердцу. Медленно, мучительно медленно, но так правильно. Одно только эхо момента сразу стало им намного дороже, чем сотни страстных засосов, оставленных Казухой накануне. Они разговаривали приятными касаниями, выражая все то, что не могли передать обычным человеческим языком этим холодным утром. Ведь ни одно хайку в мире не описало бы такую любовь. Самурай нехотя отстранился первым, через охватившую его негу заслышав приглушённую дробь снизу об деревянные половицы. Томо ещё немного продержал потяжелевшие веки закрытыми, представляя себе, насколько красиво они, должно быть, смотрятся. Здесь и сейчас, нежно целуясь в священном Тэнсюкаку, внимая отдаленной капели ледяной росы. Прощаясь друг с другом. — Томо, Казуха! Вы там? Если да, отвечайте сейчас же, вы меня и так очень подставляете! — стучал копьём по облупившемуся потолку Такэси, не имея понятия о том, где находятся и чем, черт возьми, так долго занимаются эти двое чудаков. — У меня будут большие неприятности, если я не буду знать, где вы! О, Святые Архонты… — Мы здесь, — с трудом проговорил Томо. Он попытался сконцентрироваться на взволнованном голосе и важной информации, которую тот собирался донести. Но вместо этого парень лишь прижал покорного Казуху к себе, зарываясь в его белые волосы и аккуратно отделяя кричащую прядку от остальных продрогшими пальцами. — Сколько ещё раз мы будем не заканчивать начатое? — неслышно рассмеялся Казуха, утыкаясь носом и расслабленно обнимая оголенные плечи друга. Он выдохнул в грудь Томо, позволяя ему самому разобраться в насущных делах. — Хвала небесам! — Такэси сменил интонацию на облегчённую и, судя по звуку, собирался залезть к ним, наверх. — Не поднимайся, — неожиданно громко отрезал Томо. — Мы… мы заняты разработкой плана. Извини, но нам никто не должен мешать, — он еле сдержал смешок в конце, глядя на хихикающего в его плечо самурая. «Просто превосходно лжёт, когда захочет» — промелькнуло в голове у почти засыпающего Казухи. Солнце стало приятно напекать макушку, но он все равно закрылся от него тёплым шарфом Томо. — Ээ… Ну, ваше дело, конечно. В толк взять не могу, правда, зачем вам было забираться на такую высоту, чтобы просто план разработать, — недовольно проворчал Такэси, не догадываясь, почему парни так резко выступили против его присутствия. — Ах, точно! — спохватился он, — я вот что пришёл. Можете не торопиться: Сёгун прибудет только к полудню. Но чтобы к тому времени и духу вашего здесь не было! Половина солдат, кстати, уже возвратилась, поэтому не приведи вас Архонт выдать себя. Томо несильно толкнул ронина, чтобы тот хотя бы подал голос. Иначе могло сложиться ощущение, что он забыл Казуху где-то на лестнице. — Мы поняли. Спасибо, Такэси, — как можно суше и ленивее буркнул самурай, состроив раздражённую гримасу и окончательно рассмешив этим Томо. Парень закрыл его рот ладонью, пока тот давился от беззвучного хохота. — «Спасибо, Такэси» — уже сердито передразнил телохранитель. — Никакого уважения к солдатам в наши дни… Удостоверившись, что Такэси, чья помощь была для них бесценна, наконец-то ушёл, нервно стуча копьём по полу, друзья так и прыснули со смеху, широко улыбаясь друг другу в лицо. Наивно было даже полагать, что сама судьба дала им ещё пару часов наедине, в сердце Инадзумы. Но им обоим очень нравилось так думать. Казалось, что границ между ними уже не существовало — было невероятно комфортно сидеть у Томо на коленях и дышать ему в шею. Сам Томо же немного смутился, разглядывая близкого в пространстве, но недосягаемого в мыслях друга. Искренний смех Казухи был так прекрасен: его закрытые веки и подрагивающие ресницы, доверчиво приподнятые брови… кроткая радость и несмываемый след печали, собравшийся морщинками у уголков глаз. «Может, я и вправду влюблён в него» — удивлённо, действительно в первый раз поймал себя на любовании другом Томо. «Что же, получается… он моя первая любовь?» Цвет сакуры невесомо облетел по воображаемому кругу резиденцию Сёгуна, заглядывая в тёмные окна и перешёптываясь с редкими порывами ветра. Ничего больше не боясь, он приземлился на скрипящий пол самой высокой террасы, ещё издалека завидя бесконечные чувства, белыми бабочками порхавшими вокруг двух очень дорогих друг другу людей. Лепесток умиротворённо покачал розовой головой, слегка улыбнувшись самураю и его другу. Сакуре всегда нравились поцелуи. — Попробуем ещё раз?