Богохульство

Ласковое море белоснежной пеной разбивалось об тёплые берега Инадзумы. Оно словно обнимало страну, по-матерински заботливо согревая её острые рельефы волнами. Простывали в солёной воде морские водоросли и грибы; лунные левиафаны плескались под чистым небом, не подозревая, что мудрые рыбаки уже вышли в море. Королевство постепенно просыпалось, с воодушевлением начиная прекрасный в своей обыденности день. Отдохнувшая, набравшаяся сил и веры в будущее Инадзума снова была готова внимать безграничной нежности, которая громом лилась из резиденции, затопляя храмы и таинственные леса. Томо казалось, что они провели на этой террасе целую вечность, пристально разглядывая каждую особенную черточку друг в друге, боясь упустить или забыть малейшую деталь. Это было похоже на сказку, на чудесный, волшебный сон. Оба бы выбрали никогда больше не просыпаться, будь это так. Распухшие губы коснулись покрасневшего уха, вырывая из лёгких Казухи робкий вздох. Ещё слишком несмелый, но подающий большие надежды. Прошептав что-то неразборчивое и пощекотав чужую шею, Томо аккуратно прикусил мочку. Послышался более откровенный скулёж. Он давно знал чувствительные места самурая: нескончаемые совместные тренировки многое им друг о друге рассказали. — Помоги раздеться, — сдавленным голосом попросил ронин, окончательно отрезав все пути к отступлению. С какой же лёгкостью их могли увидеть здесь. Список ужасных последствий не поместился бы и на самой широкой, длинной скрижали, однако Казуха по своей воле прыгнул в две фиолетовые пропасти напротив. Выбираться из них сейчас просто не имело смысла. Медленно снимая слой за слоем традиционное кимоно и элементы самурайских доспехов, Томо старался каждый открывавшийся участок кожи покрыть воздушными поцелуями. Ронин в его руках размякал и забывался, опять становясь непозволительно громким. — Мхмм, мммм… — мычал парень, стихийно запрокидывая назад и снова поднимая растрёпанную голову. Томо прошибло током, когда он внезапно понял, что только он имеет право видеть несдержанность Казухи. Его уязвимость, потерю контроля, отсутствие непоколебимого спокойствия на лице. Эта вседозволенность опьяняла, сводила с ума. — Аааахм, Томооо… — когда горячий язык неторопливо гулял по груди, сложно было следить за внешней загадочностью. Казуха переходил на хныканье: мягких поцелуев было ужасно мало, и действия друга потихоньку превращались в сладкое мучение. Самодовольная улыбка сверху, наполовину закрытая пшеничными волосами, расцветала у него внутри ветвистой, торжественной сакурой. — Помнишь, что сказал Такэси? — Томо отстегнул пояс с тяжёлыми украшениями в виде кленовых листьев, осторожно опрокидывая самурая на спину. — Нам надо быть тише. Ти-ше, Казуха, — парень поблуждал губами около пупка, исподлобья любуясь виноватым выражением багровых глаз. — Пожалуйста, послушайся меня хотя бы со второго раза. — Кто бы говорил, — парировал Казуха, напоминая, что самому Томо сегодня уже приходилось глушить стоны в ладони. Из этого, конечно, ничего не вышло. Они были обречены на полный провал с самого начала. Ронин приподнял бёдра, чтобы ему помогли стянуть штаны и ярко-красные чулки. Наконец смогли расслабиться уставшие ноги. Сонный ветер прошёлся по голым ключицам и подтянутым ляжкам, вынуждая чуть съёжиться. Томо неторопливо снял с себя всё, оставив только сияющий Глаз Бога в виде заколки на спутанных волосах. Самурай покрылся мурашками, заметив, как открыто облизнулся друг при взгляде на обманчиво хрупкое тело: их тренировки редко кончались в пользу Томо. Да что уж скрывать, никогда не кончались. — О, Святые Архонты, какой же ты… — без сожалений нарушил своё правило не упоминать Богов в речи Томо, разглядывая все более смущавшегося Казуху. Парень не учёл, что прекрасный вид снизу на его оголенный торс и без того вгонял в краску. Он взял две худые руки и прислонил бледные запястья к лицу, пылко прикасаясь к ним губами. Сквозь чужие дрожащие пальцы наблюдая за другом, Томо выдохнул ему в ладошки. Они почти всегда были обмотаны тугими бинтами, которые при пробуждении аккуратно накладывал самурай. А теперь, открытые и беззащитные, эти интимные для Казухи места вызывали трепетное восхищение. Он не знал, почему одни запястья ронина были притягательнее, чем сотни тысяч других людей, красивых и сексуальных, с кем он бесчисленное количество раз делил постель. Не выдержав жарких эмоций, он снова прильнул к раскрытым устам, будто говоря радостное «привет» другу. «Привет» — отвечал податливый Казуха, готовый на абсолютно любой способ быть ближе к Томо. Самурай, умудрившись не разорвать поцелуй, завёл руки за спину Томо и распустил высокий хвостик. Мягкие волосы спадали вниз так же небрежно, как он себе и представлял. Парень очень долго мечтал увидеть это вживую, а не в фантазиях. Увлёкшись трогательными, почти невинными касаниями, оба удивились, одновременно почувствовав недвусмысленно упирающийся снизу орган в живот нависшего Томо. Казуха почему-то не отвёл взгляд, а умиленно наклонил голову, забавляясь растерявшимся видом напарника. — То краснеешь каждую секунду, то смеёшься надо мной, когда… Совсем тебя не понимаю, — с серьёзной задумчивостью произнёс парень, отстраняясь, наивно надеясь разгадать сложную натуру самурая. На это могла уйти вечность, которой у них уже, к сожалению, не осталось. — Не отвлекайся, — вернул друга из прострации ронин, уже не в силах сдерживать ноющее и отдающее громким биением сердца в ушах возбуждение. — Долго мне ещё тебя жда..аах! Томо подчинился словам ронина и на пробу обхватил своей широкой ладонью давно требующий внимания член. В конце концов, кто он такой, чтобы перечить Казухе? Но смущение никуда не ушло. «Почему с ним я так волнуюсь? Словно мальчишка…» Самурай задержал дыхание и инстинктивно прикрыл рот кулаком, чтобы не поднять всю страну своим стоном, когда рука дразняще, медленно прошлась по члену. Он закатил глаза под убыстряющийся темп Томо, спрашивая себя: как, черт возьми, и когда его друг стал настолько хорош в этом? «Вот чем он занимался, пропуская тренировки» — усмехнулся про себя Казуха. Впрочем, язвительные мысли быстро исчезали из-за движений умелой руки, снова вызывая неопределённый скулёж. Имя Томо срывалось с губ уже на автомате, заводя жалобной интонацией обоих ещё сильнее. — Все в порядке? — наклонился к самураю парень, за слишком обессиленный вид которого он начинал беспокоиться. — Да… Не прекращай, — прошелестел ронин, снова себя теряя в глубине фиолетовых глаз. И в бесстыдных руках, конечно. Светлая любовь теперь идеально сочеталась с разрывающим изнутри влечением. Одинокие детали наконец сложились в единый, безупречно правильный пазл. Мечтать больше было не о чем, ведь все самые сокровенные желания уже сбылись. Томо, довольный изнеможённым лицом Казухи и вполне вознаграждаемый за свою работу, снова прикусил мочку, не сомневаясь, что этим он вызовет тихий, но такой хриплый и умоляющий стон… — Не хочешь быть сверху? — вдруг спохватился и прошептал на разгоряченное ухо парень, вспоминая, что он ещё не услышал прямого согласия, без спроса взяв контроль в свои жадные руки. Ему, в общем-то, было без разницы, в каком положении находиться — оба варианта привлекали одинаково сильно. — Почему ты думаешь, что нельзя быть снизу, и при этом.. — Казуха резко поднялся, молниеносно меняя позу, в который раз за день вызывая у друга удивлённо вскинутые брови и головокружение, — ..и при этом сверху? Томо недоверчиво покосился на стройные ноги Казухи, заманчиво обхватившие его бёдра. Руки доверчиво обвили шею и переплелись в замок на уровне вздымающихся плеч. Теперь они были максимально близко друг к другу — и он был совершенно не против этого. Не прекращать ни на минуту любоваться измученным от наслаждения лицом… Но парень старался думать не только о себе. — Вот так? Это неудобно, — с большим сомнением произнёс Томо, пытаясь найти объяснение в прикрытых алых глазах. — И больно. У нас даже смазки нет. «Была бы, если бы ты не забыл упомянуть, чем мы здесь будем заниматься» — опять усмехнулся про себя Казуха, попутно наблюдая за солнцем, уже совершившим путь на самую высоту голубой бездны. Восход кончился, но в городе до сих пор стояло нетронутое молчание. Его нарушали только солдаты, строгим шагом марширующие прямо под террасой, напевая величественный Инадзумский гимн. Легкие пальцы сжали пестрящую отметинами шею, успокаивая друга, уверяя его, что волноваться не о чем. — Я хочу, чтобы ты заботился обо мне, жалел, утешал, — честно признался самурай, разъясняясь с Томо едва ли не одними жестами. — Поэтому все в порядке. Только не торопись, — ободряюще улыбнулся Казуха, чувствуя все еще тревожный взгляд Томо на себе. — Хорошо, — наконец сдался парень. Он приложил палец к губам, в последний раз упрашивая друга быть тише. Группа телохранителей, как назло, остановилась прямо перед входом в Тэнсюкаку, оживлённо беседуя о чем-то. — Прости уж, — игриво промурчал Томо, совершая быстрое движение, — без этого никак. Его пальцы сразу стали мокрыми и липкими, когда Казуха послушно открыл рот и начал выводить на костяшках невероятные узоры. На вкус они были такими же, как и запах Томо — свежими и терпкими. Давя на язык и нёбо, нежные подушечки проникали все глубже, не давая поперхнуться, но немного затрудняя дыхание. Самурай старался не для себя одного — вспыхнувшие, словно цветки кровоцвета в поле, щеки друга ужасно мотивировали. Вынужденное безмолвие в настолько напряжённые моменты, во время которых вокруг них буквально мелькали смертоносные молнии, было довольно забавным. И не менее привлекательным. Это напоминало ту самую игру в молчанку, сохранившуюся с далекого детства между ними до сих пор. — Думаю, хватит, — с неприкрытым сожалением вытащил пальцы Томо, уже скучая по рисовавшему на его фалангах языку и стекающей по подбородку самурая слюне. Сдерживаться было чертовски трудно. В Казуху хотелось ворваться прямо сейчас, без подготовки, чтобы освободиться от дрожащего на ресницах желания. Перевозбуждение плохо сказалось на его внешнем виде, уничтожив таинственный образ — губы непроизвольно раскрывались, чтобы захватить больше кислорода, грудь поднималась часто и сбивчиво, каждый раз на выдохе соприкасаясь с телом Казухи, глаза потеряли своё дно, помутнев окончательно. Самурай, подметив состояние Томо, решил не упускать случай подразниться. Он «не нарочно» приподнялся, ягодицами проезжаясь по головке больно стоявшего органа, хлопая хитрыми глазами в ответ на вымученный стон. — Сейчас ты за это поплатишься, — ласково прорычал Томо, подставляя трясущуюся от волнения руку к аккуратной дырочке. Вместе с торжественным звуком гимна страны вечности первый влажный палец соскользнул внутрь, изменяя ровное лицо самурая в одно мгновение. Он вошёл до основной фаланги довольно легко, вырвав лишь единственное «ох» с губ Казухи. Дав притихшему другу немного привыкнуть, Томо несколько раз вытащил и ввел палец, все ещё слыша только неопределенное мычание. — Мне продолжать? — больше для вида осведомился Томо. Казуха обычно совершенно по-другому реагировал на боль, ему ли этого не знать. — Д-да… Самурай сморщил нос, когда друг решил добавить второй палец, и с болезненным хныканьем упал на плечо Томо. Ронин изо всех сил старался расслабиться, но ощущения внутри все равно были страшно неприятными. Пальцы с трудом проникли до костяшек и на пробу развелись в разные стороны. По возможности тихий всхлип разлетелся по резиденции и вспугнул райских птичек с крыши. Медленно сморгнув, Казуха заставил две блестящие слезы скатиться по груди друга. — Посмотри на меня, Казу, — Томо ткнулся в его шею, дыханием раздвинув копну волос и опалив побледневшую кожу. Он временно прекратил проталкиваться через сопротивляющиеся мышцы, смахивая свободной рукой влагу с рубиновых глаз, будто бы добывая из них драгоценные камни. — Я знаю, что больно. Осталось потерпеть совсем ничего… — парень чмокнул тяжело дышащего Казуху в обе щеки и уголками губ улыбнулся ему в ухо, — можешь обнять меня сильнее, вот так. Скоро ты… — Аааааааах! — неожиданно прогнулся в спине самурай, резко опрокинув голову назад и закатив горькие слезы обратно, в затенённые внезапным блаженством глаза. Томо нечаянно попал по простате и теперь облегченно созерцал изогнутые из-за неподдельного удовольствия брови ронина. Наслаждение, пусть даже через боль, помогло расслабиться, и двигаться занемевшими пальцами стало в разы легче. В воздухе запахло чем-то пряным: возможно, первые торговцы и владельцы ресторанчиков в плетёных корзинках понесли свежие продукты по пустым улицам, или жрицы храма Наруками развеяли душисто пахнущие травы по утреннему ветру, получив благословение от Священной Сакуры. Но Томо думалось, что вся сладость здесь исходит от томно закусившего губу Казухи. Теперь, когда нужная точка была найдена, парень старался метко попадать по ней как можно чаще, получая свою необходимую для жизни дозу изгибающегося в пояснице друга взамен. Недолго поёрзав на месте и издав ещё пару всхлипов, Казуха теперь вел себя почти нетерпеливо. Он сам насаживался на все три пальца, успевая втягивать напарника в глубокий поцелуй, пытаясь вылить, как из полного кувшина, на него своё удовольствие. Случайно возник новый метод глушения мокрых звуков — стонать прямо в рот Томо. И этот способ пока работал лучше всех. Ещё немного, и парень, впитывая в себя не произнесённые вслух крики ронина, точно бы умер от дурманящего возбуждения. — Мммхм, Томо, — спустя время выдавил, тратя последние запасы энергии, Казуха, — пожалуйста… быстрее. И друг с готовностью выполняет его просьбу, очарованный помятым голосом, который стал совсем неузнаваем. Приятные слуху, мягкие нотки теперь скрывались между высоких, надрывных мелодий, бесконтрольно и непрерывно издаваемых Казухой. Голос парня как будто был создан для таких песен наслаждения, превосходя в этом даже райских птиц. — Как бы я хотел слушать твои стоны, когда ты себя не сдерживаешь. Томо просто великолепно приспособился: безжалостно давил на комок нервов малейшим движением внутри, слегка царапая стенки, сводя самурая с ума. Казуха точно смог бы кончить от одних до костяшек входящих в него пальцев. За это самурая одновременно охватывала странная гордость, но стыдно тоже, естественно, было. Стыдно за свои переполненные любовью глаза, за желание чувствовать Томо абсолютно везде. Самураю хотелось окинуть мир его искристым взглядом, смеяться его распухшими губами, держать меч его уверенными руками. Стать своим другом. Построить ветхую хижину в большом сердце Томо и чувствовать себя там счастливо, безопасно. Писать там хайку о своей безусловной любви и сигналами посылать их в голову друга, чтобы прогнать ночные кошмары. Чувства ронина были настолько сильными и откровенными, что даже немного пугали. Но кто же знал, что чувство стыда может быть приятным? — Ещё, ещё… п-пожалуйста, — в смятении двигая бёдрами навстречу, беззвучно скулил парень, смущаясь от собственных непристойных слов и все же смотря Томо прямо в аметистовые пропасти. С этой стороны его просто пожирали взглядом, внимательно изучая каждую новую эмоцию и изменение интонации, ловили даже призвуки сломанных выдохов, все до единого. Хотя в стране стояло раннее, зябкое утро, а на равнинах лисицы прикрывали мордочку пушистыми хвостами, чтобы согреться, Томо внезапно стало нечем дышать. Ведь самурай накрыл его член рукой, начав лениво ласкать его в ритм гнущихся внутри пальцев. Ронин являл собой настолько горячую картину, что сознание взорвалась — жар подступил тяжёлым комком к горлу и вызвал сильное головокружение. Парень замедлился, изо всех сил пытаясь не выпасть из реальности и не покидать так нуждающегося в нем друга. — Вдохни глубже, — слабый, но постепенно переходящий в освежающий ветерок поток воздуха заструился из кончиков пальцев, красиво развевая мокрые волосы Томо. — Так лучше? Казуха обхватил руками горящее красными клёнами лицо, заглядывая в невнятную дымку раскосых глаз. Ничто не смогло бы остановить самурая, если Томо требовалась его помощь. Даже еле работающая из-за болезненного возбуждения голова. — Спасибо… намного лучше, — парень поцеловал нежные пальцы, жадно ловя прохладные дуновения на своих щеках и благодарно сияя улыбкой. Казуха и сам был как ласковый ветер, который в любой момент может превратиться в разрушительное, бедственное торнадо. Прочитав эту поэтичную мысль во взгляде Томо, ронин благосклонно наклонил голову и прикрыл довольные глаза. «Хвалит меня» — с детской радостью понял Томо, в тысячный раз склоняя друга в приторный поцелуй. Вызвав в чужой груди прилив нежности, он улыбнулся ронину в губы, бормоча и разбалтывая все свои секреты этому невероятному человеку. Когда градус спал благодаря силам Анемо, и Томо снова почувствовал в себе силы продолжать мучать Казуху умелыми пальцами, ему внезапно пришла странная идея. Он ещё никогда такого не пробовал, ведь от партнёра требовалось абсолютное доверие, чего было крайне сложно достичь. Томо, по крайней мере, это ещё ни разу не удавалось. Одна только мысль, что он сможет воплотить в жизнь свою давнюю фантазию, да еще и с Казухой, обдала парня волной жара и предвкушения. Свою веру в каждое слово друга самурай явно показывал языком тела, который не обманешь. Парень, твёрдо убедившись в полном, почти безумном доверии со стороны ронина, приготовился действовать. Однако… «Если я спрошу — не согласится». — Аааааахх-ммм! — пронзительный выкрик удачно потерялся в шее Томо. Казуха успел снова упасть на полюбившееся плечо, стукнувшись об него влажным лбом с прилипшими волосами. Только на этот раз боль была намного ярче. — Тооо-мооо… — ошарашенно уставясь огромными глазами на трещинки в полу, прошипел ронин, — что это было? — Ох… прости, — придя в себя и уже искренне сожалея о своём поступке, Томо левой рукой расцепил зубцы золотой заколки со своих волос и показал ее Казухе. Электро Глаз Бога сверкнул, отражая небо в приветливых солнечных лучах. — Я не подумал и я не… О, Боги… прости еще раз, — парень пребывал в полной растерянности от искажённого болью лица и собирался уже отшвырнуть прелестную заколку куда подальше, лишь бы никогда больше не причинить Казухе страданий. — Ужасная была идея, с тобой все хорошо? — Погоди, — самурай остановил в воздухе руку Томо, на лету перехватив Глаз Бога и сжав его в своих хрупких пальцах. — Попробуй ещё раз, только… не так сильно. Парень не просто был прав, когда почувствовал вселенское доверие в дрожащей фигуре ронина. Он был чертовски прав. От нереальной отдачи Казухи зрачки Томо неестественно расширились, так, что глаза стали наполовину чёрными. — Что ты такое говоришь? Тебе же было больно, Казу. Не соглашайся только ради меня. — Нет, я хочу, правда. Просто будь аккуратнее. Тебе ещё учиться и учиться, — успокоил друга Казуха, передавая и сжимая в чужой ладони заколку. Он действительно верил Томо больше, чем самому себе. Электрические разряды еле заметно покалывали, постепенно вызывая все меньше дискомфорта, изредка проходясь по коже мурашками. Совершенно новые ощущения давались Казухе с трудом, со слабым дыханием и каплями дождя в зажмурившихся глазах. Но слишком скоро его личные молнии из длинных пальцев внутри обострили восприятие парня до предела, создав безумно сладкий, мучительно приятный вкус наслаждения на кончике языка. Что-то никем раньше не опробованное происходило с ронином, всхлипывающим от сумасшедшей чувствительности всего тела. В такт трём острым костяшкам и нарастающих в силе разрядам, снова и снова попадающим по простате, Казуха пестрел сначала смертельной бледнотой, а затем багряными листьями. Они танцевали вальс у него на щеках и в полузакрытых глазах. Первым человеком в мире открыв это волшебное ощущение, парень чуть ли не представлял себя Богом, спустившимся на землю ради близости с простым смертным. «Красивое бы получилось хайку…» — не переставая убивать стоны в губах друга, подумал самурай. Он все ещё восхищался волосами напарника, не упуская возможности глубже зарыться в них носом. — Как же хорошо, Томо-оо… Даже в этой атмосфере вечного наслаждения, туманом окутавшей всю Инадзуму, в сознании Томо зародилась невнятная мысль, неприятное предчувствие. Тревога мерзкой рябью прошлась по содрогающимся внутренностям, когда парень посмотрел на своего друга и понял, что ради него он мог бы пожертвовать всем миром. «Это как-то неправильно». Он попытался отогнать смутное наваждение, прижав ёрзающего Казуху сильнее к себе, крепче приобняв свободной рукой за тонкую талию. Электрические разряды скоро прекратились. Пальцы осторожно вышли из самурая, издав очень пошлый звук, почему-то привлёкший недоумевающих солдат внизу. Казуха недовольно повёл носом и без усилия, но с возмущением полоснул ногтями шею друга. Он почти достиг пика, не страшно, что всего-то от трёх пальцев и их фиолетовой магии. Его так жестоко не довели до желанного конца… Пустота внутри показалась почти болезненной, и парень уже хотел самостоятельно, без помощи опуститься на член друга. Но, заметив пятна печали в глазах напротив, ронин вмиг превратился в само внимание. Что-то было не так. — Рука устала, — ответил на молчаливый вопрос Томо, действительно встряхивая занемевшей кистью. — Да и должен же я быть вознаграждён за свои старания. Беззаботная улыбка и игривые подмигивания убедили Казуху, и тот решил, что непривычная печать грусти на любимом лице ему просто почудилась. Он бы очень огорчился, узнав, что безупречному умению скрывать эмоции Томо научился именно от него. — Тебе надо больше тренироваться, друг мой, — нравоучительно произнёс Казуха, кивая головой. Томо показательно закатил глаза, чувствуя себя в разы лучше после звука родного голоса. — Тогда не медли. Оба были уже на грани, когда Казуха с облегченным всхлипом, свободно опустился на всю длину члена Томо, хорошо растянутый, с широко открытым влажным ртом в предвкушении яркой развязки. Острый слух парня смог уловить момент, когда друг тихо ахнул, разжигая костры на уровне его щек. «Он заслужил» — хитро ухмыляясь, подумал Казуха. Чуть-чуть дав себе привыкнуть к ощущению заполненности и восстановив дыхание, парень неожиданно сорвался на дикий темп. Он до боли сжал ягодицы друга сильными ногами и упёрся ладонями в его вспотевшие коленки. Такая позиция была идеальна, особенно для Томо, о чем Казуха был прекрасно уведомлен. Пришёл черёд напарника изнывать и скулить. — Ааа-ааах, что ты… Тише, я же скоро… — Терпи-ииии. У самурая слишком грязная ухмылка гуляла ветром по губам, внутри него было чересчур горячо и до потери сознания узко. Не кончить прямо сейчас было трудной задачей. Томо лихорадочно обхватил чужую талию, помогая подниматься и опускаться максимально низко, так, чтобы слёзы удовольствия блестели на ресницах. Через бешеный стук сердца в ушах он различил какое-то нечеловеческое, утробное рычание. Кто из них двоих издавал его, понять было невозможно. Запрокидывающий голову, не дающий красивым стонам вырваться наружу Казуха казался ненастоящим, нарисованным или выдуманным, искусством его собственного воображения. — Зови меня по имени, прошу. — Казуха-ааа… Ох, Казуха, ты ведь б-был прав. Я до безумия влюблён в тебя. Время словно остановилось: лепестки Священной Сакуры вдали замерли и притаились; пригород не оживляла резвая беготня детишек и причитания их грозных родителей; многовековые здания резиденции с гордой осанкой наблюдали за ними, не шевельнувшись. Единственный слабый поток воздуха вокруг друга заботливо создавал Казуха, но и он часто, со свистом исчезал, аккомпанируя осипшему голосу. Время остановилось только для них, чтобы Томо вдоволь налюбовался очаровательным в своём сладостном страдании другом, а Казуха увидел, какими глазами его заветная мечта смотрит на него. Неистовые толчки, полные обожания глаза, душный воздух, поцелуи в лоб — все смешалось в единый танец. Пусть вся Инадзума завистливо и гордо наблюдает за ними, пусть всемогущая природа потакает любому их желанию, пусть чертов Сёгун смотрит на них достойным одной жалости взглядом. Чувствуя своё поражение в битве с этой бесконечной любовью. Руки самурая уже обессилили, а на ногах Томо под давлением пальцев появились заметные вмятины. После самого сильного толчка и заветного попадания в нужную точку, Казуха кончает первым, вдруг распахнув пламенные глаза и охваченные огнём ресницы. Оргазм мучительно медленно разлетелся по телу, разрушая своей силой деревни, города, целые страны. Друг трепетно впитывал дыхание купающегося в блаженстве ронина и ругал себя за то, что не догадался взять фотокамеру. Казуха трясся, невыносимо сжимая член Томо внутри себя, безмолвно шепча то, что никто другой не смог бы различить. Кроме самого Томо, конечно. — Я тоже люблю тебя. Лицо самурая в последний раз осветила счастливая улыбка, прежде чем он положил голову на плечо друга и закрыл уставшие глаза. Бессонная ночь и утро сказались на Казухе, всегда любившем хорошо поспать, и уже через пару мгновений Томо услышал мирное сопение. Парень был уверен, что друг бы никогда не оставил его одного в таком неудобном положении — значит, самурай действительно был изнурен. Множество противоречивых мыслей и решений, смешанные эмоции, пугающие сокровенностью чувства и так правильно завершающий историю нежный секс. «После такого ему потребуется целая вечность отдыха». Томо приподнял друга с до сих пор крепко стоящего органа, заботливо кладя обмякшего Казуху на перенявший тепло их тел пол и укрывая его своим красным плащом. Он довольно быстро довёл самого себя до конца, живо представляя протяжно стонущего друга в ритм выверенным движениям правой руки. Другие фантазии теперь просто не шли в голову. Оргазм Томо длился намного меньше, но был ярче, сильнее, ещё нестерпимее, с зажимающую рот в последний раз за сегодня ладонью. «Позор, да и только… прямо как девственник». Томо обессиленно упал рядом с Казухой, собираясь оставшееся до полудня время провести в обнимку с мило фыркающим во сне другом. Но, когда тот единственный, чей голос сдерживал навязчивые мысли, погрузился в мир сновидений, тревога наконец поймала и заключила парня в свои тяжёлые цепи. Спать сразу перехотелось, поэтому Томо, чмокнув ронина в истерзанную мочку уха, встал и начал одеваться. «Что же не даёт мне покоя?» Он метавшимся взглядом окинул простирающуюся внизу таинственную страну. Парень часто обращался к ней, когда оказывался в отчаянии и не знал этому причины. Но сакуры уходили от ответа, молчали звенящие колокольчики в храме Наруками, увиливало от разговора и море, виновато плеща о берег потемневшей пеной. Томо и сам уже осознал, в чем дело. Его вывела на несмелую догадку та простая, но очень значимая для них обоих фраза Казухи. Восхитительный пейзаж Родины, лучше которого в королевстве было не найти, подтвердил эту печальную мысль окончательно. — Неужели я люблю тебя слишком сильно? Настолько, насколько уже не могу себе позволить? Теперь Инадзума не вызывала в сердце страстного желания отдать за неё свою жизнь. Он все ещё чувствовал искреннюю благодарность и преданность, вглядываясь в оживленные с приходом утра знакомые переулки и грозовые облака вдалеке, но… теперь у него появилось что-то важнее, чем идея протеста и война против самого Сёгуна. Это был Казуха. Он был человеком, поколебавшим его волю, заставившим сомневаться в своём решении. Эти чувства были новы для Томо, и он отрешённо присел рядом с сопящим самураем. Распутывая белые, взъерошенные волосы и прикасаясь губами к красной прядке, парень в последний раз спросил совета у мерно вздымающейся груди и подрагивающих век. Он передал всю свою судьбу в руки безмятежно спящего Казухи. — Должен ли я остаться с тобой? — вопрос прозвучал так тихо, что его не услышал даже он сам. Все вокруг уважительно замерло в ожидании смертельного приговора, а, быть может, и чуда. Казуха улыбнулся во сне. Светло, умиротворённо. Счастливо. Ответив этим на вопрос Томо лучше всяких слов. Засияли фиолетовые глаза, прошелестели пшеничные волосы. Переломилась тонкая соломинка в розовых губах.

***

Стоял ясный полдень, когда Казуха лениво открыл глаза. — Томо? Резко вскочив, он оглядел узкую террасу, не веря поначалу своему зрению и слуху. Как бы ему хотелось ошибиться… хотелось, чтобы друг с хохотом выпрыгнул из-за угла и напугал самурая до смерти. Но его нигде не было. — Томо..? — ослабевший голос тоскливо разрезал пространство, разбившись на испачканные тёмной кровью осколки. Казуха все понял. Он знал, какой выбор встал перед Томо, знал, что их любовь мешала ему: великой цели, безрассудной храбрости, надежде на светлое будущее для своего народа. Ещё один день вдвоём, и парень бы никогда не смог покинуть самурая, ни за какие щедрые блага для Инадзумы. Он бы прожил с ним до самой старости и умер, крепко сжимая руку Казухи в своей, смотря на него точно такими же влюблёнными глазами, как и в первый день их признания. Но этому не суждено было случиться. Ронин читал громкие мысли Томо, до сих пор парящие мелкой пылью в воздухе. Скоро они осядут на ярко-зелёную траву и крошечные белые цветы, а затем навечно затеряются в безмолвной земле. Томо ушёл от него, почувствовав свою слабость. Осознав, что скоро он уже не сможет яростно броситься в бой, ведь кленовый самурай стал ему дороже всех лживых убеждений. Любимая соломинка и мягкий шарф остались мяться в углу залитой солнцем террасы. Парень силой воображения перенесся вниз, к подножиям суровых зданий резиденции. Сейчас Томо наверняка вихрем спускался по лестнице, изящным движением перекладывая меч из одной руки в другую. Казуха медленно натянул на себя холодное кимоно. Больше ничего не чувствуя. Он даже и не думал останавливать друга, потому что безнадёжно верил ему. Застегнув пояс с позвякивающими красными листьями, парень высоко завязал хвостик, бессознательно копируя движения друга. Он на гнущихся ногах подошёл к ограждению, ощутив на нем ещё не остывшие следы прикосновений длинных пальцев. Казуха ясно видел перед собой взгляд фиолетовых глаз, в которых бушевала вечная гроза. Призрак Томо стоял перед ним, печально махая прозрачной рукой. Трепет листьев и морской прибой донёс до него, что пришла пора расставаний. — Прощай. Оглушительный удар молнии потряс воздух, на миг ослепив все живое своей несокрушимой силой. Лучик света померк. Звук последнего рваного вздоха гулким эхом облетел страну. Слеза упала на нежный лепесток сакуры.